Музей утраченных оттенков

𓂃🖌

      День как дерьмо.       Не спал. Ну то есть вообще. Пролежал до утра, уставившись в потолок, который в предрассветных сумерках был не чёрным, а каким-то грязно-сизым, как мои мысли. В голове, блять, как на заевшей плёнке, крутился один и тот же кадр: его затылок. Эти светлые, взъерошенные волосы в моих пальцах. Моё же собственное, охрипшее от стонов «глотай». И его глаза, поднятые на меня снизу — мокрые, выпученные, абсолютно безумные. И преданные. Чёрт, как собачьи.       Я ворочался, и простыня подо мной казалась шершавой, как наждачка. Каждая клетка кожи помнила его прикосновения. Не нежные — сильные, властные. А я… я разрешил. Больше того — требовал. Руководил процессом, как заправский пидор на съёмках порно. Тридцать лет, блять. Тридцать лет я был уверен, что мои предпочтения лежат строго в области мягкого, пахнущего духами и иногда злостью, женского тела. А тут — два метра немецких мускулов, шершавые ладони и эта… эта готовность на всё. На всё. Я сел на кровати, схватился за голову. Волосы всклокочены, лицо в щетине — в зеркале бы сейчас красовался классический портрет «мужчины в экзистенциальном кризисе с элементами похмелья от собственной сексуальной ориентации». Теперь я был не «Марк Шилов, художник-ахромат». Я был «Марк Шилов, художник-ахромат, которому сосет другой мужик, и это, сука, было ахуенно». В желудке скреблись кошки. От стыда? Или от возбуждения, которое никуда не делось и теперь тлело где-то в глубине, как непотушенный окурок? Хуй его знает. Я чувствовал себя так, будто меня раздели до гола и выставили на главной площади «Ткачей», а вместо таблички на шее висела распечатка моих вчерашних стонов. Кофе. Литров пять. И, может быть, лёгкая черепно-мозговая травма, чтобы забыть.

𓂃🖌

      «Ткачи» встретили меня своим обычным гробовым молчанием, нарушаемым только гулом вентиляции и запахом старой краски, пыли и страха перед дедлайном. Я втащился в свою мастерскую, хлопнул дверью и прислонился к ней спиной, как будто от кого-то отбивался. Тишина. Слава богу, он не принёс кофе. Не вломился с сияющей рожей и вопросом «Как спалось?». Хотя… чёрт, а вдруг вломится? Что я ему скажу? «Привет, спасибо за минет, извини, что чуть не сломал тебе глотку, давай как ни в чём не бывало»? Я плюхнулся за стол, уставился на пустой холст. Он смотрел на меня своим ослепительно-белым (ну, очень светло-серым) лицом, обвиняя в творческом и моральном банкротстве. «Рисуй, уёбок, — будто говорил холст. — Или продолжай вспоминать, как ты кончал в рот коллеге». Бля-я-я-я-дь. Я схватил уголь, ткнул в бумагу. Получилась клякса. Похоже на сперму. Я скомкал лист, швырнул в угол. Взял другой. Снова клякса. Более абстрактная. Не лучше. Внезапно за стеной послышались шаги. Тяжёлые, быстрые, знакомые. Сердце упало куда-то в сапоги, а потом выпрыгнуло обратно и заколотилось в сонной артерии. Шаги приблизились к моей двери… и прошли мимо. Я затаил дыхание, слушая. Скрип двери. Потом — ничего. Он внутри. В соседней комнате. Вот и всё.       Я просидел так, наверное, час, делая вид, что работаю, а на самом деле прислушиваясь к тишине из-за стены. Что он там делает? Это же не его мастерская. Слушает свои семплы с кем-то? Смотрит в потолок и вспоминает, как давился? Рисует в блокноте мой член в разрезе? Варианты были хуёвые. Наконец, я не выдержав, встал и вышел в коридор. Подошёл к двери соседней комнаты. Постоял. Поднял руку, чтобы постучать. Застыл. Стучать? И что сказать? «Извини за вчерашнее непотребство, давай выпьем кофе и забудем»? Или «Повторим?». Я, блять, Марк Шилов, а не герой ромкома. Я опустил руку. Развернулся. И в этот момент дверь открылась. Он стоял на пороге, и мы оказались