Музей утраченных оттенков

𓂃🖌

      Ангар, который арендовала Дарина, оказался не ангаром, а чёртовым собором индустриального пиздеца. Высоченный потолок, заляпанный чьей-то древней краской, бетонный пол, холодный как могильная плита, и гулкое эхо, от которого звенело в ушах. В центре этого царства запустения уже стояли наши с Феликсом детища — каркасы будущих стен, задрапированные брезентом. Рядом — ящики с оборудованием, колонки, какие-то провода. Пахло пылью, металлом и смертью всех наших нервных клеток.       Мы приехали раздельно. Как и договорились. «Профессионально». Я на такси, он — на своём арендованном убогом «фольксвагене», который напоминал консервную банку на колёсах. У него же куча денег. Где нормальная машина?       Когда я вошёл, он уже был там. Стоял у одной из колонн, изучая планшет с чертежами. На нём были рабочие штаны, заправленные в грубые ботинки, и старая чёрная футболка, обтягивающая его торс так, что было видно каждый рельеф мышц, каждое движение лопаток. Волосы он собрал в короткий, небрежный хвостик, но несколько светлых прядей выбивались, падая на загорелый (тёмно-серый) затылок. Он обернулся, услышав мои шаги. Лицо было сосредоточенным, деловым. — Марк. Всё готово к разгрузке. — Вижу, — буркнул я, скидывая куртку на ближайший ящик. — Давай, пока Дарина не примчалась с таймером и плёткой. Работа закипела. Вернее, начался ад. Мы таскали щиты, разворачивали холсты, крепили первые образцы графики к каркасам. Он — силой, я — язвительными комментариями. Физическая нагрузка, холод и общее напряжение делали своё дело. Тело горело, в голове стоял гул, а где-то глубоко внутри, под слоем усталости и раздражения, тлел тот самый, непогашенный, гребаный уголёк. Я ловил себя на том, что слежу за его движениями. За тем, как натягивается ткань футболки на его спине, когда он тянет трос. За каплями пота, скатывающимися по виску вниз, под воротник. За тем, как он облизывает пересохшие губы, концентрируясь. Он, чувствуя мой взгляд, иногда оборачивался. И в его глазах, обычно таких ясных, сейчас плавала та же самая, знакомая буря. Желание, приправленное усталостью и осознанием, что мы здесь одни. Огромное, пустое пространство, и только мы двое. А Дарина где-то далеко, со своими угрозами. После третьего часа работы, когда мы установили центральную стену и отступили, чтобы оценить масштаб пиздеца, я не выдержал. Мы стояли рядом, дыша как загнанные лошади, а я смотрел на его профиль, на напряжённую челюсть, на пульсирующую височную артерию. — Блядь, — выдохнул я, не в силах больше терпеть это молчаливое напряжение. Он повернул голову. — Что? — Всё. Всё блядь. Я три года жил как монах-отшельник, и мне было похуй. А теперь… — я жестом показал на него, на себя, на этот проклятый ангар, — …а теперь я тут, с тобой, и у меня, простите за подробности, стоит хуй колом. От усталости, от злости и от того, как ты, уёбок, этой дрелью орудуешь. Это ненормально. Он замер. Потом медленно, очень медленно, положил дрель на пол. Выпрямился во весь свой двухметровый рост. Его глаза потемнели. — У меня тоже, — сказал он тихо, но так, что слова прозвучали громче любого крика в этом гулком пространстве. — С самого утра. Каждый раз, когда ты наклоняешься, и твои джинсы натягиваются на… ну, ты понял. Мы стояли, смотря друг на друга, как два волка на границе территории. Воздух между нами стал густым, колючим, наэлектризованным. Все угрозы Дарины, все дедлайны, весь «профессионализм» — всё это испарилось, сожжённое более примитивной, более мощной силой. — Нахуй работу, — прохрипел я. — Да, — кивнул он. И мы двинулись навстречу. Не бросились. Пошли. Медленно, целенаправленно, как два снаряда на встречных курсах. Когда между нами остался шаг, он протянул руку и схватил меня за шиворот футболки. Рванул на себя. Наши рты столкнулись. Это не был поцелуй. Это было нападение. Голодное, злое, отчаянное. Мы вгрызались друг в друга, зубы стучали, губы расплющивались. Его руки вцепились мне в волосы, мои — в его талию, под футболку, нащупывая горячую, влажную от пота кожу. Я оттолкнул его к ближайшей стене — к той самой, центральной, на которую мы только что крепили холст. Он ударился спиной, и эхо гулко разнеслось по ангару. — Тише, — прошипел он, но сам сорвал с меня футболку через голову. Холодный воздух ударил по коже, но тут же был сожжён теплом его ладоней. Он прижал меня к себе, и я почувствовал его жесткое, непокорное возбуждение через слои ткани. — Сам тише, — я вырвался, опустился на колени перед ним. Мои пальцы дрожали, расстёгивая его пояс, пуговицу, молнию на штанах. Он закинул голову на стену, когда я залез рукой внутрь и обхватил его член. Горячий, тяжёлый, пульсирующий в моей ладони. Я услышал его сдавленный стон. — Марк… verdammt… (черт…) — Заткнись, — приказал я и, не откладывая дело в долгий ящик, прижался губами к кончику. Он вздрогнул всем телом. Его пальцы впились мне в плечи. Я не стал церемониться. Я взял его в рот сразу, глубоко, насколько мог, давясь, но не отступая. Соль, пот, его чистый, мускусный вкус заполнили всё. Он застонал, длинно и низко, и его бёдра дёрнулись вперёд, проталкиваясь ещё глубже в моё горло. Я давился, слёзы наворачивались на глаза, но я не останавливался. Я сосал его с яростью, с отчаянием, с той самой злостью, что копилась все эти дни запретов. Моя рука работала у основания, ладонь скользила по мокрой коже в такт движениям головы. Звуки были громкими, мокрыми, неприличными. Чавканье, хлюпанье, его прерывистые немецкие ругательства, перемешанные с моим именем. — Да… именно так… не останавливайся… Я посмотрел на него снизу вверх. Его лицо было искажено наслаждением, глаза закатились, губы приоткрыты. Он посмотрел на меня, и в его взгляде была не только страсть, но и что-то вроде благоговейного ужаса. Не ожидал, что я встану на колени и начну сосать? Да, я, блять, тоже. Я ускорил темп, давая ему понять, кто сейчас главный в этом ебучем ангаре. Моя свободная рука полезла в свои джинсы, к собственному члену, который бился в нетерпении. — Кончай, — приказал я, оторвавшись на секунду. Мои губы были мокрыми, распухшими. — Кончай, пока я сам не разрядился просто от вида твоей рожи. Он застонал, его тело напряглось, как тетива. Его пальцы впились мне в волосы, притягивая снова к себе. — В твой рот… пожалуйста, — выдохнул он умоляюще, почти молитвенно. И я позволил. Снова взял его в рот, и в этот раз, когда он с криком, больше похожим на рык, кончил, я сглотнул. Всё. Горько, солёно, по-настоящему. Это был акт не просто секса. Это была капитуляция. Его — перед наслаждением. Моя — перед тем фактом, что я хочу этого. Хочу его. И что мне понравилось сосать хуй. Он сполз по стене, опускаясь на пол, тяжело дыша. Я остался на коленях, вытирая рот тыльной стороной ладони. Тело дрожало от возбуждения и адреналина. Я всё ещё был неудовлетворён, мой член болезненно пульсировал в сжатой ладони. Он это увидел. Его