Музей утраченных оттенков

𓂃🖌

      Дрезден. Звучит как название оперы. Или дорогого лекарства от простатита. На деле — город, в который мы влетели, как два пушечных ядра, выпущенных из рогатки разгневанной Дарины.       Самолёт. Это отдельный круг ада, который я, надеюсь, зачтут мне на том свете как предварительное чистилище. Феликс, к моему удивлению, проспал почти всю дорогу. Сказались вчерашние возлияния и то, что его организм всё ещё пытался переварить тот факт, что его напоили до состояния морского узла. Я же сидел, смотрел в иллюминатор на бесконечную белизну облаков (белый — это, блять, просто очень светло-серый, если что) и пытался понять, какого хрена я творю. Сзади, через три ряда, сидела Дарина. Я чувствовал её взгляд затылком даже сквозь кресло. Она не спала. Она, уверен, разрабатывала план нашего мирового господства на салфетке для коктейлей, попутно проклиная авиакомпанию за то, что в бизнес-классе закончился её любимый сорт шампанского. Когда объявили посадку, Феликс проснулся, посмотрел на меня мутным взглядом и спросил: — Мы уже в раю? — В Дрездене, — поправил я. — Но для тебя, возможно, это одно и то же. Он улыбнулся и потянулся, хрустнув суставами. Рядом сидящая дамочка с идеальной укладкой покосилась на него с ужасом — видимо, в её мире двухметровые немцы не должны потягиваться с таким хрустом.       Аэропорт Дрездена встретил нас вылизанной чистотой, табличками на немецком и ощущением, что мы попали в операционную. Всё блестело, сияло, работало, как часы. Ни тебе пьяных мужиков у выхода, ни бабушек с семечками, ни запаха жареных пирожков. Стерильно, сухо, правильно. — Боже, — сказал я, оглядываясь. — Как в морге. Только дороже. Феликс, который к этому моменту уже пришёл в себя, толкнул меня локтем. — Это Германия. У нас чисто. — Это у вас скучно, — парировал я. — Где ваши знаменитые пивные? Где фрау с кренделями? Где, блять, хоть какой-то намёк на то, что люди здесь не только сортируют мусор, но и размножаются? — Увидишь. Всё будет. Дарина догнала нас у выхода в город. Она катила за собой чемодан, который весил, по ощущениям, больше, чем я. Её каре даже в самолёте не растрепалось. Бесовское отродье. — Так, мальчики, — сказала она, сверяясь с айпадом. — Сейчас нас встречает водитель от лаборатории. Лукас хотел приехать сам, но я запретила. Пусть готовит приём. Вы должны явиться пред его светлые очи отдохнувшими и собранными, а не воняющими самолётом и моими нервами. — Мы не воняем, — обиделся Феликс. — Ты воняешь, — отрезала она. — Вчерашним перегаром и стыдом. Марк воняет углём и цинизмом. Вас надо проветрить. Я фыркнул, но спорить не стал. Дарина в таком состоянии была подобна стихийному бедствию — проще переждать. Водитель ждал у выхода с табличкой «Schulz/Shilov». Настоящий немец: выбритый, в костюме, с лицом человека, который никогда в жизни не пил ничего крепче минералки. Он молча взял наши чемоданы, погрузил в чёрный микроавтобус. По пути я глазел в окно. Дрезден проплывал мимо, серый и аккуратный. Здания, мосты, какие-то церкви, восстановленные после войны. Всё на своих местах. Всё правильно. Всё, блять, слишком правильно. — Как игрушечный, — пробормотал я. — Это город, переживший бомбардировку и восставший из пепла, — вдруг подал голос водитель. На чистом русском, но с акцентом. — Он не игрушечный. Он — памятник упрямству. Мы с Феликсом переглянулись. Даже водители здесь философы.       