в полуметре друг от друга. Врезаться носом в нос не вышло только потому, что он был на голову выше. Я отпрянул, как от оголённого провода. Феликс выглядел… не так. Обычно он нёсся по жизни, как ураган, растрёпанный и сияющий. Сейчас он был собран. Слишком собран. Волосы аккуратно зачёсаны назад, лицо выбрито до синевы на щеках (синевы, которую я, конечно, не видел, но знал, что она там есть). На нём была простая серая водолазка и тёмные джинсы. Он пах не красками и ветром, а каким-то строгим, древесным одеколоном. Как будто надел доспехи. Или пошёл на похороны. Нашего вчерашнего вечера, что ли? — Марк, — сказал он. Голос был ровным, без обычной искры. Почти официальным. — Феликс, — выдавил я, чувствуя, как горит лицо. — Чего? — Я… — он отвел взгляд куда-то за моё плечо, в пустой коридор. — Я хотел извиниться. За вчерашнее. У меня в голове что-то щёлкнуло. Не так. — Извиниться? — переспросил я, и мой голос прозвучал резче, чем хотелось. — За что? За то, что я тебя чуть не задушил своим хуем? Так это я должен извиняться. Он покачал головой, всё ещё не глядя на меня. — Нет. Я перешёл границы. Воспользовался моментом. Ты был уставший, раздражённый. Это было непрофессионально. И несправедливо по отношению к тебе. Я стоял и тупо смотрел на него. Этот огромный, сильный, безумный уродец, который вчера смотрел на меня с обожанием, сейчас стоял передо мной, как солдат, докладывающий о провале миссии. Он не видел в этом интимности. Не видел сближения. Он видел ошибку. Нарушение рабочих отношений. «Непрофессионально». Во мне что-то закипело. Не злость. Хуже. Обида. Глупая, детская, ебучая обида. — А, — сказал я, и моя улыбка была натянутой и ядовитой. — Понял. «Непрофессионально». Да, конечно. Чёрт, а я-то думал, мы просто два еблана, которые не могут держать руки при себе. А нет. Это у тебя, выходит, стратегическая ошибка. Он наконец посмотрел на меня. В его голубых (с-е-р-ы-х, блять, с-е-р-ы-х!) глазах было что-то потерянное, смущённое. Он не понял моего сарказма. Или понял, но не знал, как на него реагировать. — Я не хочу портить рабочий процесс, — произнёс он твёрдо, будто зачитывал мантру. — Проект важнее. Мы должны его закончить. Вот так. Проект важнее. Наша «правда», как он вчера говорил, оказалась менее важной, чем световая партитура для Дарины. Я чувствовал, как моя собственная, свежесклеенная идентичность снова даёт трещину. Только теперь по другим линиям. — Не парься, — буркнул я, отворачиваясь. — Ничего не испорчено. Работаем как работали. А вчера была техника безопасности. Сброс напряжения. Тоже часть рабочего процесса, если вдуматься. Так что всё в рамках, немец. Всё профессионально. Я произнёс это с такой ядовитой сладостью, что сам себя возненавидел. Но лучше ненавидеть себя, чем видеть, как он стоит тут, извиняется за лучшее (и самое позорное), что случилось со мной за последние три года. Он молчал. Я ждал, что он взорвётся. Скажет «Это было не так!». Возьмёт за плечи, встряхнет, поцелует, чтобы заткнуть мой ебучий рот. Но он просто кивнул. Один раз. Словно принимая мои условия. — Хорошо, — сказал он. — Тогда я пойду. У меня много работы. И он прошёл мимо меня, не касаясь, направляясь, наверное, к выходу или к Дане в офис. Его плечи в тонкой водолазке были напряжены, спина — прямая, как у солдата, идущего на расстрел. Я стоял, смотрел ему вслед, и во рту был вкус пепла. И медленно, очень медленно до меня начало доходить. Этот идиот. Этот большой, глупый, ранимый идиот. Он не отмазывался. Он не считал это ошибкой. Он испугался. Испугался, что вчерашнее сломает что-то между нами. Испугался моей реакции сегодня. Испугался, что я отвергну его, посчитаю извращенцем или, ещё хуже, пожалею о случившемся. И