глаза, затуманенные, сфокусировались на моей руке в штанах. Без слов он потянулся, отодвинул мою руку и заменил её своей. Его пальцы, тёплые и уверенные, обхватили меня. — Моя очередь, — прошептал он хрипло. И начал. Не так, как я — яростно и жадно. А медленно, почти исследовательски. Его рука двигалась по моему стволу, большой палец натирал чувствительную головку, собирая капли смазки. Я закинул голову, упёршись затылком в холодный бетон стены, и застонал. — Феликс, вот… да… сожми сильнее, — я бормотал, уже не стесняясь. Мои бёдра сами двигались навстречу его ритму. Он наклонился и прижался губами к моему животу, прямо над лобковой костью. Его язык обводил контуры мышц, скользил ниже, к основанию члена, но не брал в рот. Он дразнил. И это сводило с ума. — Не издевайся, сука, — выдохнул я. Он посмотрел на меня, и в его глазах блеснула озорная искра. — Пожалуйста? — спросил он, и его горячее дыхание обожгло мою кожу. — Я сказал… — я не закончил, потому что он наконец взял меня в рот. Неглубоко, только головку, облизывая и посасывая с таким сладострастным вниманием, что у меня потемнело в глазах. Его рука продолжала работать у основания, создавая безумное, двойное ощущение. Я вцепился пальцами в его волосы, в этот дурацкий хвостик, и подтянул его ближе. — Глотай, — простонал я. — Давай, как я тебя. Всё до капли. И он послушался. Расслабил горло, принял глубже. Я чувствовал, как его язык выписывает круги, как его щёки втягиваются. Это было слишком. Волна накатила стремительно, сокрушительно. Я выругался на самом похабном русском, какой знал, и кончил ему в глотку. Он сглотнул, кашлянул, но не отпустил, пока последние спазмы не прошли. Потом он оторвался, вытер рот. Мы сидели на холодном бетонном полу, прислонившись к нашей центральной стене, дыша как паровозы. Воздух пах сексом, потом и пылью. Мысли были пусты. Осталось только это — тяжёлое, животное удовлетворение и тишина, нарушаемая только нашим дыханием. Я посмотрел на него. На его разгорячённое лицо, на распухшие губы, на сияющие глаза. Он посмотрел на меня и хрипло рассмеялся. — Итак… — сказал он. — Это было… продуктивно. Я фыркнул и потянулся за своей футболкой, валявшейся рядом. — Продуктивнее, чем вешать эти чёртовы щиты. Теперь, по крайней мере, есть чем объяснить запах в ангаре. Он встал, протянул руку, чтобы помочь мне подняться. Я взял её. Его ладонь была тёплой и влажной. — Дарина убьёт нас, если узнает, — сказал я, натягивая футболку. — Пусть попробует, — он улыбнулся той самой, бесшабашной улыбкой, которая впервые ворвалась в мою жизнь. — У нас теперь есть общий секрет. И общее искусство. Я посмотрел на центральную стену, на которой теперь, помимо наших эскизов, вероятно, остались следы от наших спин. И странное дело — после всего этого безумия, после всей этой животной, неприкрытой близости, я смотрел на нашу работу иначе. Она не казалась больше тяжёлым долгом или угрозой. Она казалась… следствием. Естественным продолжением того, что было между нами. Грязного, честного, живого. «Ну что ж, — подумал я, подбирая с пола инструменты. — Похоже, наш «профессионализм» теперь включает в себя перерывы на взаимные минеты. Поздравляю себя с новым этапом карьерного роста». А Феликс уже деловито проверял крепления на стене, будто ничего и не было. Только уголки его губ всё ещё были приподняты в лёгкой, довольной улыбке. И в этой улыбке читалось одно: игра только начинается. И правила мы пишем сами.

