Заячья ария

ЖРИ. Слово не прозвучало в ушах. Оно вползло прямо в мозг, в обход барабанных перепонок, в обход всего. Оно было глубже звука. Оно было первобытнее мысли. Оно пришло оттуда, где нет слов, нет морали, нет меня — есть только голод, древний, как сама плоть, из которой я состою. Семён лежал передо мной. Он был отвратителен. В лунном свете, пробивавшемся сквозь голые костяные ветви, его тело выглядело как мешок гниющего мяса, который кто-то забыл здесь много недель назад. Его кожа — если это можно было назвать кожей — была покрыта вздувшимися волдырями размером с фалангу моего пальца. Волдыри пульсировали. Они не лопались — они дышали, надуваясь и опадая в такт его сердцебиению, как крошечные лёгкие, разбросанные по всей поверхности его существа. Каждый волдырь был наполнен чем-то мутным, желтовато-зелёным, и в глубине этой жидкости копошились тёмные нити — возможно, паразиты, а возможно, просто свёртки гноя, но мой мозг отказывался проводить различие. Я не хотел знать. Его лицо — то, что заменяло ему лицо — представляло собой хаотичное нагромождение отверстий. Три или четыре дыры, обведённые по краям бахромой из размокшей, ороговевшей плоти, служили ему ртом. Они открывались и закрывались несинхронно, и из них сочилась густая, тягучая слизь, стекая по складкам его подбородка и капая на снег. Вместо зубов — осколки кости, торчащие под неестественными углами, похожие на обломки разбитой тарелки, воткнутые в десну. Язык — длинный, сегментированный, как у червя — вывалился наружу и дрожал в такт его хриплому дыханию. Глаза. У него не было глазниц. Глазные яблоки, мутные, с лопнувшими капиллярами, были разбросаны по всему лицу — один чуть выше, у виска, другой смещён вниз, почти к щеке, третий спрятался в складке мяса возле того, что я принимал за ухо. Они смотрели в разные стороны. Один глаз смотрел прямо на меня, расширенный, застывший в выражении чистого, незамутнённого ужаса. Другой вращался, как будто искал выход, но не находил. Третий был полуприкрыт куском омертвевшей кожи, которая свисала, как занавеска. Семён попытался подняться на своих щупальцах — одно из них, то, которое я повредил, волочилось беспомощно, оставляя на снегу мокрый след из сукровицы. Два других, дрожащих, подогнулись, и он снова рухнул лицом в снег. Из его отверстий вырвался звук — не крик, не стон, а что-то среднее. Так, наверное, кричит свинья, когда понимает, что её ведут на убой, но ещё не знает, что такое нож. Высокий, визгливый, захлёбывающийся хрип. Запах. Он ударил в меня, когда я подошёл ближе. Он пах гнилью. Гнилью мяса, которое пролежало на солнце три дня в августе. Гнилью зубов, которые никогда не чистили. Гнилью ран, которые никогда не промывали. Но под этим запахом, где-то глубоко, как ядро в гнилом плоде, был другой запах. Тёплый, солёный, влажный. Запах крови. Я шагнул к нему. Мои ноги двигались сами. Я посмотрел вниз и увидел свои ботинки — они утопали в мясном снегу, который чавкал, как живое существо. Мои колени дрожали. Мои руки, сбитые костяшки которых были заклеены пластырем, висели по бокам, но пальцы сжимались и разжимались в каком-то нервном ритме, который я не мог контролировать. Нет, — подумал я. Мысль была слабой, тонкой, как бумага. Я не буду. Я не могу. Я не... — Ты же голоден, Антош. Голос. Мой Голос. Он звучал спокойно. Мягко. Почти ласково, как мать, которая уговаривает больного ребёнка выпить горькое лекарство. — Посмотри на себя. Ты не ел ничего нормального с того самого дня, как всё изменилось. Помнишь бутерброд? Помнишь, каким он был на вкус? Помнишь, как ты выплюнул его в раковину? Помнишь чай? Помнишь, как тебя рвало от одного запаха еды? Ты умираешь, Антош. Ты медленно сдыхаешь в этом мире, где всё — гниль. Где всё — яд для тебя. Твоя болезнь убивает тебя, клетка за клеткой. Ты слабеешь. Ты станешь таким же мерзким, как они, если не