Музей утраченных оттенков

𓂃🖌

      Прошла неделя. Неделя, за которую я успел снова возненавидеть каждый квадратный сантиметр своего лофта, проваляться в полубессознательной апатии и понять, что «успех» — это не финиш, а новый, более изощрённый вид старта. Он не даёт передышки, блядь. Он требует продолжения банкета, даже если тебя уже тошнит от запаха этой духовчёной яствы. Дарина, естественно, не дремала. Она ворвалась в мою берлогу в очередной раз, но не с пачкой контрактов, а с тем хищным, расчётливым огоньком в глазах, который предвещал либо новую золотую жилу, либо арт-хайджек. — Расслабься, не убивать пришла, — заявила она, сбрасывая на мой диван шубу ценой с маленькую иномарку. — Хотя идея, конечно, была. — Входи, располагайся, не стесняйся, — буркнул я, не отрываясь от попытки нарисовать на холсте каплю воды, которая получалась похожей на сперматозоид в депрессии. — Чё надо? Денег уже не хватает? Хочешь, я пару нервных срывов на поток поставлю? Могу оптом. — Остроумно, как всегда. Слушай сюда, — она устроилась напротив, закинув ногу на ногу. — Вы с Феликсом взорвали не то что потолок — крышу. Взрыв был такой, что осколки до сих пор падают на головы всем этим критикам-задротам. Они в ахуе. Они хотят продолжения. Нет, они требуют продолжения. У меня в животе ёкнуло что-то тяжёлое и холодное. — Продолжения чего? Моей личной драмы? Так я, вроде, всё ещё слепой. Могу для антуража пару новых фобий приобрести, если надо. — Не фобий, Марк, — её голос стал низким, убедительным. — Искусства. Твоего с ним союза. Вы — химическая реакция. Графика и звук. Мрак и Феликс. Тишина и её аудиопортрет. Это гениально, потому что это — не фейк. Это работает. И мы должны это умножить. Я положил уголь, вытер руки. Чувствовал себя лабораторной крысой, которой только что предложили новую, усложнённую версию лабиринта. — Говори, что у тебя на уме. И постарайся без слов «бренд» и «синергия», а то меня сейчас вырвет прямо на этот ебучий диван времён Брежнева. Она улыбнулась, довольная. — Новый проект. Совместный. Не выставка, а тотальная инсталляция. Где графика и звук не просто соседствуют, а переплетаются, зависят друг от друга. Где зритель не смотрит и слушает, а погружается в ваш общий мир. Твой чёрно-белый. Его цветной, но переведённый в вибрацию. Вы создаёте не арт-объекты. Вы создаёте среду. Новую реальность. Мозг тут же выдал мне картинку: тёмный зал, полный озадаченных пижонов, которые тычутся в мои рисунки, а из динамиков льётся какой-нибудь гул Феликса. Сценарий моего личного ада, версия 2.0. — Нет, — сказал я чётко, отворачиваясь к окну. — Я устал. Я выдохся, Дань. Я только что продал куски своей раздробленной психики по цене золота. Дай мне, блять, хотя бы пару месяцев, чтобы эти куски обратно в черепную коробку запихнуть. Дверь в мастерскую в этот момент открылась. Без стука. Вошёл он. Феликс. С двумя бумажными стаканчиками в руках и лицом, на котором читалась какая-то новая, электрическая зарядка. Он уже знал. Чёрт, он, наверное, знал ещё вчера. — Марк! Привет! Я принёс... — он увидел Дарину, замер, и его лицо осветилось той самой, солнечной, невыносимой улыбкой. — Дарина! Ты уже рассказала? — Только что начала уговаривать нашего угрюмого гения не ссать в ботинки от перспективы новой славы, — безжалостно констатировала она. Феликс поставил стаканчик с кофе мне на стол и повернулся к Дарине, весь — воплощение одержимости. — Это же гениально! Мы можем создать пространство, где мой звук будет не сопровождением, а архитектурой! Где линии Марка будут не просто рисунком, а картой, по которой движется звуковая волна! Это... — Это пиздец, — перебил я его, хватая стаканчик. Кофе был чёрный, обжигающий и горький. Как и всё в этой жизни. — Это новый виток ебли моих извилин на публике. Я не хочу. Я сказал. Наступила пауза. Дарина смотрела на меня, как тренер на подопытного, который отказывается прыгать в воду. Феликс — с каким-то детским, обалдевшим разочарованием. И тут Дарина сделала свой ход. Ход конём, покрытым сусальным золотом и пахнущим чистым, ничем не разбавленным, манипулятивным цинизмом. — Хорошо, — сказала она, разводя руками. — Ты устал. Я всё понимаю. Твоя травма, твоё право ныть в своём углу. Но. Она выдержала паузу, доставая из сумочки папку. — Но искусство не ждёт. А я — тем более. Поэтому предлагаю сделку. Взамен на ваше согласие на проект я покупаю вам неделю. Неделю полного, тотального, «всё включено» отпуска. В любом месте на планете. В пределах, конечно, разумного. Не Луна, но что-то атмосферное. Тёплое море, холодные горы, дикий лес — что хотите. Вдвоём. Чтобы...