𓂃🖌

      Мы вернулись в «Ткачи» на двух разных машинах, как два вора после удачного дела. Ангар заперли, а наши тела и головы гудели от усталости, адреналина и этой гребаной близости, которая, вместо того чтобы удовлетвориться, казалось, только разожглась сильнее.       Моя мастерская встретила нас знакомым запахом угля, пыли и одиночества, которое теперь казалось чем-то из прошлой жизни. Я плюхнулся на диван, собираясь просто вырубиться, но дверь скрипнула, и вошёл он. Феликс. Без куртки, в той же залатанной тёмной футболке, запачканной пылью ангара. Волосы, выбившиеся из хвоста, висели прядями вокруг загорелого лица. Он выглядел измотанным, но глаза горели каким-то тёмным, настойчивым огнём. Он закрыл дверь на ключ. Щёлчок замка прозвучал громко, как выстрел. — Дарины нет, — сказал он тихо, глядя на меня. Его голос был хриплым от напряжения. — Я видел, как её машина уехала. Я сидел, чувствуя, как по спине пробегает холодок. Не от страха. От предчувствия. Этот взгляд… Я видел его раньше. В пустыне, когда он смотрел на звёзды. Только сейчас он смотрел на меня. — И что? — пробормотал я, делая вид, что разминаю затекшую шею. — Хочешь, чтобы я тебе поставил печать «работа сдана»? Иди домой, немец, выспись. Но он уже шёл ко мне. Не быстро. Медленно, целенаправленно, как хищник, уверенный в своей добыче. Он остановился передо мной, встал между моих расставленных ног. Его пальцы коснулись моего лица, провели по щеке, по щетине. — Марк, — прошептал он, и его губы прикоснулись к моей шее, прямо под ухом. Тёплые, влажные. Я вздрогнул. — Я хочу… — Чего хочешь? — я попытался отстраниться, но его рука легла мне на плечо, мягко, но неотвратимо прижимая к спинке дивана. — Сосать тебя. Чувствовать твой вкус. Видеть, как ты кончаешь. Мне мало, хочу ещё, — его губы скользнули ниже, по ключице, к яремной впадине. Каждое прикосновение оставляло за собой горячий, влажный след. — Я хочу больше. Я хочу войти в тебя. Чувствовать, как ты сжимаешься вокруг меня. Хочу трахнуть тебя на твоем рабочем столе. Хочу… — он оторвался, посмотрел мне прямо в глаза, и в его взгляде была такая голая, животная жажда, что у меня перехватило дыхание. — …хочу сделать тебя своим. Окончательно. Слова, как раскалённые гвозди, вонзились в мозг. «Войти в тебя». «Трахнуть». «Своим». Всё внутри мгновенно сжалось. Не от возбуждения — хотя и оно, предательское, зашевелилось где-то внизу. От паники. Чистой, первобытной. Сосать — это одно. Это был контроль. Я принимал. Я управлял. А вот это… это означало отдаться. Полностью. Пустить его внутрь себя. Туда. Идея казалась чужеродной, противоестественной, пугающей. — Ты… с ума сошёл, — выдавил я, и мой голос прозвучал выше обычного. — Ты чего, порно насмотрелся? Это же… это же больно, блять. Я не… я не подготовлен для такого цирка. Я говорил, пытаясь отгородиться стеной цинизма и прагматизма, но он видел. Видел мой страх. И вместо того чтобы отступить, его глаза смягчились. Понимающе. Но не сдались. — Я знаю, — прошептал он, целуя уголок моего рта. — Я знаю, что страшно. И да, это может быть больно. Если не подготовиться. Если делать грубо, — его рука скользнула с моего плеча вниз, по груди, к животу, и ладонь лёгким, но твёрдым нажатием прижала меня к дивану в области таза. Я почувствовал, как дрогнул под его прикосновением. — Но я не буду грубым. Не сейчас. Не с тобой. — Тогда… чего ты хочешь? — спросил я, чувствуя, как теряю почву под ногами. Его ладонь была шершавой и горячей даже через ткань джинсов. — Я хочу показать тебе. Часть. Без боли, — его голос стал низким, убедительным, почти гипнотическим. — Ты доверяешь мне? Чёртов психолог. Он задавал правильные вопросы, выбивая почву из-под моих обычных защит. Доверял ли я ему? После пустыни? После ангара? После того, как он глотал меня, смотря в глаза? — Не знаю, — честно пробормотал я. Он тихо рассмеялся, и его дыхание смешалось с моим. — Лжешь. Но ничего. Я докажу. И прежде чем я успел что-то возразить, он взял меня за плечи, повернул и мягко, но решительно поднял с дивана. Я оказался спиной к нему. Он прижал меня к краю моего рабочего стола, заваленного бумагами, углём, чашками. — Феликс… — начал я протестовать, но он уже прогибал меня вперёд, упирая мои ладони в холодную столешницу. — Тихо, — прошептал он мне в ухо, и его губы коснулись мочки. Я вздрогнул. — Я просто потрусь. Пожалуйста. Только это. Его руки легли мне на бёдра, большие пальцы вцепились в пояс. Я услышал, как расстёгивается ремень, как открывается молния моих джинсов. Холодный воздух коснулся кожи поясницы, а