будешь есть. Я зажмурился. Веки прижались к глазам с такой силой, что перед ними заплясали цветные круги. Я пытался прогнать его, пытался представить Катю, её лицо, её голос, запах её духов. Но вместо этого я видел только волдыри на спине Семёна, которые пульсировали в такт моему сердцу. — А это — настоящее. Посмотри. Я открыл глаза. Семён дрожал. Его пасти открылись и закрылись, издавая булькающий звук. Из одного отверстия выползло слово — искажённое, хлюпающее, но различимое: — П... п-жа... лста... Он просил пощады. Это существо, эта груда гниющего мяса, умоляло меня не делать того, что я ещё даже не решился сделать. Он видел мой взгляд. Он знал. Животные всегда знают, когда на них смотрит голодный хищник. — Слышишь? — Голос мягко рассмеялся внутри моей головы. Смех был похож на перекатывание мелких камней. — Он уже готов. Он знает своё место в цепочке. Ты — не жертва, Антош. Ты — охотник. Ты всегда был охотником, просто не знал этого. А он — дичь. Вкусная, сочная дичь. Я сделал ещё шаг. Моё тело больше не спрашивало меня. Оно действовало. Мои колени согнулись, и я опустился на корточки рядом с Семёном. Мясной снег подо мной хлюпнул и прогнулся, обдавая мои ноги холодной влагой. Семён попытался отползти, но его повреждённое щупальце подломилось с влажным треском, и он только задёргался на месте, как раздавленное насекомое. Его плечо было прямо передо мной. Я смотрел на него. На бугристую, покрытую волдырями плоть. На пульсирующие дыры. На осколки костей, которые торчали наружу там, где при нормальном падении у человека просто был бы синяк. Как это будет на вкус? Гниль? Слизь? Или... Моя рука, дрожа, протянулась вперёд. Я не хотел этого. Клянусь, я не хотел. Мои пальцы коснулись его плеча — и ощущение было именно таким, каким я его себе представлял. Холодная, липкая, влажная плоть. Она подалась под моими пальцами, как перезрелый фрукт. Кожа натянулась, потом прорвалась с тихим, влажным треском, и из-под неё выступила густая, тёмная жидкость. Она была тёплой. Не горячей, но тёплой — как суп, который слишком долго простоял на столе. Меня затошнило. Желудок сжался в комок и подпрыгнул к горлу, но я сглотнул желчь обратно. Мои глаза наполнились слезами. Я чувствовал, как они текут по щекам, горячие, солёные, настоящие. Я плакал. — Тише, тише, — прошептал Голос. Теперь он звучал как Катя. Тот самый тон, которым она разговаривала со мной на экскурсии. — Всё будет хорошо. Это страшно только в первый раз. А потом ты поймёшь. Ты поймёшь, что это — единственный способ выжить. Ты же хочешь выжить, Антош? Ты же хочешь увидеть Катю? Катя. Её имя ударило меня, как разряд тока. Я дёрнулся. Моя рука отдёрнулась от плеча Семёна, оставляя на пальцах тёмные разводы. Я попытался встать. Мои ноги не слушались. Они приросли к мясному снегу. — Ты хочешь увидеть её снова? — продолжал Голос голосом Кати. — Хочешь увидеть её лицо? Услышать её голос? Почувствовать запах её духов? Если ты не будешь есть, ты сдохнешь здесь. Прямо здесь, в этом лесу. И никто не найдёт тебя. А она будет ждать. Месяц. Два. Год. Она будет стареть, забывать твоё лицо, выходить замуж, рожать детей... а ты будешь гнить в земле, став частью этого мира. Слёзы застилали мне глаза. Я всхлипнул. Моя рука снова потянулась вперёд, и на этот раз я не сопротивлялся. — Вот так. Вот так, мой хороший. Ты сильнее, чем думаешь. Ты всегда был сильным. Семён почувствовал моё прикосновение и задёргался с новой силой. Его рот издал поток нечленораздельных звуков — бульканье, хрип, свист. Его руки-щупальца попытались оттолкнуть меня, но они были слабыми, вялыми, как мокрые тряпки. Одно щупальце ударило меня по лицу, оставляя на щеке липкий след, но я даже не почувствовал боли. Только раздражение. Как от назойливой мухи. Я схватил его за плечо обеими руками. Плоть под моими пальцами была холодной снаружи и горячей изнутри. Она