его защита — отступить. Спрятаться за «профессионализм». За рабочие отношения. Чтобы остаться рядом хоть в каком-то качестве. Даже если это качество — «коллега». Он предложил мне выбор в пустыне: уйти или остаться в развалинах. Я попросил дать время — он его дал. Но, видимо, он не думал, что я так быстро позволю. Я и сам, честно сказать, в шоке. До сих пор. И сегодня, увидев мое смятение, мой стыд (который он, видимо, принял за отвращение), он сам сделал выбор за нас. Он выбрал развалины. Потому что даже руины — это лучше, чем пустота. «Ну что ж, Шилов, — подумал я, глядя на его удаляющуюся спину. — Вот ты и получил. Самый преданный пёс на свете, а ты его пинком под дых встретил. Молодец. А теперь иди и разбирайся в этой ебучей куче дерьма, которую ты сам же и навалил». Я вернулся в мастерскую, сел и снова уставился в холст. На этот раз я увидел в его белизне не обвинение, а… поле битвы. Нашу. Глупую, нелепую, пахнущую спермой и страхом. И я, чёрт возьми, понял, что сдаваться не собираюсь. Не после всего. Не после пустыни, не после его губ на моих пальцах, не после того, как он, давясь, смотрел на меня снизу вверх. Работать так работать. Профессионально. Я схватил уголь, и на этот раз моя рука не дрожала. Она провела по бумаге яростную, чёрную, уверенную линию. Первую линию нашей новой, хрупкой, ебнутой реальности. Реальности, где мы — не любовники, не друзья, а два идиота в развалинах, которые теперь вынуждены эти развалины как-то обустроить. И я, блять, уже придумал, с чего начать. С кофе. Чёрного. Двух стаканчиков. И одного неловкого разговора. Потому что если этот немец думает, что отсидится в своей башне из «профессионализма», то он меня, сука, недооценил. Я три года жил в аду похуже. И не такие метели в ебало летели, как говорится. А тут всего-то — разобраться с чувствами. Ну или запить их. Второе, честно говоря, казалось проще. Но скучнее. А с Феликсом, как выяснилось, не бывает скучно. Даже когда больно. Даже когда стыдно. Особенно когда стыдно.

𓂃🖌

      Решил, блять, действовать по плану. Утром, едва открылась эта конченная кофейня на углу, где бариста с татуировкой «не буди во мне зверя» каждый раз путает мой «американо» с «рафом», я купил два стакана. Чёрного, крепкого, как мои заблуждения о собственной сексуальной ориентации. Нёс их в «Ткачи», чувствуя себя полным идиотом. Какая разница, что он сказал вчера? Я Марк Шилов, а не его подружка, которая после ссоры ждёт, когда он первый позвонит. Я и есть тот, кто «первый звонит». Только звонок у меня в руках был картонный и обжигал пальцы.       Его мастерская была пуста. Светился только монитор, заставленный абстрактными волнами. Я поставил стакан ему на стол, прямо на клавиатуру, и сел в его кресло. Оно было тёплым. Значит, недавно встал. И ушёл.       Я ждал. Курил у открытого окна, смотря на серый двор, где два таких же еблана, как мы, разгружали какие-то щиты для чужой выставки. Через полчаса услышал шаги. Тяжёлые, но не быстрые. Осторожные. Дверь открылась. Он замер на пороге, увидев меня. Вчерашняя броня из водолазки сменилась на что-то более привычное — старую толстовку с выгоревшим принтом какой-то немецкой группы и джинсы, запачканные краской у колена. Волосы снова были небрежно зачёсаны, на лице — тень щетины. Он выглядел уставшим, но человечным. Не солдатом. Просто человеком, который тоже не спал. — Ты, — сказал он. Без эмоций. Констатация. — Я, — подтвердил я, делая затяжку. — Принёс кофе. Твой остывает. Он вошёл, закрыл дверь. Не сел. Прислонился к столешнице, сложив руки на груди. Оборонительная поза. Меня это бесило. — Спасибо, — пробормотал он, глядя на стакан, но не трогая его. — Не за что. Думал, после вчерашнего… — я