Отель оказался на удивление человеческим. Без пафоса, но стильно. Дарина вручила нам ключи, велела не высовываться без надобности, поесть, поспать и быть готовыми к завтрашнему «представлению» перед Лукасом и кураторами. — И, ради всего святого, — добавила она на прощание. — Не убивайте друг друга до завтра. Мне нужны живые экспонаты. Мы зашли в номер. Огромная кровать, вид на Эльбу, идеальный порядок. Феликс плюхнулся на кровать, раскинув руки. — Марк. Это наш новый дом. На две недели. — Спальня, — поправил я, скидывая куртку. — Наш дом был там, в Питере, на полу. А это просто командировка с удобствами. Он посмотрел на меня и улыбнулся. Той самой, тёплой, понимающей улыбкой. — Хорошо. Тогда давай освоимся. Я подошёл к окну, раздвинул шторы. Эльба текла внизу, широкая, серая, спокойная. Мосты перекинулись через неё, как стальные скобки. Город дышал размеренно, без питерской нервной дрожи. — Скучно тут, — сказал я, но уже беззлобно. — Привыкнешь, — Феликс подошёл сзади, обнял, положил подбородок мне на плечо. — Я рядом. Будет весело. — Ты и твоё «весело», — проворчал я, но не отстранился. — В прошлый раз твоё «весело» закончилось тем, что я тащил тебя на себе по Питеру. — Зато я тебе классные вещи говорил, — промурлыкал он мне в ухо. Я фыркнул, но промолчал. Потому что говорил. И это, чёрт возьми, было то, что я увёз с собой из Питера крепче любого контракта. За окном догорал закат. Серый, аккуратный, немецкий закат. А в номере пахло незнакомым мылом, чистотой и Феликсом. И, кажется, начиналась новая глава. Надеюсь, с меньшим количеством похмелья. И с большим количеством той самой немецкой организованности, которая поможет нам не умереть от собственной тупости раньше, чем мы создадим что-нибудь гениальное. Или хотя бы просто не умереть.

𓂃🖌

      Вечер. Феликс, сука, заявил, что мы идём гулять. Не «если хочешь», не «может, отдохнём», а именно «мы идём гулять». Схватил меня за руку и потащил из номера, как нашкодившего щенка, который отказывался выходить на улицу. И плевать ему было на мои протесты, на то, что я, блять, вообще-то интроверт и предпочитаю любоваться архитектурой через стекло номера, лёжа на кровати и потягивая мини-виски из мини-бара. Но нет. Феликс решил, что мне нужно «прочувствовать Дрезден». — Прочувствовать, — бурчал я, когда мы вышли на набережную. — Да у меня все чувства заточены на то, чтобы послать тебя нахуй и вернуться обратно. — Не пошлёшь, — безмятежно ответил он, сжимая мою ладонь. — Ты же любопытный. И ведь прав, гад.       Улицы Дрездена вечером напоминали декорации к фильму про идеальную жизнь. Чистые тротуары, аккуратные домики с подсвеченными окнами, ни одной пьяной рожи, ни одного брошенного окурка. Тишина. Только редкие прохожие, которые шли по своим делам с лицами людей, у которых всё хорошо и никогда не было плохо. — Жуть, — прокомментировал я. — Как в зомби-апокалипсисе, где зомби — это вежливые бюргеры с велосипедами. Феликс рассмеялся и потащил меня дальше. Через мост, мимо какой-то церкви, мимо здания оперы, которое выглядело так, будто его только что отмыли зубной щёткой. Он шёл быстро, его длинные ноги месили пространство, а я плёлся рядом, пытаясь не споткнуться о несуществующие препятствия. И, главное, держался за его руку. В Питере бы нас уже сто раз обернулись. Кто-то ухмыльнулся бы, кто-то отвернулся, кто-то, может, даже что-то сказал бы вслед. Не сильно, но достаточно, чтобы напомнить: вы не такие, как все, а это в этой стране не любят. Здесь же — ноль эмоций. Прохожие скользили по