поддавалась, перекатывалась, как тесто. Я надавил сильнее, и мои пальцы погрузились глубже, пробивая корку из засохшей слизи и входя в мягкое, податливое мясо. Ощущение было такое, будто я погружаю руки в глину — влажную, тёплую глину, которая движется под поверхностью. Семён закричал. Этот звук был нечеловеческим. Он был выше, чем любая нота, которую способно издать человеческое горло — пронзительный, сверлящий визг, который вонзился мне в уши и, казалось, просочился в мозг. Но в то же время... в этом крике было что-то правильное. Что-то, что резонировало с той частью меня, которую я не узнавал. Я наклонился ближе. — Давай, — прошептал Голос. Теперь он звучал как я сам. Как мой собственный внутренний голос, тот, которым я думаю, когда остаюсь один. — Ты знаешь, что делать. Я открыл рот. Мои зубы сомкнулись на его плече. Первое, что я почувствовал — текстуру. Кожа лопнула под моими зубами с тихим треском, как оболочка варёной сосиски. Из-под неё брызнула жидкость — горячая, солёная, густая — и заполнила мой рот. Я ожидал вкуса гнили. Я ожидал, что меня вырвет. Я ожидал, что мой организм наконец-то взбунтуется и вытолкнет эту мерзость обратно. Вместо этого я почувствовал... вкус. Это было похоже на яблоко. Нет, не яблоко — на виноградный сок. Сладкий, с лёгкой кислинкой, тёплый, насыщенный. Он растекался по моему языку, заполняя каждую вкусовую почку, каждую щель между зубами, каждую складку слизистой. Мой рот, который так долго не чувствовал ничего, кроме гнили и горечи, вдруг взорвался ощущениями. Вкус был настолько ярким, настолько реальным, что я застонал. Застонал от удовольствия. — Ну вот, — удовлетворённо произнёс Голос. — Что я тебе говорил? Семён дёргался подо мной, но его движения становились всё слабее. Его визг перешёл в бульканье, потом в тихий хрип, потом в едва слышное сипение. Его щупальца, которые секунду назад колотили меня по спине, теперь бессильно лежали на снегу, подёргиваясь в конвульсиях. Я жевал. Медленно. Методично. Мои зубы перемалывали волокна плоти, которые были упругими, как не до конца проваренное мясо. Маленькие хрящики хрустели между коренными зубами, издавая звук, похожий на разгрызание леденца. Кровь — если это была кровь — продолжала сочиться, и я жадно слизывал её с губ, с зубов, с нёба. Мои слёзы всё ещё текли. Они смешивались с кровью на моём лице, создавая солёно-сладкую смесь, которую я тоже слизывал. Я плакал. Я продолжал плакать, даже когда жевал, даже когда глотал. Мои плечи вздрагивали от рыданий. Из груди вырывались странные, захлёбывающиеся звуки — не то смех, не то плач, не то и то, и другое сразу. Что я делаю? Боже мой, что я делаю? Но мои руки не останавливались. Они оторвали ещё кусок. Пальцы, действуя сами по себе, с ужасающей сноровкой, разорвали волдырь на его шее, и из него вытекла густая, желтоватая масса, которую я слизнул, не задумываясь. Мои зубы нашли сухожилие — жёсткое, как резиновый жгут — и принялись перетирать его с методичностью швейной машинки. Мой язык исследовал текстуру мышц, которые были рыхлыми, волокнистыми, но неожиданно сочными. — Видишь? — Голос звучал довольно, как хозяин, чья собака наконец-то выучила команду. — Ты создан для этого, Антош. Это твоя природа. Ты — хищник. Ты — вершина цепи. А они — корм. Просто корм, который притворялся людьми. Корм. Семён был кормом. Я оторвался от его плеча — только сейчас заметив, что вырвал из него приличный кусок, оставив рваную дыру, из которой торчали обломки костей — и посмотрел на свою работу. Его тело лежало неподвижно. Волдыри больше не пульсировали. Отверстия, служившие ему ртом, застыли в беззвучном крике. Один глаз всё ещё смотрел на меня, но теперь в нём не было ужаса. В нём не было ничего. Только пустота. Я проглотил. Мышцы горла сократились, проталкивая кусок плоти в пищевод. Я чувствовал, как он скользит вниз, тёплый, тяжёлый, настоящий. Мой