Музей утраченных оттенков

𓂃🖌

      Четвертый день в Дрездене. Если быть точным — четвертый день, как я превратился в тоскующее говно, которое только и умеет, что лежать на кровати и смотреть в потолок. Потолок здесь, кстати, белый. И такой же бесполезный, как всё вокруг.       После той прогулки, после того поцелуя на мосту, я ещё держался. Даже, блять, почти улыбался. Феликс водил меня по городу, показывал свои любимые места, таскал за руку, целовал на каждом углу, пользуясь местной индульгенцией на гомосексуальность. Я позволял. Думал, что привыкну. Что этот стерильный, аккуратный, правильный город станет хотя бы терпимым. Не стал.       На второй день меня накрыло. Просто накрыло бетонной плитой тоски по Питеру. По этой серой, промозглой, вечно недовольной, но такой родной дыре. По запаху Невы. По скрипу половиц в «Ткачах». По тому, как Дарина орала на нас в коридоре. По ебучим очередям в «Перекрёстке». По пьяным мужикам у парадной. По всему этому пиздецу, который был моим домом. А здесь? Здесь всё работало. Поезда приходили по расписанию, двери автобусов открывались беззвучно, а в кафе тебе улыбались так, будто ты сделал им одолжение своим приходом. Всё было удобно. Всё было правильно. И от этой правильности меня тошнило. Мне не хватало хаоса, той привычной атмосферы легкого апокалипсиса, в которой я умел дышать и творить.       Третий день я провалялся в номере, глядя в телик, где шли немецкие программы с идеальными ведущими и идеальными сюжетами про идеальную жизнь. Феликс приносил еду, пытался разговаривать, но я отмалчивался. Не со зла. Просто говорить не хотелось. С ним — хотелось. Но о чём? О том, что я ненавижу этот город, куда он меня притащил? О том, что его «новая жизнь» меня душит? Он чувствовал. Конечно, чувствовал. Он же у меня синестет, мать его. Наверное, слышал цвет моей тоски — что-то среднее между грязно-серым и чёрным, с редкими вспышками бессильной злобы. Иногда он садился рядом, брал мою руку и просто молчал. Я знал, что он видит всё: как Питер зовёт меня обратно, как Дрезден давит мне на грудь. Но он ничего не говорил. Просто ждал. — Du fehlst mir… — шептал он иногда по-немецки, думая, что я сплю. Я не спал. И эти слова, которые я не понимал, царапали что-то внутри.       Сегодня он с утра сидел рядом на кровати, гладил меня по плечу, и в его глазах было такое… такое собачье, преданное беспокойство, что мне хотелось провалиться сквозь этот идеальный немецкий пол. — Марк, — тихо позвал он. — Может, выйдем? Хотя бы на час. Солнце сегодня. Я знаю одно место, откуда видно всю Эльбу. Красиво. — Не хочу, — буркнул я, глядя в потолок. — Но ты не ел почти ничего. Ты лежишь второй день. Мне страшно. — А мне похуй. Он вздохнул. Замолчал. Просто сидел рядом, грел меня своим телом, и это было единственное, что ещё удерживало меня от того, чтобы послать всё нахуй и улететь первым же рейсом обратно в своё болото.       В дверь постучали. Коротко, требовательно, без вариантов «не открыть». Дарина. Феликс пошёл открывать, а я остался лежать, готовясь к бою. Она ворвалась в номер, как ураган, неся с собой запах дорогого парфюма и деловой хватки. На ней был идеальный серый костюм (темно-серый, блестящий, охуенно дорогой), туфли, от одного вида которых у меня заболели пятки, и лицо, не предвещающее ничего хорошего. С порога окинула взглядом картину маслом: я — трупом на кровати, Феликс — затравленным зверем у двери, нетронутая еда на столе, пустая бутылка из-под виски в мусорке. — Ну и пиздец, — констатирует она. — Шилов, вставай. Через час встреча с кураторами лаборатории. Там будет весь цвет дрезденской медиа-тусовки. Лукас уже всех оповестил, что приедут русский гений и его немецкий синестет. Надо идти. Я молчу. Потолок такой ровный. Я пытаюсь найти в нем хоть одну трещину. Нет. Ни