нам взглядами и шли дальше. Молодые, старые, с собаками, без собак — всем было абсолютно похеру. Два мужика, держащиеся за руки. Ну, мужики. Ну, держатся. В Дрездене, видимо, это было так же экзотично, как пить воду. — Смотри, — Феликс ткнул пальцем в витрину. Там стояли фарфоровые фигурки — пастушки, дамы, какие-то ангелы. — Мейсен. Знаменитый фарфор. Тут недалеко городок, где его делают. — Красиво, — согласился я. Серые, аккуратные фигурки. Без лиц, почти, но с идеальными формами. — Как ты, — вдруг сказал Феликс. Я аж споткнулся. — В смысле? — Тоже твёрдый снаружи, но если присмотреться — хрупкий. И тоже ценный. Я фыркнул, чтобы скрыть, как от этих слов внутри что-то ёкнуло. — Ты, блять, поэт. Иди уже, показывай свою Германию. Он повёл меня дальше. Мы забрели в какой-то переулок, где пахло свежей выпечкой. Из маленькой пекарни лился тёплый свет, и внутри суетилась полная женщина в фартуке. — Хочешь? — спросил Феликс. — Хочу, — неожиданно для себя признался я. Мы зашли. Женщина улыбнулась нам так, будто мы были её любимыми внуками. Феликс заговорил с ней по-немецки — быстро, легко, с той интонацией, которой у него не было в русском. Она закивала, засмеялась, бросила взгляд на меня и сказала что-то, от чего Феликс покраснел. — Что она сказала? — спросил я, когда мы вышли с тёплым кульком в руках. — Сказала, что у меня очень красивый друг, — ответил он, пряча улыбку в воротник куртки. — Врёшь. — Немного. Она сказала, что мы милая пара. И что ей приятно видеть счастливые лица. Я замолчал. Жевал тёплый крендель, который оказался на удивление вкусным, и переваривал этот факт. Милая пара. В русском языке это звучало бы как издёвка. В немецком, в устах этой полной женщины в фартуке, прозвучало как норма. Как обыденность. Как факт жизни, который никого не удивляет. Мы вышли к реке. Эльба в темноте была почти чёрной, только огни мостов отражались в воде длинными, дрожащими полосами. Феликс остановился, притянул меня к себе, обнял со спины, положив подбородок мне на макушку. Так мы и стояли, глядя на воду. — Ну как тебе Дрезден? — спросил он тихо. — Скучный, — сказал я. И добавил, помолчав: — И спокойный. — Это плохо? — Не знаю. Непривычно. Он поцеловал меня в висок. Просто так. Не для того, чтобы завести, не для того, чтобы доказать. А потому что, видимо, здесь можно. — Привыкнешь, — повторил он свою мантру. Я вздохнул. Крендель был вкусным, рука Феликса на моём животе — тёплой, а город вокруг — чужим, но не враждебным. Просто другим. Просто местом, где можно держаться за руку и не ждать подвоха. — Ладно, — сдался я. — Веди, экскурсовод. Показывай свою идеальную Европу. И мы пошли дальше. Феликс тащил меня за руку, как ребёнка, которому надо показать все игрушки в магазине, пока тот не закрылся. Он что-то рассказывал про Цвингер, про картинную галерею, про то, что здесь когда-то собирались князья и прочая историческая шушера. Я слушал вполуха, потому что на самом деле просто смотрел, как двигаются его губы, как ветер треплет его светлые (серебристо-серые) волосы, как глаза горят этим его вечным, неугасимым восторгом. — …и там есть «Сикстинская мадонна», представляешь? Та самая, с двумя ангелочками внизу, которых потом на всех открытках печатали. Ты должен её увидеть. Хотя она цветная, конечно, но… — он запнулся, вспомнив, с кем говорит. — Но там композиция гениальная. Светотень. Ты оценишь. — Ценю, — буркнул я. — Твою способность нести хуйню даже про великое искусство. Он засмеялся и