желудок, который так долго был пустым, принял его с благодарностью. Я чувствовал, как он наполняется, как тепло разливается по всему телу, от живота к конечностям, к пальцам рук, к кончикам ушей. Это было... приятно. От осознания этого меня вырвало. Прямо на тело Семёна, прямо на рваную рану, из которой я только что ел, изверглась струя густой, полупереваренной массы. Желудочный сок обжог горло, смешался с кровью, которая всё ещё оставалась во рту. Я давился, кашлял, плевался, но мой желудок продолжал сокращаться, выталкивая из себя то, что я только что проглотил. Я попытался встать, но мои ноги подкосились, и я упал лицом в снег, в мясной снег, в липкую, холодную массу, которая немедленно облепила моё лицо, забилась в нос, в уши, в открытый в крике рот. Я барахтался, пытаясь подняться, но руки скользили, и каждый раз, когда я почти вставал, я снова падал, ударяясь коленями о замёрзшую землю. — Ну-ну, — Голос был успокаивающим. — Это нормально. Это нормальная реакция. Твой организм ещё не привык. Но он привыкнет. Ты привыкнешь. И знаешь что? Ты будешь благодарен мне. Потому что я дал тебе силу. Я дал тебе способ выжить в этом мире. А ты дал мне... обед. Я лежал на боку, свернувшись калачиком, как ребёнок в утробе. Мои колени были прижаты к груди. Мои руки, покрытые кровью — его кровью, моей блевотиной, слизью из его волдырей — обхватили голову, как будто я пытался защититься от ударов невидимого врага. Я дрожал. Меня трясло так сильно, что зубы стучали, выбивая дробь, которая эхом отдавалась в черепе. Что я наделал? Я убил его. Нет — я съел его. Нет, сначала я покалечил его, потом унизил, потом убил, а потом съел. Я — убийца. Я — людоед. Я — монстр. Но... Но я никогда не чувствовал себя таким сытым. Эта мысль пронзила меня, как нож. Я замер, перестав дрожать. Мой желудок, несмотря на то, что я только что исторг из него половину содержимого, был полон. Не той пустотой, которую я ощущал последние дни, не тем ноющим, сосущим чувством, которое не давало мне спать по ночам, а настоящей, плотной, тёплой сытостью. Энергия растекалась по моим венам. Я чувствовал, как мои мышцы, которые ещё утром были вялыми и слабыми, наливаются силой. Я чувствовал, как мой разум, который был затуманен голодом, проясняется. — Хороший мальчик, — прошептал Голос. — Мой хороший, храбрый мальчик. Ты сделал это. Ты прошёл первое испытание. Теперь ты — настоящий. Настоящий. Слово эхом отозвалось во мне, ударяясь о стенки черепа. Я лежал в мясном снегу, рядом с растерзанным телом моего одноклассника, и не мог понять, что из этого было «настоящим». Моя жизнь до болезни? Моя жизнь сейчас? Вкус крови, который был лучше, чем любая еда, которую я пробовал за последние дни? Я медленно, мучительно сел. Мои руки дрожали. Ногти были полны грязи, но не обычной грязи — под ними застряли маленькие кусочки плоти Семёна. Я посмотрел на них и почувствовал, как к горлу снова подступает тошнота. Но в этот раз я сдержал её. Я сглотнул. Я заставил себя смотреть. — Не отводи взгляд, — сказал Голос. — Никогда не отводи взгляд от того, что ты делаешь. Стыд — это яд. Страх — это слабость. Ты — хищник. А хищник не стыдится своей добычи. Я смотрел на свои руки. Смотрел на тело Семёна. Смотрел на кровавые следы на снегу, которые вели от его тела к тому месту, где я лежал. Я видел всё это — и впервые за долгое время не чувствовал страха перед миром. Я чувствовал страх перед собой. И это было гораздо хуже. Внезапно — шорох. Слева. За деревьями. Тихое, едва уловимое движение, которое я не услышал бы, если бы мои чувства не были так обострены адреналином и... и сытостью. Я повернул голову. Медленно. Очень медленно. Лес был тёмен. Лунный свет, пробивавшийся сквозь ветви, создавал причудливые узоры на мясном снегу. Тени деревьев колыхались, хотя ветра не было. Ветви-жгуты тянулись ко мне, как голодные пальцы. Там, в