одной. Немцы, блять, даже потолки делают идеально. — Марк, — голос Дарины становится ниже. Она подходит к кровати. Я чувствую запах её духов: дорогих, агрессивных, питерских. — Я с тобой разговариваю. — А я с тобой нет. Пауза. Она смотрит на Феликса. Тот пожимает плечами, разводя руками — мол, сама видишь. Она фыркает, закатывает глаза и подходит к окну, раздраженно поправляя пиджак. — Что случилось? — спрашивает она, уже обращаясь к нему. — Ничего не случилось, — отвечает Феликс тихо. — Просто тоска. По дому. — Тоска, — передразнивает Дарина. — У него через час встреча, от которой зависит ваше дальнейшее пребывание здесь, а он в тоску впал? Марк, ты серьёзно? Включи задний ход, соберись! Мы не в Питере, где можно послать всех и залечь на дно. Здесь контракты, обязательства, люди, которые на нас рассчитывают. Я медленно поворачиваю голову и смотрю на неё. На её идеальный макияж, на её злые глаза, на её безупречную прическу. — Знаешь что, Дань? — говорю я тихо, почти ласково. — Пошла ты нахуй. Со своими контрактами, обязательствами и людьми, которые рассчитывают. Я тебя не просил меня сюда тащить. Я тебя не просил продавать нашу интимную драму по цене мясной туши. Я вообще, блядь, ничего не просил. Я просто хотел, чтобы этот идиот, — я киваю на Феликса, — был рядом. А всё остальное — твоя шиза. Дарина багровеет. В моем черно-белом мире это выглядит как резкое потемнение кожи. — Ах ты неблагодарная мразь, — начинает она, но Феликс вклинивается между нами. — Дарина, стоп. Не надо. — Не надо? — она переводит взгляд на него. — Ты видишь его? Он же развалина! А нам надо работать! Лукас ждет! Все ждут! — Я пойду, — говорит Феликс. Тихо, но твердо. Мы оба смотрим на него. Дарина с удивлением. Я с чем-то средним между благодарностью и новой волной тоски. — Что? — переспрашивает она. — Я пойду, — повторяет Феликс. — На встречу. Один. Марку нужно время. Он не может сейчас. — С каких это пор ты решаешь? — шипит Дарина. — С тех пор, как вижу, что ему плохо, — Феликс смотрит на неё в упор. В его глазах — сталь, которой я раньше не замечал. — Ты хочешь, чтобы он пришел и молчал? Или чтобы устроил скандал? Он устроит. Я знаю. Не надо. Дарина открывает рот, закрывает, снова открывает. Похоже, она впервые видит Феликса не как восторженного щенка, а как взрослого мужика, способного принимать решения. — Ты понимаешь, что без него ты там будешь выглядеть неполноценно? — наконец выдавливает она. — Дуэт «Шилов-Шульц» без Шилова — это как… — Дерьмо, — перебивает Феликс с легкой улыбкой. — Но я справлюсь. Ради него. А ты, — он поворачивается ко мне, и его взгляд становится мягче, — ты лежи. Тоскуй. Думай о своем Питере. Я вернусь, и мы поговорим. Хорошо? Я смотрю на него. На его осунувшееся за эти дни лицо. На круги под глазами. На то, как он держится, чтобы не развалиться. И внутри что-то обрывается. Не от тоски — от того, какой он, сука, правильный. Какой настоящий. — Иди, — хриплю я. Он кивает. Подходит, наклоняется и целует меня в лоб. Просто так. Как ребенка. Или как любимого. Разницы, в общем, нет. — Ich komme wieder, — шепчет он. Я уже выучил это. «Я вернусь». — Знаю. Дарина фыркает и вылетает в коридор. Феликс задерживается на пороге, смотрит на меня ещё секунду, потом уходит. Дверь закрывается. Тишина. Только гул вентиляции и мое собственное дыхание. Я лежу и смотрю в потолок. Белый, чистый, стерильный. Как эта страна. Как моя жизнь без него. Как всё, что я ненавижу. И вдруг, откуда-то изнутри, поднимается злость. Не на Дарину, не на Дрезден, не на обстоятельства. На себя. На то, что я лежу тут, как овощ, пока он там, с этими чужими людьми, один, без поддержки, без своего «принимающего партнера», без меня, блядь. — Вставай, говно, — говорю я себе вслух. Не встаю. Лежу. Потолок молчит. Ему всё равно. Он же немецкий.