искал слова, — …после вчерашнего профессионализма, тебе может понадобиться кофеин, чтобы со мной работать. А то мало ли. Тошнить будет от одного вида. Он вздрогнул, будто я ударил его словом. Хорошо. Значит, живой. — Марк, пожалуйста, не надо, — тихо сказал он, закрыв глаза. — Не надо так. — А как надо, Феликс? — я встал, затушил окурок о подоконник. — Ты вчера отбарабанил речь про «границы» и «процесс», как будто мы с тобой на корпоративном тренинге потерпели фиаско. Мы же не хуй с пальцем, в конце концов! Мы… — я запнулся, потому что слова «целовались» и «я кончал тебе в рот» как-то не складывались в красивую фразу. — Мы что? — он открыл глаза, и в них было то самое, обидное понимание. — Что мы, Марк? Скажи. Вот сука. Он загнал меня в угол. Я ненавижу, когда меня загоняют в угол. Особенно когда я сам полез в этот угол, как идиот, с кофе и желанием всё починить. — Мы — два ебнутых художника, которые переспали! — выпалил я. — Ну или не совсем переспали, но близко к тому! И теперь ты строишь из себя жертву обстоятельств, а я должен чувствовать себя уёбком, который воспользовался твоей немецкой услужливостью! Его лицо исказилось. То ли от смеха, то ли от боли. — Usluzhlivost'? (Услужливость?) — переспросил он, коверкая слово. — Ты думаешь, это была услуга? — А что ещё? — я развёл руками. — Ты на коленях, я тебе чуть глотку не порвал. Похоже на неравный брак, если честно. Он оттолкнулся от стола и сделал шаг ко мне. Внезапно он казался огромным, заполнившим собой всё пространство мастерской. Его глаза потемнели. — Это не было услугой, — прошипел он, и его акцент стал гуще от напряжения. — Это был дар. Мой. И ты его принял. А потом ты смотришь на меня, как на дерьмо. И говоришь о «технике безопасности». Я отступил на шаг, наткнувшись на стол. — Я не смотрел на тебя как на дерьмо! Я… я просто не знал, что сказать! Мне тридцать лет, я в жизни не делал такого! А ты… ты сделал вид, что мы просто пролили кофе на важные бумаги! Ты отвернулся! — Потому что ты отвернулся первым! — он почти крикнул, и его голос сорвался. — Твоё лицо утром! Я видел тебя в коридоре! В нём был стыд! Ужас. И я подумал, что ты пожалел. Пожалел, что позволил мне это. Пожалел, что это был я. Вот. Бинго. Он выложил на стол мои карты, которые я даже сам себе не решался признать. Не то чтобы я жалел. Но да, было страшно. И стыдно. Но не от того, что это был он. А от силы этого. От потери контроля. От того, что моё тело кричало «да!», пока разум визжал «что за хуйня?!». Я молчал. А он стоял, тяжело дыша, его грудь вздымалась под толстой тканью толстовки. Руки были сжаты в кулаки. Он ждал. Ждал, что я скажу. И я понял, что если сейчас совру, отвернусь снова, сделаю очередную язвительную хуйню — он сломается. Не внешне. Внутри. И мы вернёмся в эти ебучие развалины, но уже как два призрака, которые просто бродят среди обломков, не видя друг друга. Я сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Он не отступил. Я поднял руку — медленно, давая ему время отшатнуться — и положил её ему на грудь. Ладонью на тёплую ткань, под которой билось его сердце. Часто-часто, как у птицы в клетке. — Я не жалел, — сказал я тихо, глядя не ему в глаза, а куда-то в область его ключицы. — Я испугался. Не тебя. Себя. Того… что со мной происходит. Мне три года мир был простым: чёрное, белое, боль, работа. А тут ты. Со своим цветным грохотом в голове и готовностью целовать мне руки. Ты всё усложнил, уёбок. Его кулаки разжались. Он накрыл мою руку своей. Его ладонь была горячей, шершавой. — Я не хотел пугать, — прошептал он. — Да пошло всё нахуй, хотел — не хотел, — я наконец посмотрел ему в лицо. — Ты уже напугал. До чёртиков. И теперь мне с этим жить. Или… не