как бы это помягче...перезагрузить ваши творческие потоки и углубить профессиональный симбиоз. Она произнесла это с таким деловым видом, будто предлагала не отдых, а деловую командировку. Но суть была ясна. Взятка. Роскошная, щедрая, невозможная для отказа взятка. Я замер. Феликс аж подпрыгнул на месте. — Правда? Любое место? — в его голосе звенел восторг десятилетнего ребёнка, которому обещали Диснейленд. — В пределах бюджета, — кивнула Дарина, не сводя с меня глаз. — Но бюджет, скажу так, не стеснённый. Продажи с прошлой выставки позволяют немного...инвестировать в будущее. Она смотрела на меня, и в её взгляде читалось: «Ну, давай, сука, упирайся. Посмотрим, как долго ты продержишься против перспективы сбежать от всего этого со своим немцем на край света за мой счёт». А я...я чувствовал, как вся моя железобетонная решимость даёт трещину. Потому что это была не просто взятка. Это был побег. Легальный, оплаченный, красивый побег. Не в мой серый Петербург, а куда угодно. И не одному. А с ним. — И после этой...недели...мы обязаны начать этот ёбаный проект? — спросил я хрипло. — Не «обязаны». Вы будете полны вдохновения и новых идей, — поправила она, сладко улыбаясь. — И да, проект. Контракт, сроки, всё как у взрослых. А продажи, Марк... — она прищурилась. — Продажи будут умопомрачительными. Потому что это будет не просто искусство. Это будет легенда. История о двух безумцах, которые сбежали вдвоём на край света, чтобы вернуться и перевернуть мир. Пиар, который не купить ни за какие деньги. Феликс смотрел на меня. Его глаза горели. В них была не жажда славы или денег. Была жажда полёта. Новых впечатлений, новых звуков, новых красок для его безумной палитры. И, чёрт побери, я видел в них и другое — желание увезти меня. Вытащить из этой скорлупы, показать что-то ещё. Даже если я этого не увижу. — Ну что, Шилов? — Дарина подняла бровь. — Готов ли ты к небольшой, полностью оплаченной, творческой ретрите? Или ты и дальше будешь вылизывать свои раны здесь, в этом бетонном гробу, пока мир идёт дальше? Я закрыл глаза. Внутри шла гражданская война. Циник кричал, что это ловушка, что она просто покупает мою душу в рассрочку. Усталый затворник хныкал, что не хочет никуда ехать. А что-то маленькое, глупое и, видимо, окончательно спятившее...уже листало в голове картинки. Океан, которого я не увижу, но услышу. Горы, которых не увижу, но почувствую холод их вершин. И...его рядом. Без этих ебучих журналистов, кураторов, без всего этого пафоса. Просто...вдвоём. Я открыл глаза. Сначала посмотрел на Дарину. — Ты стерва первоклассная. Знаешь? — Это комплимент, — она кивнула. Потом я посмотрел на Феликса. На его замершее в ожидании лицо. — Ты...если выберешь что-то дурацкое вроде спа-курорта с йогой, я тебе в бассейн насру. Сразу говорю. Его лицо расплылось в такой широкой, ослепительной улыбке, что, кажется, в мастерской стало светлее. — Никакой йоги! — заверил он. — Что-то настоящее. С ветром. И шумом. И тишиной. Я вздохнул. Сдался. Капитулировал перед мощью взятки и собственным, подленьким, тайным желанием. — Ладно, — выдохнул я. — Говно вопрос. Но! — я ткнул пальцем в сторону Дарины. — Никаких скрытых камер. Никаких «случайных» встреч с папарацци. Никакого контента с этого отпуска. Это понятно? Иначе я весь этот проект утоплю в том самом тёплом море, вместе с твоими продюсерскими амбициями. Дарина сложила руки, как монахиня. — Клянусь своим портфолио. Никакого контента. Только вы, природа и...ваше творческое напряжение, — Её глаза хищно блеснули. — Договорились. Теперь, мальчики, решайте, куда маним корабль. Она встала, потянулась и направилась к выходу, оставив нас в мастерской — меня, Феликса и витающую в воздухе громадную, нереальную, слегка пугающую свободу. Дверь закрылась. Мы молчали. — Ну что, синестет, — наконец сказал я, глядя на его сияющее лицо. — Куда везешь слепого крота в его первый оплаченный побег? Только, блять, думай хорошенько. Он подошёл к окну, глядя на серое небо, будто уже видел за ним океаны и горы. — Я думаю нам нужно место, где тишина говорит громче любого звука, — сказал он задумчиво. — И где даже чёрно-белое кажется бесконечным. И в его словах, как всегда, не было намёка. Была лишь прямая, безумная, заразная уверенность. И я, чёрт побери, уже начинал в неё верить. Даже если это означало лететь прямиком в очередную, роскошно упакованную, неизвестность.

