Заячья ария

Дверь скрипнула. Я замер на пороге, вцепившись в ручку так, что побелели костяшки. Сердце колотилось где-то в горле, перекрывая дыхание. В прихожей было темно — только тусклый, желтоватый свет сочился из-под двери ванной, которую, видимо, забыли выключить. Я прислушался. Тишина. Только мерное, влажное дыхание дома — стены едва заметно вздымались и опускались, как грудная клетка спящего зверя. Пол под моими ногами был тёплым и слегка податливым, как кожа на животе. Я старался не думать об этом. Я вообще старался не думать. Мои ботинки были в крови. Я снял их прямо в прихожей, стараясь не шуметь. Шнурки, намокшие от мясного снега и пропитавшиеся чем-то тёмным, не поддавались. Пальцы дрожали. Пришлось рвануть сильнее — один шнурок лопнул с тихим треском, и я замер, прислушиваясь. Никто не проснулся. Ботинки я засунул под вешалку, в самую тень, где уже лежала куча старой обуви. Завтра я что-нибудь придумаю. Выброшу их в лесу. Сожгу. Что угодно. Моя куртка была в бурых разводах. На рукавах — тёмные, почти чёрные пятна, которые в тусклом свете казались просто грязью. Я надеялся, что это сойдёт за грязь. Я молился, чтобы это сошло за грязь. Штаны были в таком же состоянии — колени, где я стоял на коленях в мясном снегу, пропитались насквозь. От ткани пахло чем-то кислым, с металлическим оттенком. Я знал этот запах. Я теперь всегда буду знать этот запах. Ступая по полу босиком, я двинулся к ванной. Пол под моими ступнями чавкал — тихо, почти неслышно, но каждый шаг отдавался в ушах громче пушечного выстрела. Из кухни доносился храп. Мама спала. Я заглянул в щель между косяком и дверью кухни. Там, на раскладном диване — нагромождении бледной, бугристой плоти, которое заменяло нам мебель — лежало существо. Огромное, раздутое, покрытое сетью синеватых вен, которые пульсировали в такт дыханию. Каждый вдох поднимал складки на его теле, и они колыхались, как студень. Одна рука — толстое, сегментированное щупальце с тремя костяными крючками на конце — свешивалась с дивана, и эти крючки едва заметно подёргивались, как будто существо даже во сне пыталось что-то схватить. Из его приоткрытого рта — круглой дыры, обведённой бахромой из мелких, шевелящихся отростков — вырывался храп, похожий на бульканье засорившейся канализации. Это была моя мама. Я отвёл взгляд и двинулся дальше. Мимо двери в комнату Оли. Она была приоткрыта. Я заглянул — маленький комочек, свернувшийся калачиком под одеялом. Существо размером с крупную собаку, покрытое нежной, почти прозрачной розоватой кожицей. Сквозь неё просвечивали внутренности — тёмные силуэты органов, которые медленно двигались, как рыбы в аквариуме. На маленькой голове не было волос — только мягкие, похожие на мох выросты, которые трепетали от дыхания. Четыре крошечных щупальца, заменявших руки, были прижаты к груди. Оля. Моя младшая сестра. Чудовище. Я прошёл мимо. Ванная. Дверь скрипнула, когда я открыл её — звук, похожий на тихий взвизг раненого зверька. Я скользнул внутрь и закрыл за собой. Щёлкнул задвижкой. Только теперь я позволил себе выдохнуть. Свет в ванной был ярким, режущим. Я посмотрел на себя в зеркало — и замер. Лицо, которое смотрело на меня из зазеркалья, было чужим. Глаза глубоко ввалились в череп, обведённые сине-чёрными кругами, похожими на синяки. Кожа, бледная всегда, теперь отливала серовато-зелёным. Волосы — белые, которые всегда были просто светлыми — висели грязными сосульками, слипшиеся от пота и ещё чего-то, о чём я старался не думать. На подбородке засохла корка — тёмная, почти чёрная. На правой щеке — развод, как будто кто-то провёл по ней пальцем. Моим пальцем. Тем самым, который я слизывал. — Хорош красавец, — прошелестело где-то на краю сознания. Голос был тихим, почти ленивым. Сытым. — Не смотри так испуганно. Это всего лишь лицо. Твоё лицо. Привыкай. Я открыл кран. Вода хлынула, и я с облегчением увидел, что она чистая — без примесей слизи, без цвета гноя, просто вода. Единственная вещь, которая не изменилась. Я подставил руки под струю. Холодная. До ломоты в суставах. Я намыливал руки снова и снова. Мыло — твёрдый брусок, который пах чем-то химическим — быстро покрылось розоватой пеной. Я тёр ладони, тыльные стороны, пальцы, пространство между пальцами, ногти. Под ногтями было сложнее всего — там застряли крошечные кусочки, которые я выковыривал, стараясь не смотреть на них. Вода в раковине окрасилась в бурый цвет и утекла в слив, издавая хлюпающий звук. Я представил, что вместе с этой водой утекает и то, что я сделал. Что всё это можно просто смыть. — Но ты же не хочешь, чтобы ничего не было, — заметил Голос. — Ты же чувствуешь это. Я чувствовал. Сытость. Она сидела в моём животе, тёплая, тяжёлая, настоящая. Мой желудок, который последние дни был сжатым комком боли, теперь был полон. Это было настолько приятное ощущение, что меня снова затошнило. От того, что это было приятно. От того, что я мог бы привыкнуть к этому. — Привыкнешь, — пообещал Голос. — Обязательно привыкнешь. Я разделся и залез в ванну. Вода — горячая, на грани терпимого — обожгла кожу. Я сидел, обхватив колени руками, и смотрел, как с меня стекает грязь. Не просто грязь. Вода вокруг меня стала розоватой, потом красноватой, потом снова просто