16. сетка на дне пропасти.
1 февраля 2026 г., 10:56
𓂃🖌
Призрак явился не ночью, а в ясный, хмурый полдень, когда мы в пятый раз переставляли динамики в том самом, проклятом ангаре. Я, весь в поту и матерщине, пытался объяснить Феликсу на пальцах, что его «эмбиентный вой» напоминает мне звук стиральной машины, в которой умирает кот. А он, сволочь, стоял с наушниками на шее и доказывал, что это «звук одиночества, переведённый в частоту 120 Гц». И тут зазвонил его телефон. Не обычный звонок, а какая-то наглая техно-трель, которую он обычно отключал. Он взглянул на экран, и его лицо — обычно такое открытое, читаемое, как детская книжка — на мгновение стало чужим. Что-то вспыхнуло и тут же погасло, спряталось за маской вежливого интереса. — Извини, это важно, — бросил он мне и отошёл к дальнему углу, за груду ящиков. Я остался посреди нашего будущего шедевра, вытирая потный лоб грязным рукавом, и чувствовал, как по спине ползёт противный, холодный червяк интуиции. Важных звонков у него тут не было. Дарина звонила мне. Поставщики — тоже мне. Его мир бился в наушниках и на этих чёртовых жёлтых листах с нотами, которые я не видел, но ненавидел за сам факт их существования. Он разговаривал по-немецки. Быстро, отрывисто. Потом голос смягчился. Послышался смех. Тот самый, лёгкий, беззаботный, который был у него до… до меня. До всей этой нашей тяжёлой, липкой, русской драмы с углём и тишиной. Червяк впился мне в кишки. Через десять минут он вернулся. Улыбка ещё не совсем сошла с его губ, но глаза уже были насторожёнными, будто он возвращался не ко мне, а на минное поле. — Всё в порядке? — спросил я, делая вид, что проверяю крепление кабеля. Голос прозвучал неестественно спокойно. — Да, да, — он махнул рукой, но эта легкость была фальшивой, как трёхдолларовая купюра. — Просто старый друг. Из Берлина. — Ага, — кивнул я, выпрямляясь. — Ну что, кот в стиралке ещё орет, или уже сдох? Решай. Он посмотрел на меня, и я увидел в его глазах ту самую дистанцию, которая появилась за время звонка. Он был ещё там, в том разговоре. Со «старым другом». — Слушай, Марк… — он замялся, переступил с ноги на ногу. — Он будет в Петербурге. Завтра. Проездом. Хочет встретиться. Воздух в ангаре стал густым, как кисель. Даже гул вентиляции куда-то испарился. — Ну и встреться, — пожал я плечами, поворачиваясь к стене, чтобы он не увидел, как сжались мои челюсти. — Чего ты как жених-невольник? Иди, выпей пивка, вспомни молодость. Только, блять, не надейся, что я буду здесь один с этой звуковой помойкой возиться. — Он хочет встретиться с нами. С обоими, — быстро сказал Феликс. — Лукас. Он большой поклонник твоих ранних работ. И хочет обсудить возможную коллаборацию. Лукас. Имя прозвучало как щелчок по лбу. Гладкое, уверенное, европейское. Не «Лёха» и не «Гоша». Лукас. — Коллаборацию, — повторил я без выражения. — Ну конечно. Ещё один желающий поиграть в благотворительность со слепым. Скажи ему, что я в запое и творческом кризисе. Оба пункта — правда. — Марк, — он подошёл ближе, попытался прикоснуться к моей руке. Я отдернул, как от огня. — Это не благотворительность. Лукас — очень известный композитор в области электронной академической музыки. Он серьёзно. У него есть предложение. Я наконец повернулся и посмотрел ему прямо в лицо. В его глазах бушевала настоящая гроза: восторг от предложения, страх моей реакции, вина за этот восторг. — Какое предложение, Феликс? — спросил я тихо, почти ласково. — Он хочет, чтобы ты написал ему симфонию в синих тонах? Или мы будем развлекать его друзей на вилле, пока ты будешь слушать, как шумит шампанское, а я — рисовать их портреты