глубине леса, между двумя раздутыми стволами, что-то стояло. Это не было похоже на человека. Это не было похоже на монстров, которыми я видел людей. Это было... другое. Маленькая фигурка, ростом мне по пояс, с непропорционально большой головой, покрытой мехом. Нет — перьями. Это была сова. Та самая сова, которую рисовала Оля. Та самая, что приходила к нам в дом. Совушка. Она смотрела прямо на меня. Её глаза, огромные, круглые, горели в темноте янтарным светом. В них не было ужаса. В них не было отвращения. Там было что-то другое — что-то, похожее на... любопытство? Или оценку? Как будто она взвешивала меня, измеряла, проверяла. — Смотри-ка, — Голос в моей голове стал тише, осторожнее, как будто он тоже заметил её и не хотел, чтобы она его услышала. — У тебя зрители, Антош. Интересно, она впечатлена? Я открыл рот, чтобы что-то сказать, но из горла вырвался только хрип. Сова наклонила голову набок — точь-в-точь как настоящая птица, разглядывающая что-то необычное. Потом она моргнула — медленно, осознанно, каждым глазом по отдельности — и исчезла. Просто растаяла в воздухе, как будто её и не было, оставив после себя только колышущуюся тень и тихий, едва слышный звук, похожий на смех. Или на уханье. Я остался один. Один с телом Семёна. Один с Голосом в голове. Один с моими руками, которые всё ещё пахли его кровью. Один с моим желудком, который был полон. Мир вокруг меня медленно возвращался в своё обычное кошмарное состояние. Деревья снова стали мясными мешками. Снег снова стал желе из чьих-то внутренностей. Луна снова стала единственным белым пятном в этом аду. Но что-то изменилось. Я изменился. Я поднялся на ноги. Колени всё ещё дрожали. Руки всё ещё тряслись. Моё лицо было мокрым от слёз, крови и талого снега. Я посмотрел на тело Семёна в последний раз — на разорванное плечо, на пустые глазницы, на застывшую маску ужаса на его лице — и отвернулся. Мне нужно домой. Мне нужно смыть с себя это. Мне нужно забыть. Но я знал, что не забуду. Я знал, что этот вкус — сладкий, солёный, тёплый — останется со мной навсегда. Я знал, что Голос не уйдёт. И я знал, что это был не последний раз. — Конечно, не последний, — хмыкнул Голос, когда я, шатаясь, побрёл сквозь мясной лес к дому. — Ты ещё только начинаешь, Антош. Ты ещё даже не представляешь, насколько глубоко ты можешь погрузиться. Насколько сильным ты можешь стать. Насколько... сытым. Я шёл. Мимо раздутых туш домов, мимо заборов из костей, мимо деревьев, которые тянули ко мне свои жгуты. Я шёл, и мои следы на снегу — нормальные следы человеческих ботинок — были единственным доказательством того, что я ещё существую. Где-то в лесу снова ухнула сова. Или это снова был смех. --- Той же ночью Алиса стояла на краю поляны. Ветер играл с её рыжим мехом, развевая его, как пламя. Снег под её ногами был чистым — никакой мясной массы, никакой слизи, только белый, скрипучий, настоящий снег. Рядом с ней, на ветке одного из немногих нормальных деревьев, сидела Совушка. Её перья блестели в лунном свете, как полированное серебро. Она нахохлилась и издала низкое, горловое уханье. — Да, я знаю, — тихо сказала Алиса, не оборачиваясь. Её глаза, скрытые под маской, смотрели в лес, туда, где только что скрылся мальчик с белыми волосами. — Я всё знаю. Совушка снова ухнула, на этот раз более вопросительно. — Нет, ещё не время, — Алиса покачала головой. Её губы под маской изогнулись в слабой, почти незаметной улыбке. — Дай ему насладиться моментом. Ему это понадобится для того, что будет дальше. Она засунула руки в карманы своей меховой куртки и пошла прочь, оставляя на снегу цепочку лёгких, почти невидимых следов. Совушка проводила её взглядом, потом взмахнула крыльями и бесшумно полетела следом. Лес погрузился в тишину. Но тишина эта была не спокойной. Она была выжидающей. Как будто весь мир затаил дыхание, ожидая, что будет дальше.