𓂃🖌

      Прошло часа два. Или три. Или, блять, целая вечность. Я потерял счет времени, когда пялился в этот ебучий телевизор, где по двадцати каналам показывали одно и то же: идеальные люди с идеальными зубами рекламировали идеальные автомобили для идеальной жизни. Немецкое телевидение — это, оказывается, самый эффективный способ добровольной эвтаназии. Просто включил, и мозг начинает потихоньку вытекать через уши. Я переключал каналы тупо, бездумно, как зомби. Вот какой-то детектив, где все говорят на одном дыхании, без пауз. Вот кулинарное шоу, где ведущий с лицом человека, который никогда не ел ничего вкуснее тофу, строгает морковку идеальными кубиками. Вот новости, где дикторша с прической, за которую можно зацепиться альпинистским крюком, вещает про политику с такой интонацией, будто зачитывает инструкцию к стиральной машине. Тоска. Зеленая, мать её, тоска. Вдруг телефон на тумбочке вздрагивает и издаёт этот дурацкий звук, который Феликс поставил на уведомления — какой-то семпл, похожий на пение кита, если бы кит был синестетом и принимал наркотики. СМС. От Дарины. Я тянусь за телефоном с ленцой человека, которому уже всё равно. Открываю. «Твой щенок в ударе!» И фотография. Я смотрю на экран. Там Феликс. Мой Феликс. Стоит в каком-то зале, с бокалом в руке. Рядом с ним девушка. Симпатичная. Даже для моего черно-белого зрения видно, что она из породы тех, кто с детства привык, что все вокруг влюбляются в них с первого взгляда. Длинные светлые волосы (серебристо-серые, как у него), улыбка, открывающая ровные зубы, платье, которое сидит так, будто его на ней нарисовали. И Феликс. Он держит её за талию. Одной рукой. Свободно, по-хозяйски. И улыбается. Во все свои тридцать два. Той самой улыбкой, которой он обычно встречает меня по утрам. Той, от которой у меня внутри всё тает, даже когда я в самом поганом настроении. Я смотрю на эту фотографию, и в груди что-то сначала сжимается в тугой, холодный узел, а потом… потом начинает закипать. Не ревность. Нет. Хуже. Это какая-то дикая, первобытная ярость пополам с оскорбленной гордостью. Типа: «Это моя улыбка! Это моя собственность!» Я сажусь на кровати. Потом встаю. Подхожу к окну. Смотрю на идеальный дрезденский закат. Серый, конечно. Но сейчас он кажется мне особенно поганого оттенка. Грязно-серого, как старая тряпка. — Ну сука, — говорю я вслух. Телевизору, закату, этому городу, в котором всё слишком правильно, чтобы быть правдой. — Ну сука, Феликс. Телефон снова вибрирует. Ещё одно сообщение. Опять от Дарины. «Без тебя скучно. Приезжай. Адрес скинула.» И следом — адрес. Какой-то клуб или галерея в центре. Я стою посреди номера, в трусах