жить. Но второй вариант, как выяснилось, ещё хуже. Потому что когда ты вчера ушёл со своим «профессионализмом», я понял, что предпочитаю наш вчерашний пиздец. Даже со всеми этими… звуками. Он рассмеялся. Коротко, с надрывом. И потянул меня к себе. Не для поцелуя. Просто прижал, обхватив руками. Я уткнулся лицом в его толстовку. Пахло им — стиральным порошком, краской, кофе, стрессом. И чем-то ещё, неизменным, феликсовским. — Я тоже испугался, — сказал он мне в волосы. — Я думал, что разрушил всё. Что ты теперь будешь смотреть на меня и видеть только это. — А что я должен видеть? — я буркнул в ткань. — Ангела во плоти? Ты сосал мне хуй, Феликс. Это факт. Искусствоведческий, блять. Он снова рассмеялся, и его грудь затряслась под моей щекой. — И что нам теперь с этим фактом делать, профессор? Я оторвался от него, отступил, чтобы видеть его лицо. Серьёзное, уставшее, но с тёплыми искорками в уголках глаз. — А что мы делали всё это время? — пожал я плечами, возвращаясь к своему цинизму, как к родному дому. — Работаем. Создаём наше великое, ебучее искусство. Пьём кофе. А этот новый факт… — я махнул рукой, будто отмахиваясь от мухи, — … этот факт просто будет висеть в воздухе. Как запах. Иногда будем натыкаться на него. Может, даже… использовать в творческих целях. Для вдохновения. Он смотрел на меня, и по его лицу медленно расползалась улыбка. Не ослепительная, как в пустыне. Какая-то… сварливая. Как у меня. — Использовать для вдохновения? — переспросил он. — Это как? — Ну, — я почесал затылок, чувствуя, как сам себе рою яму. — Например, если я снова нарисую хуёво, ты можешь повторить вчерашний перформанс. В качестве мотивации. — Ага, — кивнул он, подбираясь ближе. — А если у меня не будет получаться звуковая волна, ты что сделаешь? Я задумался на секунду. — Буду стоять рядом и материться. Как обычно. Только, может, без штанов. Для концентрации. Он фыркнул, и в этот раз смех был настоящим, тёплым, пузырящимся. И я, блять, понял, что мы только что совершили невозможное. Мы не решили проблему. Мы не дали ей имя. Мы просто приручили её. Впустили в наш и так уже сумасшедший быт, как нового, слегка неприличного домочадца. Со своими правами и обязанностями. — Кофе остыл, — констатировал я, кивая на стаканы. — Не важно, — он взял свой, отхлебнул. Сморщился. — О, холодный и горький. Идеально. — Как наша жизнь, — буркнул я, но уже без желчи. С констатацией. Мы выпили холодный кофе стоя, среди мерцающих мониторов и недорисованных эскизов. Никаких поцелуев. Никаких объятий. Просто два мужика, которые только что договорились, что будут жить в одних развалинах, не делая вид, что их нет. И это было странно. Неудобно. Но чертовски честно. Потом он сел за компьютер, а я — на старый диван в углу, с блокнотом. Работа закипела. Вернее, её видимость. Потому что каждые пять минут я ловил его взгляд на себе. И он ловил мой. И мы быстро отводили глаза, но уголки губ у нас обоих дергались. От нервного смеха. От абсурда. От этого нового, дикого правила нашей игры. «Ну что ж, — подумал я, проводя в блокноте кривую, бессмысленную линию. — Добро пожаловать в новую реальность, Шилов. Где ты — не гей, не натурал, а просто мудак, который влюблён в другого мудака. И у вас есть общий проект, холодный кофе и негласное разрешение на взаимные непотребства в перерывах. Поздравляю. Ты достиг дна. И, кажется, оно тебе нравится». А за окном, блять, шёл дождь. Серый, питерский, бесконечный. Но сейчас он не казался таким унылым. Потому что внутри было тепло. Глупое, ебучее, неотёсанное тепло. И его источник сидел в трёх метрах от меня, сосредоточенно щурясь в экран и напевая что-то под нос. Что-то, наверное, цвета мокрого асфальта и надежды.