в оттенках серого? — Он предлагает резиденцию! — выпалил Феликс, и его глаза загорелись тем самым фанатичным огнём, который когда-то был направлен на меня. — В новой медиалаборатории в Дрездене! Год работы, полное финансирование, собственная студия, оркестр для записей! Это мечта, Марк! Мечта. Слово повисло между нами, тяжёлое и ядовитое. Его мечта. Которая явно не включала в себя промозглый Питер, сумасшедшую агентшу, нервные срывы и меня — угрюмого, слепого, вечно недовольного циника с кучей тараканов и растущей зависимостью от его присутствия. Внутри всё оборвалось и рухнуло в какую-то ледяную пустоту. А снаружи я улыбнулся. Широко, криво, по-волчьи. — Поздравляю, — сказал я, и мой голос прозвучал странно звонко в этой бетонной коробке. — Наконец-то ты получил то, за чем сюда приехал. Немецкое качество. Без русских косяков и эмоциональных блядств. Когда выезжаем? Его лицо исказилось от боли. — Ты не понял! Я не сказал «да»! Я сказал, что должен обсудить это с тобой! Что у меня здесь проект. Обязательства. — Обязательства, — передразнил я его, делая ударение на каждом слоге. — Да, Феликс, обязательства. Контракт с Дариной. Аренда этой конуры. Твоя ебучая резиденция в «Ткачах». Их можно разорвать. Или пересидеть. А вот мечту… мечту так просто не отложишь. Она будет грызть тебя изнутри. Пока не станешь таким же засохшим уёбком, как я, который только и может, что ностальгировать по цветам, которых не видит. Я взял свою куртку, накинул на плечо. — Куда ты? — его голос дрогнул. — Домой. У меня, в отличие от тебя, нет старых друзей из Берлина, которые спасут меня из этой помойки. А тут от твоей мечты уже воняет на весь ангар. Не могу работать. Я пошёл к выходу, не оглядываясь. Чувствовал его взгляд у себя на спине — горячий, растерянный. — Марк, подожди! Мы должны поговорить! — Говори с Лукасом, — бросил я через плечо и вышел, хлопнув тяжелой дверью так, что эхо покатилось по всему индустриальному кластеру. Весь путь до дома я прокручивал в голове одну и ту же плёнку: его лицо, озарённое восторгом от предложения. Его смех во время звонка. Слово «мечта». И своё, ебучее, жалкое нутро, которое сжалось в комок страха. Страха, что он уедет. Страха, что останется из чувства долга. И самого худшего — страха, что когда этот Лукас появится, я почувствую ту пропасть между нами. Между лёгким, успешным, понятным миром Феликса и нашим — вымученным, болезненным, построенным на обломках. Дома я не стал пить. Не стал рисовать. Я сел на пол у окна, закурил и смотрел на серое небо, пока сигарета не обожгла пальцы. Мысли были липкими и отвратительными. «А что, собственно, я ему могу предложить? Вечную игру в поводыря? Мастерскую, которую он делит с психом?𓂃🖌
На следующий день мы молча ехали в такси в какой-то хайповый бар на набережной, который Лукас счёл «достаточно аутентичным». Феликс был натянут как струна, я — холоден и циничен, как лёд на Неве. Лукас ждал нас за столиком у панорамного окна. Даже моё скудное зрение различило его сразу: не потому что он был ярким, а потому что он был источником энергии. Лёгкие, уверенные движения, когда он встал навстречу. Голос — бархатный, с идеальным английским акцентом, без единого намёка на немецкую грубоватость Феликса. — Феликс! Старый друг! — они обнялись, похлопали друг друга по спинам. Лукас был чуть ниже, но в его осанке была такая непринуждённая мощь, что он казался больше. — Марк. Это честь. Ваша серия «Безмолвие» перевернула моё представление о графике. Он протянул руку. Я пожал её. Хватка была твёрдой, сухой, профессиональной. От него пахло дорогим древесным парфюмом и деньгами. — Лукас, — сказал