и майке, с телефоном в руке, и во мне борются два Марка. Первый говорит: «Ложись обратно, тоскуй дальше, ты же сложный, ранимый художник, имеешь право на депрессию». Второй, тот, который поел в пустыне верблюжьего дерьма и выжил, орёт: «Ты чё, ёбнулся? Там твой немец с какой-то фотомоделью обжимается, а ты тут собрался потолок гипсованный изучать?!» Второй Марк, как обычно, оказывается громче. Или просто в этот раз у него есть аргумент в виде фотографии, от которой у меня в глазах темнеет (ещё темнее, чем обычно). Я начинаю метаться по номеру, как таракан по кухне, в которой только что зажгли свет. Где мои штаны? А, вот они, на полу. Рубашка? Вчерашняя, но похуй. Носки? Нахуй носки, в конце концов, я художник, имею право на творческий беспорядок в одежде. В душ? Некогда. Брызнул на лицо водой, причесался пятерней — и вперёд. Выхожу из номера и почти бегу к лифту. В коридоре сталкиваюсь с пожилой немецкой парой. Они смотрят на меня с лёгким испугом — видимо, мой вид не внушает доверия. Ну и похуй. В лифте ловлю своё отражение в зеркале. Глаза горят, щетина трёхдневная, рубашка мятая. Выгляжу как человек, который только что сбежал из психушки и теперь направляется мстить бывшей жене. Или бывшему мужу. Или просто кому-то, кто попадётся под руку. — Отлично, Шилов, — говорю я своему отражению. — Явишься туда, начнёшь скандал, обвинишь его во всех грехах, а он скажет, что это просто подруга детства или сестра или, блядь, куратор проекта. И ты будешь выглядеть конченым ревнивым придурком. Отражение молчит. Мудро. — Да и похуй, — отвечаю я ему. Выхожу из отеля, ловлю такси. Водитель выбритый, серьёзный, в очках. Всю дорогу молчит. И правильно делает. Потому что если бы он спросил, как дела, я бы, наверное, начал рассказывать ему про то, как мой парень обнимает не меня, а какую-то фотомодель, и как мне от этого пиздец как хреново. Город проплывает за окном. Серый, красивый, чужой. Я сжимаю телефон в руке, как оружие. На экране всё ещё та фотография. Он улыбается. Она улыбается. Красивая пара. Блять. — Ничего, — бормочу я под нос. — Выбью зубы ублюдку, станет легче. Водитель косится в зеркало заднего вида. Я показываю ему свою самую обаятельную улыбку. Да, она у меня есть, не удивляйтесь. — Alles gut, — говорю я по-немецки. Это единственное, что я выучил за четыре дня. «Всё хорошо.» Он отводит взгляд. Не верит. И правильно. Машина тормозит у какого-то современного здания со стеклянными стенами. Внутри горит свет, слышна музыка, мелькают силуэты. Я расплачиваюсь, выхожу и стою секунду, собираясь с духом. — Ну, Феликс, — шепчу я, глядя на эти стеклянные двери. — Сожми челюсть. Толкаю дверь и вхожу.