затем его ладони, тёплые и шершавые, залезли под ткань боксёров и джинс, резко стянув всё до середины. Я ахнул от неожиданности и от этого внезапного чувства обнажённости, уязвимости. Я был прогнут над своим рабочим столом, с голой задницей, выставленной на него. — Блядь… — выдохнул я, чувствуя, как по всему телу побежали мурашки стыда и дикого, запретного возбуждения. — Красиво, — услышал я его сдавленный голос. Его руки легли на мои ягодицы, нежно, почти с почтением, а потом сжали. Большими пальцами он раздвинул их. Холодный воздух коснулся самого интимного места, и я вздрогнул, пытаясь выпрямиться. — Стой… — Тише, — он прижал меня сильнее к столу своим весом. Я услышал звук — он расстёгивал свою собственную ширинку. Потом почувствовал. Его возбуждённый, горячий член лёг между моих ягодиц, прямо в ложбинку. Он был огромным, твёрдым, пульсирующим. Мы оба застонали одновременно — он от наслаждения, я от шока и от того, как это… правильно. Как его форма идеально легла в это пространство. — Вот так, — прошептал он, начиная медленно двигаться. Его член скользил по моей коже, между ягодиц, слегка задевая то самое, тайное, пугливое место. Каждое такое касание заставляло меня вздрагивать и издавать какой-то сдавленный звук — не то стон, не то всхлип. — Ты чувствуешь? Вот этого. Только этого я хочу сейчас. Просто чувствовать тебя. Он ускорил движения. Трение становилось влажным — от его смазки, от моего пота. Звук был похабным, громким в тишине мастерской: влажное шуршание кожи о кожу, его тяжёлое дыхание у моего уха, мои собственные прерывистые стоны. Он держал меня крепко, одной рукой за бедро, другой вцепившись в мои волосы, не больно, но твёрдо, контролируя каждый мой вздрог. — Марк… ты такой тёплый… — он бормотал что-то на ломаном русском и немецком. Его губы прилипли к моей шее, он кусал и засасывал кожу, оставляя новые метки. Я был потерян. Мир сузился до этих ощущений: его грудь, прижатая к моей спине, его член, горячий и настойчивый между моих ягодиц, его голос, хриплый и полный желания. Страх не ушёл, но он смешался с чем-то другим. С доверием. С возбуждением, которое выжигало всё на своём пути. Моё собственное тело ответило ему — мой член был твёрдым, как камень, и бился о нижнюю часть столешницы в такт его толчкам. — Да… вот так… — я застонал, уже не в силах сдерживаться. Это было грязно, унизительно и невероятно. Его движения стали резче, он уже не просто терся, а почти входил, силой трения стимулируя то самое место снаружи, и от этого по всему моему телу пробегали разряды безумного, незнакомого удовольствия. — Я кончаю… — выдохнул он, и его тело напряглось, прижимая меня к столу. Его движения стали судорожными, глубокими. Я почувствовал, как между моих ягодиц становится горячо и скользко — он кончил, разрядившись на мою кожу, на мою спину. Волна его наслаждения, его полная потеря контроля, стали последней каплей. Собственный оргазм накрыл меня волной, такой сильной, что я вскрикнул, впиваясь пальцами в дерево стола. Конвульсии прокатились по телу, выжимая из меня всё, оставляя только пустоту и оглушительный гул в ушах. Мы замерли. Он, тяжело дыша, всё ещё прижимал меня к столу. Я лежал, не в силах пошевелиться, чувствуя, как его семя медленно стекает по моей коже. Запах секса, пота и страха висел в воздухе, густой и непоколебимый. Он медленно отпустил меня. Его руки, дрожащие теперь, легли мне на плечи. — Вот, — прошептал он хрипло. — Вот так. Без боли. Я не мог говорить. Просто кивнул, уткнувшись лбом в холодное дерево. Всё тело дрожало мелкой дрожью — от спазмов, от шока, от этой новой, невероятной близости. Он отошёл, и я услышал, как он поправляет одежду. Потом его руки снова коснулись меня — на этот раз с влажной салфеткой. Он осторожно, с нежностью вытирал меня. Этот простой, заботливый жест добил меня окончательно. Когда он закончил, я наконец смог выпрямиться и повернуться к нему. Штаны всё ещё были спущены. Я смотрел на его лицо — разгорячённое, сияющее, с абсолютной, немой преданностью в глазах. — Ну что, — хрипло сказал я, пытаясь вернуть хоть тень своего обычного тона. — Потёрся. Доволен? Он улыбнулся, и в этой улыбке была вся его безумная вселенная. — Очень. Но это только начало, Марк. Только самое начало. И я, глядя на него, понимал, что он прав. Ангар был прелюдией. Это — первая глава. А впереди… впереди была вся книга. И я, блять, уже не мог от неё оторваться. Даже если она обещала быть болезненной, странной и абсолютно, окончательно неправильной. Потому что правильное — это было скучно. А с ним — не было.