я просто. Мы сели. Лукас сразу взял инициативу: заказал вино, которое оказалось «идеально подходящим к атмосфере Петербурга», легко шутил, расспрашивал о проекте. Он был чертовски хорош. Умён, внимателен, знал толк в искусстве. Он говорил со мной как с равным, даже с пиететом, но я чувствовал это — лёгкость. Лёгкость, с которой он существовал в мире. Лёгкость, которой у нас с Феликсом не было и никогда не будет. Феликс сидел, пойманный в сияние этого старого друга. Он оживился, говорил о звуке, о лаборатории в Дрездене, его глаза горели. Это был тот самый Феликс, который ворвался в «Ткачи» — полный идей и энтузиазма. Только направлен этот энтузиазм был не на меня, а на Лукаса и на то будущее, которое тот олицетворял. — Вы должны приехать вместе, — сказал Лукас, обращаясь уже к нам обоим, но глядя на Феликса. — Это будет феноменально. Представьте: ваш синтез — тотальная инсталляция в пространстве старейшей медиалаборатории Европы. Биеннале, Documenta, это будет следующий шаг. — У Марка есть обязательства здесь, — сказал Феликс, но как-то неубедительно. Как будто повторял заученную фразу. — Обязательства можно пересмотреть, — мягко, но настойчиво парировал Лукас. Он повернулся ко мне. — Марк, я понимаю вашу связь с Петербургом. Но искусство должно дышать. Иметь пространство. Я предлагаю вам не контракт, а партнёрство. Вы будете не подопытными кроликами, а полноправными резидентами. Он говорил правильные вещи. Идеальные вещи. И от каждой его фразы мне хотелось врезать ему в его безупречную, улыбающуюся физиономию. Потому что он покупал не просто художника. Он покупал нашу историю. Нашу боль, нашу странную связь, наш ебучий «синтез». И упаковывал это в красивую, европейскую обёртку с перспективой участия в Documenta. — Вы очень щедры, — сказал я, отхлёбывая вино, которое на вкус было просто кислым. — Но мы с Феликсом ещё не закончили наш проект здесь. И, знаете, русские привыкли доводить начатое до конца. Даже если это саморазрушение. Лукас вежливо улыбнулся, но в его глазах мелькнуло лёгкое недоумение. Он не понимал этой логики. Логики страдания как части процесса. Для него процесс должен был быть эффективным и комфортным. — Конечно, конечно, — кивнул он. — Я здесь ещё три дня. Просто подумайте об этом. Как о возможности. Феликс, — он перевёл взгляд на него, и в этом взгляде была тёплая, мужская солидарность. — у меня для тебя кое-что есть. Привёз новый альбом группы, о которой мы говорили. Давай отойдём, я дам тебе флешку. Они встали и отошли к бару. Я остался сидеть один за столом, глядя в серое окно на Неву. Я слышал их. Смех Феликса. Возбуждённый голос Лукаса: «Помнишь тот фестиваль в Гамбурге?» Они погрузились в общее прошлое, в тот мир, где не было слепых русских художников с психологическими травмами. Мир, где Феликс был просто талантливым, перспективным парнем. И в этот момент я всё понял с пугающей ясностью. Это не выбор между мной и контрактом. Это выбор между жизнью сложной, тяжёлой, и жизнью блестящей, лёгкой. И Феликс застрял посередине. Разорванный. И разрывал меня заодно. Когда они вернулись, на лице Феликса был румянец и следы былого, беззаботного счастья. Он поймал мой взгляд и сразу смутился, как пойманный на измене. Мы распрощались. Лукас ещё раз пожал мне руку. — Надеюсь, вы подумаете о моём предложении, Марк. Это того стоит. В такси по дороге к «Ткачам» царило ледяное молчание. Феликс смотрел в одно окно. Я — в другое. — Ну что, — наконец сказал я, когда мы уже подъезжали к «Ткачам». — Понравилось вспомнить, каково это — быть нормальным, успешным художником в нормальной стране? — Перестань, — тихо