𓂃🖌

      Внутри было шумно, людно и пахло деньгами. Настоящими, старыми, европейскими деньгами, которые не пахнут, но имеют какой-то особый звук — тихое, самодовольное жужжание. Зал напоминал гибрид галереи и ночного клуба: стены увешаны какими-то видеоинсталляциями, в углу диджей накручивал эмбиент, а по всему пространству плавали люди с бокалами, делая умные лица. Я ворвался внутрь, как медведь в посудную лавку. Потный, злой, с бешеными глазами и рубашкой, заправленной в штаны только наполовину. Парочка у входа проводила меня взглядом, полным лёгкого ужаса. Ну и похуй. Я продирался сквозь толпу, выискивая взглядом знакомую двухметровую макушку. Сердце колотилось где-то в горле, в голове крутились сценарии одна другого краше: вот я подхожу, бью его по морде; вот я подхожу и целую его при всех; вот я просто подхожу и говорю что-то ядовитое, от чего ему станет стыдно до конца жизни. И тут я его увидел. Он стоял у барной стойки, окружённый компанией. Та самая девушка с фото была рядом. Но теперь я видел больше: она хохотала над чем-то, что говорил какой-то мужик с бородой, стоящий с другой стороны от неё. Бородач держал её за плечо. Собственнически. По-мужски. И тут Феликс повернул голову и увидел меня. Его лицо совершило сложную эволюцию: сначала удивление, потом растерянность, а потом (и это было самое бесячее) на нём расцвела широченная, счастливая улыбка. Та самая, с тридцатью двумя зубами. Сейчас выбью один. Или два. — Марк! — заорал он на весь зал, и несколько человек обернулись. Я замер на месте, чувствуя себя полным идиотом. Потому что если он так радуется, значит, либо он нихрена не понимает, что сейчас получит по шее, либо… либо я чего-то не понимаю. Он рванул ко мне, расталкивая людей, подлетел и схватил за плечи. — Ты пришёл! — он тряс меня, как грушу, и сиял так, будто я воскрес из мёртвых. — Руки убрал, — прошипел я, косясь на ту самую девушку, которая теперь с интересом наблюдала за нами. — И объясни мне быстро, что за херня с фотографией? — Фотография? — он моргнул. — Какая фотография? — Где ты эту… — я мотнул головой в её сторону, — …обнимаешь. Мне Дарина прислала. Он посмотрел на меня, потом на девушку, потом снова на меня. И вдруг заржал. Громко, во весь голос, запрокинув голову. Несколько человек обернулись, кто-то заулыбался, за компанию. — Ты ревнуешь? — выдохнул он сквозь смех. — Заткнись, — прошипел я, чувствуя, как краснею. — Я не ревную, я просто пришёл разобраться, чё за… — Это Анна, — перебил он, всё ещё давясь смехом. — Сестра Лукаса. У неё муж, — он кивнул на бородача, который махнул нам рукой, — и двое детей. Она просто спросила, как у нас дела, потому что Лукас много рассказывал. И мы сфоткались. И да, я её обнимал. Потому что мы в Европе и тут все всех обнимают. Я смотрел на него. На его сияющую рожу. На его дурацкий пиджак. На то, как он счастлив, что я здесь. И до меня начало доходить. — Дарина, — медленно произнёс я. — Эта сука… — …прислала тебе фото, чтобы ты вышел из номера, — кивнул Феликс, уже серьёзнее. — Она мне сказала. Сказала: «Я его вытащу, даже если придётся сжечь твою репутацию». Я не знал, что она так сделает. Но… — он пожал плечами, — она оказалась права. Я открыл рот, закрыл, снова открыл. В голове крутилось столько мата, что его хватило бы на три романа Достоевского. — Она специально подстроила эту хуйню, — проговорил я, осознавая масштаб подставы. — Сфоткала тебя, послала мне, зная, что я… — …взорвёшься и приедешь, — закончил Феликс. — Да. Я выдохнул. Шумно, длинно. — Я её убью. — Не успеешь, — раздался голос сбоку. Дарина возникла рядом, как чёрт из табакерки, с бокалом в руке и довольной улыбкой на лице. — Я уже уезжаю в отель. С чувством выполненного долга. Ты здесь, Феликс счастлив, все при делах. Давай, иди