𓂃🖌

      Выбор места обернулся не стратегическими переговорами, а скорее сеансом экзорцизма, где моё мрачное, зашоренное упрямство пытались изгнать солнечной, немецкой одержимостью.       Мы сидели в моей мастерской, на полу, обложенные атласами, ноутбуком и распечатками из блогов «ТОП-10 мест, где душа обретает покой». Я предлагал только то, что соответствовало моей внутренней эстетике: исландские черные пляжи («графично, блять, лаконично, холодно, как в гробу»), заброшенные шахты в Уэльсе («индустриальный декаданс, полный теней и пиздеца»), или, на худой конец, какой-нибудь мрачный монастырь в Карпатах («тишина, камень, можно пострадать атмосферно»). Феликс же смотрел на это, как на личное оскорбление. — Марк, это же просто разные версии твоей мастерской! — воскликнул он, размахивая руками, как ветряная мельница. — Холодный камень, серое небо, уныние! Это не побег! Это — переезд! — А что, по-твоему, побег? — огрызнулся я. — Пальмы, кричащие попугаи и толпы жирных туристов в стрингах? Чтобы я, слепой, ещё и в акустический ад попал? Нет уж, увольте. — Не пальмы! — он схватил ноутбук и начал лихорадочно что-то искать. — Побег — это контраст! Это смена всего! Температуры, запахов, звукового ландшафта! Если ты не видишь цвет, нужно ударить по другим чувствам! Как скальпелем! — «Ударить скальпелем» — это про мой слух после твоих треков, — буркнул я, но заинтересовался. Он нашёл. И показал. Не картинку — он знал, что для меня это бесполезно. Он начал описывать. Своим корявым, но невероятно образным русским. — Представь: огромное, пустое пространство. Не плоское, а волнующееся. Как застывшее море из песка. Цвет — все оттенки охры, золота, ржавчины... — он увидел моё лицо и махнул рукой. — Ладно, не цвет. Фактура. Мелкий, почти жидкий песок под ногами. Крупные, выщербленные ветром скалы, которые на ощупь как старый пергамент. А воздух...он сухой, он пахнет пылью и далёкой грозой. И тишина...Марк, это другая тишина. Не городская, не лесная. Она огромная, круглая, как купол. И в ней слышно, как скрипят песчинки, уносимые ветром. И как бьётся твоё собственное сердце. Так громко, что кажется, его услышат за километр. Я сидел, слушая. Этот ебанутый поэт. Он продавал мне пустыню, как какой-нибудь шаман — видение. — И где этот райский песочный унитаз? — спросил я, стараясь, чтобы в голосе звучало презрение, а не проклятое любопытство. — Пустыня Вади-Рам. В Иордании, — торжествующе объявил он. — Бедуины, звёзды ночью — их, говорят, видно, как в планетарии. И можно жить в лагере, в шатрах. Никаких пятизвёздочных унитазов с джакузи. Мысль о жизни в шатре с Феликсом вызвала в моей голове целый каскад неловких и абсурдных картин. Где-то на третьей, где я пытаюсь найти выход из шатра в темноте и натыкаюсь на его спящую, полуголую тушу, я сдался. — Ладно. Пустыня. Но! — я поднял палец. — Только если там нет верблюжьих экскурсий, ночных плясок у костра с бубнами и прочей туристической мути. — Нет! — он засветился, как новогодняя гирлянда. — Только пустыня. Только шатёр. И...я слышал, там можно поехать в каньоны. Где эхо длится по десять секунд. Я хочу записать этот звук. Звук вечности. От этого пафоса у меня засвербело в зубах, но спорить уже не было сил. Идея нелепая, дерзкая и совершенно не похожая на всё, что я мог бы выбрать сам. Что, видимо, и было главным плюсом. — Договорились, — вздохнул я. — Готовь свою немецкую задницу к песку в самых неожиданных местах. И если ты хотя бы раз заикнёшься про «магию пустыни», я закопаю тебя там по шею и оставлю на растерзание шакалам.