сказал он. — Перестать что? Констатировать факты? Он тебе предложил мечту на блюдечке. С вишенкой из Documenta. И ты уже на полпути туда. Это видно было по твоей ебучей сияющей роже. Он резко повернулся ко мне, и в его глазах впервые за всё время нашей ебальной связи вспыхнула настоящая, неконтролируемая злость. — Да, я сиял! Да, мне было приятно говорить с человеком, который говорит со мной на одном языке! И да, это предложение — лучшая возможность в моей жизни! Но это не значит, что я хочу уехать от тебя! — А значит это ровно то, что ты разорван нахуй пополам, — холодно парировал я. — И знаешь что? Я не хочу быть той половинкой, которую ты тащишь за собой из чувства долга или потому что тебе жалко слепого уёбка. Ты либо здесь, всем своим существом, в этом пиздеце, в этой серости. Со мной. Либо там, со своим Лукасом и своей мечтой. Но сидеть на двух стульях, Феликс, — это хуже всего. Для тебя. И для меня. Машина остановилась. Я вылез, не дожидаясь его, и пошёл в сторону не «Ткачей», а просто вдаль, куда глаза глядят. Мне нужно было идти. Просто идти и чувствовать, как этот холодный, питерский ветер выдувает из меня последние остатки глупой, наивной надежды. Потому что призрак из прошлого Феликса оказался не призраком. Он оказался живым, дышащим, идеальным будущим. А против будущего, блять, настоящее почти всегда проигрывает. Особенно если настоящее — это ты, с твоими сломанными красками и𓂃🖌
Будущее = Лукас. И это «будущее» сейчас сидело в кабинете Дарины, попивая эспрессо из крошечной чашки, которая выглядела в его руке игрушечной. Я ввалился туда по её срочному вызову, весь ещё колючий от вчерашней прогулки по промозглому ветру. Феликс сидел напротив Лукаса, склонив голову, и вид у него был, будто его поймали между двух огней. А Дарина восседала за своим стеклянным столом, как белая королева в окружении чёрных пешек. На ней был струящийся костюм-комбинация цвета слоновой кости (для меня — просто очень светлый, почти белый серый), который делал её похожей на опасный, прекрасный клинок. На лице — выражение хищного интереса. — А, наш страдалец почтил нас присутствием, — сказала она, жестом указывая на свободный стул рядом с Феликсом. — Садись, Марк. Наш немецкий гость принёс интересную дилемму. Я плюхнулся на стул, нарочно громко, пренебрежительно. Лукас кивнул мне своей идеальной головой. — Марк. Рад снова видеть. — Взаимно, — буркнул я, уставившись в пространство между ним и Дариной. — Лукас изложил мне суть предложения, — начала Дарина, скрестив ноги. Её взгляд скользнул по Феликсу, потом вонзился в меня. — Годовая резиденция в Дрездене. Полное финансирование тотальной инсталляции. Кураторство от самого Лукаса и выход на Documenta. Звучит как сказка, которую я обычно продаю клиентам, но никогда не видела вживую. — Поздравляю, твои молитвы услышаны, — сказал я. — Один твой подопечный свалит в светлое будущее, освободит тебе время. — Вот в чём загвоздка, — она сладко улыбнулась. — Предложение — на вас двоих. Как на единый художественный дуэт. «Шилов-Шульц». Или, как их уже окрестили в некоторых кругах, которые мне удалось пощупать, «Тень и Гамма». Романтично, блять, до тошноты. Феликс поднял на меня взгляд. В его глазах была надежда, смешанная с мольбой. «Я не хочу уезжать без тебя». А я видел другое. Я видел, как наша сырая, кровоточащая связь, наше личное безумие, сейчас упаковывают в красивый, коммерческий кейс. И главным упаковщиком был не Лукас. Им была Дарина. — Погоди, — я повернулся к ней. — Ты что, уже дала добро? Без меня? — Я рассматриваю возможности, дорогой, — она отхлебнула кофе. — Моя работа — делать вас