𓂃🖌

      Голова гудела, как улей разъярённых пчёл. Не от похмелья — от осознания. Вчерашнее… Эту хуйню уже никак нельзя было списать на «минет по дружбе» или «сброс напряжения». Это было что-то другое. Что-то, где я оказался с голой жопой, прижатый к столу, пока немецкий уродец терся об меня, как кот о ножку дивана. И самое пиздецовое — мне понравилось. Прям до мурашек, до крика, до потери пульса.       И теперь сижу в своей мастерской, в десять утра воскресенья, когда все нормальные люди либо спят, либо идут в церковь каяться в грехах. А я? А я, блять, сижу за ноутбуком, который купил для «рабочих нужд» и до сегодняшнего дня использовал только для просмотра YouTube про то, как смешивать тушь. И что же я ищу? Я ищу, как два мужика трахаются. Ну, не трахаются. Как они… готовятся. Гугл. «Гей секс для начинающих». Сука, даже написать-то стыдно. Бросил взгляд на дверь, будто Дарина могла материализоваться из воздуха со словами «Ну что, наш художник расширяет горизонты?». Первая же ссылка — какой-то розовый портал с кучей рекламы лубрикантов. Я щёлкнул, чувствуя себя последним извращенцем. На экране — статья. «Основы анального секса для принимающего партнёра». «Принимающего». Вот это пиздец. Значит, я — принимающий. Звучит как диагноз. Или должность. «Марк Шилов, художник, ахромат, принимающий». Я вчитался. «Расслабление», «предварительная стимуляция», «обильная смазка», «постепенное введение». Картинок, к счастью, не было — только текстовые описания. От которых становилось то жарко, то холодно. «Поза на боку считается одной из наименее травматичных…» «Не торопите партнёра, важно его комфортное состояние…» Комфортное состояние. Ага. Когда тебе в жопу собираются засунуть хуй размером с добрую сардельку. Очень комфортно. Я откинулся на спинку стула, уставившись в потолок. В голове, как в плохом кино, проигрывались кадры. Его лицо, искажённое желанием. Его руки, державшие меня. Его голос: «Я хочу войти в тебя». И мой собственный, предательский стон в ответ. Что делать-то, блять? Сказать ему «Окей, давай, но по инструкции из интернета»? Это же позор на всю оставшуюся, и так уже не самую приятную, жизнь. Дверь скрипнула. Я аж подпрыгнул, швырнув ноутбук на диван, как будто это была пачка наркоты. В дверях стоял он. Феликс. В простой светлой футболке и трениках, волосы влажные, будто только из душа. На лице — та же усталость, что и у меня, но в глазах — не смущение, а какая-то тёплая, спокойная уверенность. В руках он нёс два стаканчика и бумажный пакет. — Привет, — сказал он, как ни в чём не бывало. — Я думал, ты, может, голодный. Принёс круассаны. И кофе. Он вошёл, поставил кружки на стол, вытащил из пакета ещё тёплые, маслянистые булочки. Запах сливочный, сладкий заполнил мастерскую, вытесняя призрачный запах вчерашнего секса и моего стыда. Я сидел, как истукан, и смотрел на него. На его спокойные движения, на то, как он отламывает кусок круассана и отправляет в рот. Он жевал, смотрел на меня, и уголки его губ дрогнули. — Ты что-то изучал? — кивнул он в сторону дивана, где валялся мой ноут с открытой вкладкой «Lubricant: water-based vs silicone-based». Сука. Забыл