𓂃🖌

      Следующие дни превратились в сумасшедший, абсурдный марафон подготовки, где моя роль сводилась к язвительному комментатору. Феликс, получив карт-бланш от Дарины, носился как угорелый. Он закупал снаряжение с серьёзностью первооткрывателя Южного полюса. — Марк, смотри! — он ворвался ко мне с какой-то высокотехнологичной тряпкой в руках. — Это футболка с серебряными нитями! Она отражает солнечные лучи и сохраняет прохладу! — Я, блять, и так не вижу солнца, — заметил я, не отрываясь от эскиза кактуса (тренировался перед поездкой). — Мне похуй, в чём потеть. В чёрном мешке или в серебряном скафандре. — Но это же технология! — он был искренне возмущён. — Моя лучшая технология — это тень и сигарета. Всё остальное от лукавого. Потом был спор про обувь. Он пытался вручить мне какие-то горные треккинговые ботинки с позвоночником из титана. — Я не собираюсь штурмовать Эверест, я собираюсь ходить по песку! — рявкнул я. — Мои обычные кеды справятся. — Но песок попадёт! — Пусть попадёт! Может, он набьётся туда так, что я наконец-то почувствую текстуру подошвой, а не просто серое месиво! Он сдался, глядя на мои потрёпанные кеды как на артефакт пещерного человека.       И вот вещи, наконец, блять, собраны в два рюкзака (я был категорически против чемоданов на колёсиках — «это не побег, а тур по санаториям»). Мы сидели в лофте, пили пиво. Наступила та самая, предотъездная, слегка дурацкая тишина. — Ты вообще когда-нибудь был в пустыне? — спросил я, разминая в пальцах банку. — Нет. Только видел фотографии. И слышал записи. Ветер там поёт по-особенному. На разных высотах — разная тональность. Как орган. Он говорил об этом с благоговением. А я думал о практическом пиздеце. О том, как буду шагать по этому самому песку, не видя ни горизонта, ни тени. Полностью зависимый от него. От его описаний, его руки, если оступлюсь. Это было страшнее любой выставки. — Слушай, Феликс, — сказал я, глядя в стену. — Если я там, в этой песочнице, начну нести хуйню...или просто впаду в ступор от всей этой...бесконечности...ты не пытайся меня «развеселить» или «вдохновить». Просто...дай потыкаться. Как слепому щенку. Понял? Он помолчал. — Понял. Но я всё равно буду рассказывать. Что вижу. Что слышу. Ты можешь посылать меня нахуй. Но я буду рассказывать. — Надоедливый ублюдок, — беззлобно констатировал я. — Да, — согласился он, и в его голосе прозвучала улыбка. — А ты — угрюмый засранец. Вместе мы — идеальные идиоты для такого путешествия. Мы чокнулись банками. Завтра — самолёт. Потом — другой мир. Мир без серого неба Питера. Мир, где все мои координаты — тактильные и слуховые. Мир, где моим проводником будет этот большой, пёстрый, безумный синестет. Я чувствовал лёгкую, подлую дрожь где-то под ложечкой. Не от страха. От чего-то другого. Похожего на предвкушение. На стартовую линию перед прыжком в неизвестность. «Вади-Рам, блять, — подумал я, закуривая. — Ну, держись. К тебе едут два еблана с рюкзаками. Одному нужен звук вечности. Другому...другому, похоже, просто уже некуда деваться. Кроме как к тебе».