звёздами. А это, — она кивнула в сторону Лукаса, — это не просто звёзды. Это целая галактика. С правильным пиаром ваша история — слепота, синестезия, трагический союз — станет легендой. Не в пределах Питера. В мировом масштабе. «Трагический союз». От этой формулировки меня передёрнуло. — Наша история никого не ебёт, — резко сказал я. — Это наше личное дерьмо. Не выставка. — Всё личное, дорогой Марк, при правильной подаче становится публичным достоянием, — безжалостно парировала Дарина. — Ты три года продавал свою травму как искусство. И выигрывал. Сейчас ставки выше. Продаваться будет твоё… исцеление. Через эту связь. Через него. Она указала каблуком в сторону Феликса. Он сжался, будто от удара. Лукас, чувствуя напряжение, мягко вступил: — Дарина преувеличивает романтический аспект. Для нас важен художественный симбиоз. То, как вы двое переопределяете восприятие. Ваш дуэт — это новый художественный метод. Мы хотим дать этому методу пространство для развития. Он говорил правильные, умные слова. Но за ними стояла та же логика: вы — интересный объект. Диковинка. «Слепой и синестет». «Тень и Гамма». Хуёво звучит. — А если я скажу «нет»? — спросил я, глядя не на Лукаса, а на Дарину. Её лицо стало каменным. — Тогда Феликс уедет один. По контракту, который я уже почти согласовала. Потому что глупо отказываться от такого шанса. А ты останешься здесь. С незаконченным проектом, который без его звука — просто набор чёрных каракуль. С репутацией человека, который сломал перспективнейший дуэт из-за… чего, Марк? Из-за страха? Гордыни? Она била в самую больную точку. В моё вечное, ебучее «я-справлюсь-сам». Которое уже не работало. Потому что я не справлялся. Не справлялся уже давно. С Феликсом было легче дышать. А сейчас предлагали дышать полной грудью, но в обмен на то, чтобы выставить свои лёгкие на всеобщее обозрение. — Мне нужно подумать, — прохрипел я, вставая. Ноги были ватными. — Конечно, — тут же поднялся Лукас. — Я понимаю, это серьёзное решение. Я в городе ещё два дня. Феликс, — он обернулся к нему, и в его голосе зазвучали тёплые, дружеские нотки, — у меня для тебя билеты на тот электроакустический концерт, о котором я говорил. Сегодня вечером. Считай, последний подарок перед возвращением в суровый российский арт-процесс. Он протянул Феликсу два узких бумажных листка. Феликс взял их, машинально, не глядя на меня. — Спасибо, Лукас. — Дарина, вы прекрасны, — Лукас кивнул ей, потом мне. — Марк. Надеюсь на ваш положительный ответ. Он вышел, оставив после себя шлейф дорогого парфюма и ощущение неотвратимости. В кабинете повисло тягучее молчание. Дарина смотрела на нас, как на лабораторных мышей, сделавших неожиданный поворот. — Ну что, мальчики? — сказала она наконец. — Игра пошла по-крупному. Приз — мировое признание. Ставка — ваши хрупкие, ебучие чувства друг к другу. Интересно, что перевесит. Я не выдержал. Я вышел, не сказав ни слова. Феликс — на моих пятках. В коридоре он схватил меня за рукав. — Марк, остановись! Поговори со мной! Я рванул руку на себя, обернулся. Лицо его было бледным, глаза — огромными, испуганными. — О чём, Феликс? О том, как нам повезло? Нас, блять, пригласили в диснейленд! Ты должен быть на седьмом небе! — Я не на седьмом небе! — он почти крикнул, понизив голос только в последний момент. — Я в аду! Потому что ты смотришь на меня, как на предателя! А я не предатель! Я хочу этого, да! Но я хочу этого с тобой! Почему ты не можешь этого понять? — Потому что я не верю в сказки! — я шипел, стараясь, чтобы нас не услышали за дверями мастерских. — Ты видел его? Видел её? Они не хотят нашего искусства! Они хотят наше