𓂃🖌

      Дарина вызвала к себе. Не сообщением, не звонком. Прислала гонца. Юную пиарщицу с личиком ангела и взглядом лагерного надзирателя, которая появилась в дверях моей мастерской и холодно сообщила: «Дарина Викторовна ждёт вас. Немедленно». «Немедленно» в мире Дарины означало «вчера». Я отложил уголь, которым пытался изобразить гул, и потопал за ней по коридорам. Феликс, как назло, куда-то смылся — то ли за оборудованием, то ли прятался от её гнева. Подлец.       Кабинет Дарины в «Ткачах» был не кабинетом, а полевой штаб-квартирой полководца перед решающей битвой. Стеклянные стены, уставленные мониторами, стол, заваленный макетами, образцами тканей и какими-то дикими цветными (ну, в моём случае — градационно-серыми) распечатками наших будущих афиш. И она сама. В центре бури. Дарина стояла у окна, спиной ко мне, в своём фирменном чёрном, которое на этот раз было в виде безупречно скроенного костюма-футляра. Каре лежало идеально, будто каждый волосок был приклеен на место. Она курила электронную сигарету, выпуская облако пара с запахом ментола и власти. — А, наш затворник почтил присутствием, — сказала она, не оборачиваясь. Голос был гладким, как лезвие. — Закрой дверь. И садись. Не на тот стул, дурак, на тот, что кожаный. Этот для важных клиентов. Я плюхнулся на указанный, который, видимо, и был для «неважных», но обязанных слушать. Она наконец повернулась. Её лицо было подчеркнуто безупречным макияжем, но под глазами — лёгкая тень. Даже она уставала. — Ну что, Шилов, — начала она, присаживаясь на край стола напротив меня. Её каблук, острый как стилет, покачивался в воздухе. — Отпуск закончился. Или, как я понимаю, он плавно перетёк в творческий экстаз нового типа. Я напрягся. Она знала. Конечно, знала. Эта ведьма знала всё. Возможно, в «Ткачах» висели скрытые камеры, транслирующие прямо в её айпад наши ночные посиделки. — Не знаю, о чём ты, — буркнул я, глядя мимо неё на график на стене, испещрённый красными (тёмно-серыми) дедлайнами. — О, не знаешь, — она сладко улыбнулась. — У тебя на шее, милый, синяк. Вернее, под подбородком. Как будто тебя кто-то долго и со вкусом пытался съесть, начиная с лица. Я машинально потёр шею. Чёрт. Он, конечно, кусал, сосал, целовал. Но я не думал, что остались следы. Я в зеркало то мельком смотрюсь. — Собака укусила, — выпалил я первое, что пришло в голову. — Двухметровая, немецкая, с художественным образованием? — она подняла бровь. — Слушай, я не социальная служба. Меня не волнует, что вы там делаете в перерывах между созданием шедевра. Меня волнует, что из-за ваших перерывов шедевр может не состояться. Феликс сегодня прислал мне три новых семпла. Все три звучат так, будто их записывали в предоргазмической икотке. Они гениальны. Но я не могу продавать искусство, помеченное мочой сексуального напряжения. По крайней мере, не всем клиентам. Я слушал, и мне хотелось провалиться сквозь этот кожаный стул. Она говорила об этом с таким же деловым спокойствием, с каким обсуждала бы стоимость акустических панелей. — Мы работаем, — процедил я. — Всё по графику. — По графику? — она встала, прошлась к своему монитору, ткнула в него длинным ногтем с чёрным лаком. — Твой последний эскиз для центральной стены, который должен был быть у меня вчера. Где он? Не в штанах у твоего немца, надеюсь. Я покраснел. Даже не видел этого, но почувствовал, как жар разливается по лицу. — Он в процессе. Не идёт. — Потому что твой процесс сейчас заключается в том, чтобы пялиться на Феликса, когда он наклоняется за упавшей ручкой, и тупить, — безжалостно констатировала она. — Я понимаю, новизна чувств, первый раз на мужчине и всё такое. Но, детка, собери свою ебучую голову в кулак. У нас скоро открытие. А вы ведёте себя как пара гормональных подростков, которым папа купил на двоих одну мастерскую. И кстати, если ещё раз увижу вас, работающих друг у друга в мастерских, я переведу Феликса работать в свой кабинет. Она подошла вплотную, нависла надо мной. От неё пахло дорогим парфюмом, холодным кофе и безупречным цинизмом. — Вот что, Марк. Твоя личная жизнь — твоё дело. Но мой проект — моё. И если вы оба не прекратите этот цирк и не начнёте работать, я вас обоих пошлю нахуй. Ты — обратно в свою чёрно-белую нору рисовать унылые пейзажи