знакомиться с Анной. Она чмокнула меня в щёку и растворилась в толпе, оставив после себя шлейф духов и ощущение, что тебя только что поимели, но почему-то не обидно. Я повернулся к Феликсу. Он смотрел на меня с этой своей невыносимой нежностью. — Ты пришёл, — повторил он тихо. — Из-за меня. Думал, что я тебе изменяю, и всё равно пришёл. — Я пришёл тебя убить, — буркнул я. — Ага, — он обнял меня, прямо посреди зала, прижал к себе, уткнувшись носом в мои волосы. Я стоял, уткнувшись лицом в его плечо, и чувствовал, как отходит адреналин. Как схлынула злость. Как на смену ей приходит какое-то дурацкое, тёплое облегчение. — Но её я всё равно убью, — пробурчал я ему в пиджак. — Обязательно, — согласился Феликс. — Но сначала познакомься с Анной. И с её мужем. Они хорошие. И Лукас тоже здесь. Мы все тебя ждали. Я отстранился, посмотрел на него. — Ты ждал? — Я всегда жду, Марк. Каждый раз, когда ухожу, я жду, что ты придёшь следом. У меня в груди что-то ёкнуло. Чёртов немец. Со своей чёртовой честностью. — Ладно, — вздохнул я. — Веди. Знакомь со своими европейскими друзьями. Но если кто-то скажет про «русскую душу», я сразу ухожу. Феликс засмеялся и потащил меня к стойке.       Анна оказалась действительно симпатичной. И действительно замужем. Её муж, бородач по имени Клаус, оказался архитектором и страшно хотел узнать, «как это — видеть мир в чёрно-белом». Я честно сказал, что это как смотреть старое кино, только без попкорна. Он заржал и налил мне виски. Потом мы говорили о берлинской архитектуре, о том, как она пытается быть современной, но всё равно упирается в историю. Оказалось, у Клауса есть теория, что каждое здание хранит звуки своего времени. Феликс рядом прямо светился — это же его тема. Лукас подошёл, пожал руку, сказал, что рад видеть, и ни слова не сказал про моё отсутствие на встрече. Воспитанный, гад.       А через полчаса я уже стоял у панорамного окна с бокалом, смотрел на ночной Дрезден и чувствовал, как Феликс стоит сзади, почти касаясь грудью моей спины. — Ну как? — спросил он тихо. — Не жалеешь, что пришёл? — Жалею, — сказал я. — Что не догадался послать Дарину нахуй ещё в самолёте. Сэкономил бы кучу нервов. Он фыркнул и поцеловал меня в затылок. Прямо при всех. Ну, почти при всех. Никто, кстати, не обернулся. Европа, мать её. — Спасибо, что пришёл, — прошептал он. — Заткнись, — ответил я, но сам откинул голову назад, на его плечо. И мы стояли так, глядя на огни чужого города, который, кажется, начинал становиться чуточку своим. Потому что в нём был он. И потому что я, оказывается, готов был ехать через весь город даже на измену, лишь бы быть рядом. Даже если эта измена — просто фейк, подстроенный агентом-садисткой. — Дарина гений, — вдруг сказал Феликс. — Дарина мразь, — поправил я. — И то и другое, — согласился он. Мы помолчали. — Знаешь, что самое смешное? — спросил я. — Что? — Я когда увидел фотку, подумал: «Ну всё, сейчас приеду и устрою скандал на всю Европу». А по факту — стою тут, пью виски, и мне хорошо. Просто потому, что ты… рядом. Феликс повернул меня к себе, заглянул в глаза. Его взгляд был серьёзным, но в уголках губ уже пряталась улыбка. — Это называется «любовь», Марк. — Это называется «идиотизм», — поправил я, но мои руки сами собой легли ему на плечи. Он улыбнулся и поцеловал меня. Прямо там, у окна, на фоне ночного Дрездена. И я, чёрт возьми, позволил. Позволил себе раствориться в этом моменте, в этом городе, в этом человеке. Потому что иногда даже в самом дурацком, подстроенном сценарии есть свой смысл. А иногда просто хочется, чтобы рядом был тот, ради кого ты готов мчаться через весь город, рискуя выглядеть полным придурком. И плевать, что мир чёрно-белый. Главное, чтобы в нём был кто-то, кто делает эти серые оттенки тёплыми.