фрик-шоу! «Смотрите, слепой русский и сумасшедший немец нашли любовь в тоске и тишине! Трогательная история! Билеты уже в продаже!» Я не хочу быть экспонатом в их ебучей кунсткамере! — А здесь что, лучше? — в его голосе прозвучала отчаянная, хриплая нота. — Здесь мы прячемся в мастерских, как воры! Здесь Дарина давит на нас дедлайнами и угрозами! Здесь ты каждую ночь просыпаешься от кошмаров, которые даже не можешь описать! Мы здесь даже за руки взяться никогда на людях не сможем! Потому что нас окрестят извращенцами! А я очень бы этого хотел, не бояться осуждения и быть рядом с тобой! Разве это — жизнь? Разве это свобода? Его слова попали точно в цель. Потому что он был прав. Наша жизнь здесь была каким-то браком по расчёту с отчаянием. Но это было наше отчаяние. Наш личный ад. А там… там был чужой, блестящий рай. И я боялся, что в этом раю мне не будет места. Что я, со своим чёрно-белым миром и вечной язвой в душе, буду там лишним, неудобным, тёмным пятном на их идеальной картине. — У тебя билеты на концерт, — сказал я вместо ответа, глядя куда-то мимо его плеча. — Он просто предложил. Мы можем не ходить. — Иди, — я выдохнул. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. — Иди, послушай свою «электроакустику». Вдохновись. Поговори с ним на одном языке. Без меня. Мне нужно… мне нужно побыть одному. — Марк… — Иди, я сказал! — мой голос сорвался на крик, эхом отозвавшись в пустом коридоре. Он замер, смотрел на меня. В его глазах была такая боль, такое непонимание, что я не выдержал и отвернулся. Услышал его шаги — медленные, тяжёлые — удаляющиеся в сторону выхода. Я стоял, упёршись лбом в холодное стекло окна, выходящего во двор «Ткачей», и чувствовал, как внутри всё рушится. Рушится та хлипкая конструкция из сарказма, злости и показной независимости, за которой я прятался три года. А потом — и все эти месяцы с ним. И тут до меня дошло. Самая страшная мысль. Я могу его потерять. Не потому что он уедет один. А потому что я, своим страхом, своей гордыней, своей ебучей неспособностью довериться, сам оттолкну его. Заставлю выбрать между мной и всем остальным миром. И в этой битве у меня не было шансов. Потому что я предлагал только себя. Сломанного, сложного, требующего бесконечных усилий. А Лукас и Дарина предлагали ему весь мир, упакованный в красивую обёртку с его именем на ней. Мне нужно было поговорить. Но не с ним. С тем, кто понимал цену всего этого дерьма. С тем, кто играл в эту игру на десять ходов вперёд. Я не постучал. Я втолкнулся в кабинет Дарины. Она сидела за столом, смотрела в планшет, и на её лице не было ни капли удивления. — Ну что, передумал сдаваться без боя? — спросила она, не отрываясь от экрана. — Чего ты хочешь, Дань? — спросил я, останавливаясь по другую сторону стола. Голос мой был тихим и хриплым. — По-настоящему. Не эту хуйню про «звёздность». Чего ты хочешь от этой ситуации? Она медленно подняла на меня глаза. Отложила планшет. — Я хочу выиграть, Марк. Всегда. Сейчас выигрыш — это Дрезден. Это Documenta. Это вы как главное арт-событие года. Не питерское. Мировое. — А если я сломаюсь? — выдохнул я. Сказать это вслух было невыносимо стыдно. — Если этот цирк, эта… эта слежка за нашей личной жизнью, меня добьёт? Если я просто возьму и сольюсь? Испорчу все твои планы? Она рассматривала меня долгим, тяжёлым взглядом. — Ты же не сломался, когда мир стал чёрно-белым. Не сломался, когда ушла жена. Ты построил из этого крепость и продавал билеты на её стены. А сейчас… — она сделала паузу. — …сейчас тебе предлагают не просто выйти из крепости. Тебе предлагают построить дворец на её руинах. Вместе с