𓂃🖌

      Перелёт и последующие мытарства ощущались как долгий, унизительный акт разборки и переупаковки моей личности. Сначала самолёт, где я сидел, зажатый между Феликсом (который, блять, весь полет щёлкал затвором на мыльницу и бормотал про «цветовые слои в облаках») и тучной дамой, пахнущей луком и безысходностью. Потом жара в Аммане, ударившая в лицо, как тряпкой, пропитанной раскалённым маслом. И, наконец, тот самый джип с бедуином-водителем, который нёс нас в пустыню по дороге, больше напоминающей трассу для испытания позвоночника на прочность. Я сидел, вцепившись в поручень, и думал лишь о том, чтобы мои внутренности не выплеснулись через уши. Феликс же, сволочь, висел пополам из окна, и его вопли тонули в рёве мотора и ветра: — Боже! Цвета! Они здесь другие! Как будто земля пропитана ржавчиной и огнём! И небо...оно не голубое, оно глубокое, как синие чернила! И контраст! Он режет глаза! — Можешь заткнуться про цвета, ради всего святого! — орал я ему в ответ. — Опиши лучше, куда, блять, мы едем, а то я чувствую себя мешком с картошкой в бетономешалке!       Внешний вид Феликса за время путешествия претерпел изменения. Его обычно аккуратно уложенные пепельные волосы теперь были взъерошены ветром и засалены дорогой. Дорогой серый пиджак сменился на практичную, песочного цвета рубашку с закатанными рукавами, открывшую его предплечья, покрытые светлым, почти золотистым загаром и веснушками. На носу красовалось дурацкое, но, видимо, необходимое пятно от солнцезащитного крема. Он выглядел не художником, а авантюристом, слегка потрёпанным, но невероятно живым. Его глаза, всегда ясные, теперь горели отражённым светом пустыни, и в них не было ни грамма усталости, только жадное, всепоглощающее любопытство. Я же, должно быть, напоминал приведение в дорогом чёрном. Моя новая кашемировая футболка уже была мокрой от пота, а идеальная трёхдневная щетина превратилась в потную, колючую массу. Солнцезащитные очки (специально купленные Дариной, стильные и бесполезные для меня) хоть как-то спасали от ослепительной белизны света, но не от ощущения полной дезориентации.       Джип, наконец, с плюхом остановился, подняв облако пыли, которое тут же въелось мне в нос и горло. Я выкарабкался наружу, едва не споткнувшись о камень, и замер. Тишина. Не та, городская, наполненная гулом. И не та, лесная, с шёпотом листьев. Это была тяжёлая, огромная, материальная тишина. Она давила на барабанные перепонки, заполняя собой всё пространство. И в этой тишине я услышал...собственное сердце. И дыхание Феликса рядом. — Ну? — его голос прозвучал приглушённо, почти благоговейно. — Что чувствуешь? — Чувствую, что если я сейчас не сяду, то рухну нахуй, — честно ответил я, шатаясь. Жара была не воздушной, а плотной, она обволакивала, как горячая влажная губка. А под ногами...не земля. Не асфальт. Что-то рыхлое, податливое, уходящее вниз. Песок. Я осторожно сделал шаг. Потом другой. Песок просыпался в кеды, щекоча стопы. Это было...ново. Непривычно. Дразняще. — Лагерь в двухстах метрах, — сказал Феликс, и его рука неожиданно легла мне на локоть, чтобы поддержать. Касание было простым, практичным, но от него по моей коже пробежал разряд. Не потому что эротично. А потому что это был первый якорь в этом безбрежном, невидимом море. Я не отдернул руку. — Веди, зрячий, — буркнул я. — Только не урони в какую-нибудь дыру. Мы пошли. Вернее, он шёл, а я семенил рядом, цепляясь взглядом (точнее, его отсутствием) за его силуэт, за звук его шагов по песку. Пространство вокруг было пугающе открытым. Не было стен, не было ориентиров. Только поток горячего воздуха и этот всепоглощающий простор, который я не видел, но ощущал кожей — как лёгкое давление на всё тело. Вот и лагерь. Несколько низких шатров цвета песка, общий шатер-столовая и...