для провинциальных галерей. А его — депортирую обратно в Германию с пометкой «сексуально озабоченный синестет, не справился». Понял? Я смотрел на её лицо. На идеально подведённые глаза, в которых не было ни капли шутки. Она была серьёзна. Она вкладывала в нас деньги, репутацию, силы. И наша внезапная, нелепая, порочная связь угрожала этому. В её мире это было преступлением. — Понял, — хрипло сказал я. — Отлично, — она отступила, снова стала прежней, деловой. — Теперь по делу. У тебя есть 48 часов, чтобы принести мне законченный центральный эскиз. Феликс закончит основную звуковую дорожку к пятнице. В субботу у нас первая сборка инсталляции в том ангаре, что я арендовала. Вы там будете вдвоём. Без меня. И если к понедельнику я не увижу слаженной работы, а не взглядов, полных гейской похоти... — она сделала паузу, давая словам впитаться, — …то проект будет передан другим художникам. А вы сможете сосредоточиться исключительно на изучении анатомии друг друга. Вдали от моих глаз и контрактов. Угроза висела в воздухе, плотная и реальная. Она не блефовала. Она была Дарина. Она родилась, наверное, с уже готовым контрактом в одной руке и со скальпелем для его расторжения — в другой. — Я всё сделаю, — сказал я, вставая. Ноги были ватными. — Конечно, сделаешь, — она улыбнулась, и в этой улыбке было что-то почти материнское. Если мать — это палач с лицензией психоаналитика. — И, Марк? Поздравляю. С тем, что ты снова живешь. Только, ради бога, делай это тише. А то весь арт-мир скоро будет говорить не о твоей графике, а о том, как немецкий вундеркинд тебя трахает.       Я вышел из её кабинета, чувствуя себя так, будто меня пропустили через мясорубку, а потом собрали обратно, но забыли часть деталей. В коридоре, прислонившись к стене, стоял Феликс. Увидев меня, он выпрямился. На нём была та же толстовка, но теперь ещё и следы напряжения вокруг рта. Он, видимо, тоже уже получил свою порцию «мотивации». — Ну что? — спросил он тихо. — Всё, — я прошёл мимо него, не останавливаясь. — У нас 48 часов, чтобы перестать быть ебланами и начать быть гениями. Иначе она нас уволит. В смысле, уволит с проекта, из страны и, возможно, из жизни. Он догнал меня, шагая рядом. Его плечо почти касалось моего. — Что будем делать? — в его голосе не было паники. Был вызов. Я остановился, повернулся к нему. Смотрел на его лицо — загорелое, с морщинками у глаз от постоянного прищура, с этими ясными, безумными глазами. На губы, которые я теперь знал слишком хорошо. — Будем работать, — сказал я просто. — Ты — со своим гудением. Я — со своими каракулями. А всё остальное… — я махнул рукой, — …всё остальное отложим. В долгий ящик. Под замок. До лучших времён. Он медленно кивнул. Понимая. Принимая правила игры. — Хорошо, — сказал он. — Работать. Мы разошлись по своим мастерским. Не как раньше — с неловкостью и обидой. А как солдаты, получившие приказ. Врага у нас не было. Враг был внутри нас самих. Наше собственное, ёбаное, непредсказуемое чувство, которое могло похоронить всё, что мы начали строить. Я запер дверь, подошёл к холсту. Пустота по-прежнему смотрела на меня. Но теперь это был вызов. Не экзистенциальный. Профессиональный. Личный. Дарина поставила ультиматум. Феликс согласился на перемирие. Остался только я. И эта ебучая центральная стена, которая должна была стать осью всего нашего проекта. Осью нашей «правды». Я взял уголь. Самый толстый, самый чёрный. Сжал его так, что пальцы побелели. И ударил по бумаге. Не линией. Пятном. Глубоким, яростным, бесформенным. Как наш страх. Как наше желание. Как всё это дерьмо, в котором мы оказались. «Хорошо, — подумал я, глядя на рваный чёрный след. — Значит, так. Ты — не цвет. Ты — отсутствие. Ты — шум в моей голове. Ты — его дыхание у меня на шее. Ты — угроза Дарины. Ты — всё, что я не могу контролировать. Так будь этим. Будь этим чёрным провалом. А я… я попробую вокруг тебя что-нибудь построить». И работа пошла. Не как вдохновение. Как бой. Каждый штрих был ударом. По холсту. По собственному стыду. По этому нелепому, прекрасному, не вовремя пришедшему чувству. Я выкладывался так, будто от этого зависела жизнь. И, чёрт возьми, возможно, так оно и было. Жизнь того Марка, которым я стал. С немцем, с проектом, с этой ёбаной надеждой.