закрыть. — Нет, — буркнул я, отводя взгляд. — Так, ерунда. Для проекта. Он фыркнул, подошёл ко мне, остановился так близко, что я почувствовал исходящее от него тепло и запах чистого тела, мыла и того самого Феликса. — Для нашего проекта? — уточнил он, и в его голосе зазвучала лёгкая, едва уловимая насмешка. — Хочешь, чтобы я использовал силиконовую смазку для звукоизоляции? Это интересная идея. — Заткнись, — пробормотал я, чувствуя, как горит лицо. — Просто… интересно стало. Что и как. Ты же… ты же сказал, что это может быть больно. Он сел на край стола рядом со мной, взял мою руку в свою. Его пальцы были тёплыми, шершавыми. Он переплел их с моими. — Да. Может. Если делать неправильно. Как и многое в жизни, — он посмотрел на меня серьёзно. — Ты напуган? Я хотел соврать. Сказать «да пошёл ты, я вообще не про это». Но вчерашнее, эта дикая близость, стирала все привычные защитные слои. — Да, блять, напуган, — выдохнул я, смотря на наши сплетённые руки. Его — большие, с мозолями от инструментов и скалолазания. Мои — тонкие, испачканные вечным углём. — Я же не… не для этого рождён, понимаешь? У меня там, в плане устройства, всё заточено под другой сценарий. А тут ты со своим планом «войти и сделать своим». У меня в голове не укладывается, как это вообще работает. Он молча слушал, не перебивая. Потом поднял нашу сцепку и поцеловал мои костяшки. Просто. Без пафоса. — Я знаю. И я не буду ничего делать, если ты не захочешь. Вчера было достаточно. Больше, чем достаточно, — он сделал паузу, подбирая слова. — Но если ты захочешь… я научу. Медленно. Без боли. Я же не зверь. «Научу». От этого слова стало одновременно страшнее и… спокойнее. Не «сделаю». «Научу». Как будто это навык. Как рисование. Или скалолазание. Хуёвое сравнение, но мозг ухватился за него. — А ты… — я сглотнул, — …ты умеешь? В смысле… с другими? Он покачал головой. — Нет. Только с тобой. Всё, что я знаю — это теория. И моё желание. С тобой. Теория. Значит, он тоже гуглил. Мысль о том, что этот двухметровый уверенный в себе мужик где-то в своей комнате изучал, «как правильно трахнуть другого мужика, чтобы не навредить», была одновременно дурацкой и чертовски трогательной. — Ладно, — сказал я, выдергивая руку и хватая кружку с кофе. Обжигающая горечь вернула ощущение реальности. — Теория — это хорошо. А на практике… посмотрим. Он улыбнулся, и в этой улыбке была бездна нежности и обещания. — Хорошо. Посмотрим. А сейчас — ешь круассан. Потому что если ты не поешь, у тебя опять начнёт дёргаться глаз. Я заставил себя улыбнуться в ответ. Хреново, криво, но получилось. Мы сидели в моей мастерской, ели круассаны, и обсуждали не графику и звук, а потенциальный анальный секс, как будто это была очередная задача по монтажу инсталляции. И в этом был свой, ёбаный, сюрреалистичный покой. А на диване, отвернувшись экраном, лежал мой ноутбук — немой свидетель моего утреннего просветления. «Принимающая сторона». Чёрт. Похоже, мне предстоит освоить ещё один новый навык. И, кажется, учитель у меня уже есть. Слишком уж старательный, слишком уж терпеливый, и слишком уж чертовски желанный, чтобы говорить «нет».