тишина, нарушаемая лишь потрескиванием чего-то на огне. Нас встретил хозяин, Ахмед. Его голос был низким, раскатистым, и даже я, не зная арабского, уловил в нём гостеприимство и спокойствие. Феликс заговорил с ним на ломаном английском, а я стоял, чувствуя себя абсолютным инвалидом. Не только слепым, но и глухонемым в этой среде. Наше жилище оказалось одним шатром на двоих. Войдя внутрь, я наконец смог выдохнуть. Здесь было темнее, прохладнее, пахло овечьей шерстью и специями. И было тесно. Две узкие кровати стояли в метре друг от друга. — Ну что, дом родной, — сказал Феликс, швыряя свой рюкзак на одну из кроватей. — Покажи свои художественные принадлежности. А я...я сейчас выйду, послушаю закат. Говорят, здесь он особенный. Он выскочил наружу, оставив меня одного в полумраке. Я сел на свою койку, снял кеды, вытряхнул из них прилипчивый песок. Потом лёг на спину и уставился в тёмный потолок из ткани. Реальность накрыла меня с новой силой. Я — в пустыне. В шатре. Со своим...с Феликсом. Всё это было настолько нелепо, что хотелось либо хохотать, либо рвать на себе волосы. Через некоторое время он вернулся. Я услышал, как он снимает обувь, как садится на свою кровать. Дышал он как-то возбуждённо. — И? — спросил я, не поворачиваясь. — Это...неописуемо, — прошептал он. — Солнце не садится, а тонет в песке. И когда оно касается горизонта...весь мир на секунду становится...алым. Потом пурпурным. Потом синим таким...тёмным, бархатным. И звук...звук уходящего света — это тихий свист. Как будто раскалённый металл окунают в воду где-то за горизонтом. Он говорил, а я лежал и представлял. Не цвета. А градации. От ослепительно-белого к тёмно-серому. А потом — к чёрному. И этот «свист»...Я прислушался. И правда, ветер снаружи завывал чуть по-другому, тонко, пронзительно. — Ладно, поэт, хватит, — я сел. — А как насчёт более приземлённых вещей? Например, где тут, простите, срать? Феликс рассмеялся, и этот смех в тесном шатре прозвучал громко и по-домашнему. — Снаружи, за тем большим камнем. Но будь осторожен со скорпионами. — Чё? — Шучу, шучу! Там отхожее место в другом шатре. Я тебя провожу. Вот так. Даже до сортира нужно идти с проводником. Унижение было полным. Но что-то внутри уже не кипело яростью, а лишь смиренно констатировало факт.       Когда мы вышли, ночь уже накрыла пустыню чёрным (для меня — глубоким, густым серым) одеялом. И тут я увидел их. Нет, не увидел. Почувствовал. Звёзды. Я не видел их сияния. Но я видел...нет, ощущал их присутствие. Тысячи крошечных, ледяных точек давления на темноту. Весь купол неба был усыпан этим невидимым, но осязаемым мерцанием. Я остановился как вкопанный. — Что? — тут же спросил Феликс. — Звёзды, — выдавил я. — Их...чертовски много. Он посмотрел на меня, потом на небо, и его лицо озарилось пониманием. — Да. Их больше, чем песка под ногами. И они не просто светят. Они звенят. Каждая — на своей высоте. Это как гигантский, космический камертон. Я стоял, задрав голову, пытаясь услышать то, что он слышит. И в какой-то момент мне показалось, что да, есть какой-то фоновый, сверхвысокий гул. Или это просто кровь шумела в ушах. Внезапно он взял меня за руку. Не за локоть. За руку. Его пальцы обхватили моё запястье, тёплые, шершавые, уверенные. — Пойдём, — сказал он тихо. — Я покажу тебе одну вещь. Там, за дюной. И я, не сопротивляясь, позволил ему вести себя в эту бархатную, звёздную темень. Его рука на моём запястье была не просто проводником. Она была связью. Единственной нитью, которая не давала мне раствориться в этом безграничном, невидимом пространстве. И в этой близости, вынужденной и внезапной, не было романтики. Была необходимость. Железная, простая, как закон физики. И пока мы шли, песок шуршал под ногами, звёзды «звенели» в его голове, а я просто шёл, чувствуя под пальцами его пульс и понимая, что эта поездка — уже не про искусство. Она про нечто более примитивное и страшное. Про выживание вдвоём в мире, где я — слеп, а он — слишком ярок. И, возможно, только так мы и можем существовать — как две половинки одного кривого, но целого компаса. А про сортир мы, конечно же, забыли.