вдруг резко остановился. Прямо посередине моста, с которого открывался вид на Старый город. Вокруг ходили люди — парочки, туристы с рюкзаками, какой-то дед с велосипедом. Все куда-то шли, смотрели, фоткали. Феликс повернулся ко мне. Взял моё лицо в ладони. Его пальцы были тёплыми, чуть шершавыми. — Марк, — сказал он тихо, но так, что я слышал каждую букву, даже сквозь гул города. — Чего? — насторожился я. Потому что у него был этот взгляд. Тот самый. С которым он в пустыне смотрел на звёзды. — Можно тебя поцеловать? Прямо здесь? У меня внутри всё оборвалось и ухнуло куда-то вниз, в тёмную воду Эльбы. — Ты охренел? — прошипел я, оглядываясь. Люди ходили мимо. Кто-то совсем рядом. — Здесь же люди, блядь! — И что? — он улыбнулся. — Они не смотрят. А если смотрят — им всё равно. — Откуда ты знаешь? — Я знаю. Это Европа. Это Дрезден. Никому нет дела до двух мужиков на мосту. — Феликс… — Марк, — он произнёс моё имя так, что у меня колени дрогнули. — Я хочу поцеловать тебя. Не в мастерской, не в номере, не в пустыне, где нас видели только верблюды. А здесь. Где люди. Где город. Где настоящая жизнь. Чтобы ты понял: это не стыдно. Это просто мы. Я смотрел в его глаза. В этих серых (голубых, мать их, голубых!) глазах не было ни капли сомнения. Только уверенность. Только любовь. Только этот его дурацкий, всепобеждающий оптимизм. — Ты идиот, — выдохнул я. — Да, — согласился он. — Твой идиот. И поцеловал. Прямо на мосту, под яркими фонарями, мимо проплывали силуэты туристов, где-то рядом звякнул велосипедный звонок, ветер дунул с реки холодом, а он целовал меня. Медленно, нежно, не прячась. Его губы были тёплыми, мягкими, настойчивыми. Его руки всё ещё держали моё лицо, большие пальцы гладили скулы. А я замер. На секунду. На долю секунды, когда мозг закричал: «Нас увидят! Осудят!» А потом я вспомнил, где я. Вспомнил улыбку той женщины в пекарне. Вспомнил равнодушные взгляды прохожих. Вспомнил его слова: «Это просто мы». И я ответил. Обхватил его за шею, притянул к себе, углубляя поцелуй. Забыв про фонари, про людей, про этот чёртов город, который смотрел на нас сотнями окон. Вкус у него был — кренделя и счастья. И никакой горечи. Когда мы оторвались друг от друга, у меня немного кружилась голова. Или это мост качало. — Ну как? — спросил Феликс, тяжело дыша. В его глазах плясали огни Дрездена. — Страшно, — честно признался я. — Но хорошо. Пиздец как хорошо. Он улыбнулся той самой, солнечной, безумной улыбкой и снова поцеловал меня. Быстро, чмокнув в уголок губ. — Это только начало, Марк. В Германии много мостов. Я оглянулся. Люди шли мимо. Молодая пара с ребёнком в коляске даже не замедлила шаг. Дед на велосипеде проехал, не обернувшись. Две девушки с рюкзаками что-то оживлённо обсуждали на своём немецком, и им явно было не до нас. Никто не смотрел. Никто не пялился. Никто не крутил пальцем у виска. И я вдруг выдохнул. По-настоящему выдохнул весь тот страх. Страх быть неправильным. Страх, что увидят. Страх, что осудят. — Пойдём, — сказал я, беря его за руку. — Показывай свой Дрезден. Мы пошли дальше. Рука в руке. Как обычные люди. Как те парочки, что встречались нам по пути. В этой новой, непривычной реальности, где можно просто быть собой. И никому до этого нет дела. Феликс что-то рассказывал про архитектуру барокко, тыкал пальцем в очередное здание, а я слушал и думал о том, что, кажется, начинаю понимать, почему он так любит этот город. Не за красоту. За свободу. За то, что здесь можно.