тем, кто эти руины для тебя отвоёвывал. Это страшнее. Потому что руины — это привычно. А дворец требует веры. В него. В себя. В то, что ты этого достоин. Её слова били прямо в незащищённое нутро. Она всегда видела насквозь. — Я не знаю, как это делать, — признался я, и голос мой предательски дрогнул. Я ненавидел себя в эту секунду. Ненавидел эту слабость. — Доверять. Полагаться. Не бояться, что это всё развалится. Я… я не умею. Впервые за все годы нашего знакомства я увидел на лице Дарины не цинизм, не расчёт, а что-то вроде… усталой печали. — Никто не умеет, дурак, — тихо сказала она. — Все просто делают вид. Или прыгают в эту пропасть, надеясь, что внизу есть сетка. А у тебя сетка уже есть. Он. Этот большой, наивный, ебучий немец, который смотрит на тебя, как на чудо. Даже когда ты ведёшь себя как последнее говно. Я закрыл глаза. В горле стоял ком. — Он пойдёт на концерт с Лукасом, — прошептал я. — И что? — её голос снова стал острым, практичным. — Они не в постель пойдут (хотя, кто их знает, этих креативных). Они пойдут слушать музыку. Его стихию. Ты ревнуешь к его прошлому. К его миру, в котором тебе нет места. Так стань частью этого мира, кретин! Прими предложение! Поезжай! Сделай так, чтобы его мир стал твоим! А не сиди тут и не хлюпай носиком, как обиженный подросток! Она встала, обошла стол и встала прямо передо мной. От неё пахло железной волей и дорогим парфюмом. — Ты боишься проиграть его? Так сражайся! Но не сарказмом и не уходом в себя! Сражайся тем, чего ты боишься больше всего! Честностью. Скажи ему, что ты боишься его потерять. Скажи, что ты в него веришь. Скажи, что поедешь с ним в этот ебучий Дрезден, даже если тебе там будет пиздец как страшно. Потому что с ним — меньше, чем без него. Я смотрел на её размытый силуэт, на два тёмных пятна глаз, и чувствовал, как внутри что-то ломается. — Он… он может передумать, — выдавил я последний аргумент отчаяния. — Увидит, какой я на самом деле… без всех этих стен. Дарина фыркнула. — Он уже видит. Он видел тебя в пустыне, когда ты блевал от жары. Видел тебя в мастерской, когда ты почти рыдал над испорченным холстом. Он видел тебя вчера, когда ты орал на него от страха. Он сказал мне, что ты орал. И что? Он всё ещё здесь. Он — либо самый большой идиот на планете, либо… — она сделала паузу для драматизма. — …либо он тебя любит. По-настоящему. Такой ебанутый вариант. Любит. Это слово, которое мы с ним никогда не произносили. О котором я боялся даже подумать. Я отшатнулся от неё, к стене, и провёл руками по лицу. Руки дрожали. — Блядь, — выдохнул я. — Блядь, блядь, блядь. — Вот именно, — констатировала Дарина. — Теперь иди и сделай то, что должен. А я буду тут готовить почву для вашего триумфального бегства. И, Марк? — я поднял на неё взгляд. — Если ты всё просрешь из-за своей гордости, я лично найму Лукаса, чтобы он написал саундтрек к моему вечному разочарованию в тебе. А потом вышлю тебе счёт. Я не ответил. Развернулся и вышел. Не в свою мастерскую. Я вышел на улицу. Мне нужно было найти его. Холодный ветер бил в лицо, но внутри горело. Горел стыд, страх, и какая-то новая, дикая, отчаянная решимость. Решимость сделать то, чего я не делал никогда. Попросить. Признаться. Обнажиться. Я шёл по сырым питерским улицам, не зная, куда иду. Концерт. Где-то в центре. В каком-то модном, наверное, зале. Я достал телефон, дрожащими пальцами набрал ему сообщение: «Где?» Ответ пришёл почти мгновенно. Не адрес. «Не пошёл. Сижу на набережной. У львов. Холодно.» Адреналин ударил в виски. Он не пошёл. Он не пошёл с Лукасом. Он сидел один. На холоде. Я почти побежал. Спотыкаясь о невидимые неровности плитки, натыкаясь на смутные силуэты прохожих. Сердце колотилось, выпрыгивая из груди. Подходя к набережной, я увидел его силуэт издалека. Он сидел на парапете, поджав длинные ноги, огромный и почему-то казавшийся очень маленьким. Спина была сгорблена, голова опущена. Я подошёл, остановился в двух шагах. Он не обернулся, но, кажется, почувствовал. — Замерзнешь, идиот, — сказал я, и голос мой снова подвёл, став хриплым и неровным. — Уже замёрз, — ответил он, не двигаясь. Я сел рядом. Камень был ледяным, влажным. Мы сидели молча, глядя на тёмную, тяжёлую воду Невы. Тишину нарушал только ветер и далёкий гул города. — Я испугался, — наконец сказал я. Просто. Без прикрас. Слова вышли сами, против моей воли, вырвались наружу, как крик. — Увидел его… и испугался. Потому что он — всё, чего у меня нет. Лёгкость. Уверенность. Прошлое с тобой. И будущее, которое он предлагает… оно слишком идеальное. А я… я знаю, что всё, к чему я прикасаюсь, либо ломается, либо становится чёрно-белым. И я испугался, что с нашей… со всем этим, — я махнул рукой между нами. — будет так же. Что я это испорчу. Он медленно повернул ко мне голову. Его лицо в свете фонарей было бледным, глаза — красными от ветра или от чего-то ещё. — Ты ничего не портишь, — тихо сказал он. — Ты делаешь это… настоящим. Сложным. Живым. Лукас предлагает проект. Красивый, чистый, стерильный. А ты… ты предлагаешь жизнь. Со всей её грязью, болью и… — он замолчал, сглотнув. — …и этими моментами, когда всё кажется правильным. Даже здесь, на этом холодном камне. Я смотрел на его профиль, на напряжённую линию губ, и чувствовал, как внутри что-то тает, размягчается, оставляя после себя незащищённую, дрожащую плоть. — Я поеду, — выдохнул я. — В Дрезден. Куда угодно. Но только если ты… если ты будешь там. Не как часть проекта. А как… моя сетка. На дне пропасти. Потому что я, блять, не умею прыгать без страховки. Он обернулся ко мне полностью. Его глаза в полумраке светились, как два мокрых камня. — Я буду твоей сеткой, твоей тростью, твоим чем угодно, — он прошептал. — Я просто буду там. С тобой. И тогда я сделал это. Я протянул руку. Положил свою ладонь ему на щеку. Его кожа была холодной, шершавой от щетины. Он вздрогнул от прикосновения, но не отстранился. Наоборот, прикрыл глаза и прижался щекой к моей ладони. Это был не жест страсти. Это был жест капитуляции. Доверия. Признания. — Я не знаю, как это будет, — прошептал я, чувствуя, как под пальцами дрожит его скула. — Я буду сложным. Буду срываться. Буду бояться. — А я буду терпеливым, — он прикрыл мою руку своей, прижал её сильнее к своему лицу. — Буду слушать. Буду описывать тебе цвета, даже когда ты будешь посылать меня нахуй. Я рассмеялся. Коротко, с надрывом. И почувствовал, как по щеке скатывается что-то горячее. Чёрт. Я плакал. На холодном ветру, на набережной, прижав ладонь к лицу другого мужика. — Вот и пиздец, — выдохнул я сквозь смех и слёзы, которые было уже не остановить. — Совсем ебнулся. Он не сказал ничего. Просто потянул меня к себе, обнял, прижал мою голову к своему плечу. И я, Марк Шилов, который три года не позволял никому подойти ближе чем на метр, разрешил. Разрешил этому большому, тёплому немецкому идиоту держать меня, пока я тихо, по-детски, ревел у него на груди от страха, облегчения и этой ебучей, невыносимой, прекрасной уязвимости, на которую я, наконец, сдался. А где-то там, в тёплом кабинете, Дарина, наверное, уже составляла пресс-релиз. Белая королева, как всегда, поставила мат. Только мат этот был не мне. Он был моему одиночеству. И в этом мате, чёрт возьми, была какая-то извращённая победа.