грязной. Я намылил мочалку и тёр себя до красноты, до боли, до скрипа кожи. Грудь. Плечи. Шею. Лицо. Особенно лицо — я тёр его так, будто мог стереть не только кровь, но и память о том, как она туда попала. Когда я вылез, вода в ванне была серой. Я спустил её. Потом я собрал свою одежду — куртку, штаны, носки, даже трусы — и запихнул всё в пакет. Этот пакет я спрятал в глубине шкафчика под раковиной, за старыми бутылками с чистящими средствами. Завтра я с ним разберусь. Не сегодня. Сегодня я больше не мог. Я прокрался в свою комнату. Дверь скрипнула на прощание, но в доме было тихо. Мама продолжала храпеть на кухне. Оля продолжала спать, свернувшись клубком. Я залез под одеяло и уставился в потолок. Мясной потолок, покрытый красноватой плёнкой, мерно вздымался и опускался. Я закрыл глаза. Сон пришёл быстро — чёрный, глубокий, без сновидений. Наверное, это было милосердием. --- Утро встретило меня серым светом из окна и запахом горелой каши. Я открыл глаза. Потолок всё ещё был мясным. Стены всё ещё были покрыты пульсирующей плёнкой. Мир не вернулся в норму. Конечно, не вернулся. Я сел на кровати и посмотрел на свои руки. Чистые. Никаких следов. Только сбитые костяшки, заклеенные пластырем, напоминали о вчерашнем. Я сжал и разжал пальцы. Они слушались. Они были моими. И они убили человека. — Доброе утро, — прошелестел Голос. Он звучал бодро, почти весело. — Как спалось? Я не ответил. Я встал, оделся в чистую школьную форму и вышел из комнаты. В коридоре уже пахло горелым. Из кухни доносилось бульканье и скрежет — мама готовила завтрак. Я заглянул на кухню. Существо у плиты — огромная, бесформенная фигура — повернуло ко мне свою голову-нарост, и на её лицевой части раскрылась круглая дыра, обведённая бахромой щупалец. Дыра растянулась в стороны — это, наверное, должно было быть улыбкой. — Доброе утро, Антоша, — проскрежетало существо. — Садись завтракать. Каша почти готова. Я посмотрел на стол. Там уже стояла тарелка — костяная, покрытая трещинами, из которых сочилась какая-то слизь. В тарелке лежало нечто серое, бугристое, дымящееся паром. Запах ударил в нос — гнилые яйца, протухшее мясо, кислота. — Спасибо, мам, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал нормально. — Я что-то не голоден с утра. Может, чаю только? Существо-мама повернуло голову набок — жест, который я помнил с детства. Она всегда так делала, когда волновалась. — Ты уже который день не завтракаешь, — проскрежетала она. В её голосе слышалось беспокойство. — И бледный такой. Это всё переезд, да? Тяжело привыкать к новому месту... — Наверное, — ответил я. — Всё нормально, мам. Просто в школе много задали. — Хорошая ложь, — одобрительно шепнул Голос. — Простая, правдоподобная. Молодец. Мама поставила передо мной кружку чая. Я взял её, стараясь не касаться пальцами склизкой поверхности. Чай пах машинным маслом и чем-то химическим, похожим на растворитель. Я сделал глоток. Вкус был именно таким, как я ожидал — горьким, едким, отвратительным. Мой желудок сжался. Но я сделал ещё глоток. И ещё один. Я должен поддерживать видимость. — Антоша, — снова проскрежетала мама. Её маленькие чёрные глазки — три штуки, разбросанные по лицу — смотрели на меня с выражением, которое я когда-то называл материнской заботой. — Ты вчера поздно пришёл. Я слышала, как ты заходил. Что-то случилось? Я замер. Кружка застыла на полпути ко рту. Сердце пропустило удар. Она слышала? Что она слышала? — Просто задержался после школы, — сказал я. Голос звучал ровно. Почти ровно. — Помогал Лилии Павловне с журналами. А потом гулял. Мама помолчала. Её дыра-рот открылась и закрылась, издавая влажное чавканье. Потом она кивнула — весь её туловный мешок колыхнулся — и отвернулась к плите. — Хорошо, что помогаешь, — проскрежетала она. — Это хорошо. Учительницу надо уважать. Я допил чай. Желудок протестовал, но я заставил его замолчать. --- В школе было шумно. Точнее, для нормальных людей было шумно — гул голосов, смех, топот ног. Для меня это был адский хор из скрежета, бульканья, хлюпанья и визгов, в котором отдельные слова тонули, как крики в шторме. Я шёл по коридору, стараясь не касаться стен, и смотрел прямо перед собой. Катя. Её не было. Конечно, не было — рука, больничный на месяц. Целый месяц. Но я всё равно невольно искал её глазами каждый раз, когда входил в класс. Пустое место за нашей партой было как вырванный зуб — ноет, болит, и язык всё время тянется проверить, точно ли его нет. Я сел на своё место и достал учебники. Парта — одна из немногих вещей, которые выглядели нормально — была холодной и твёрдой. Класс постепенно заполнялся. Вот мелкая, юркая тварь с тремя хоботками вместо рта — Полина. Вот две одинаковые бесформенные туши у окна — близнецы из первого ряда. Вот грузное, медлительное существо с огромным наростом на спине, из которого сочится желтоватая жидкость — кто-то из троечников. А вот эта парта — четвёртая во втором ряду — была пуста. Семёна не было. Я смотрел на пустую парту и чувствовал, как внутри меня что-то сжимается. Его не было. И никогда больше не будет. Первый урок. Лилия Павловна начала перекличку. — Бабурин! — раздался её скрежет. Тишина. — Бабурин Семён! — повторила она, и её многочисленные глаза обвели класс. Один глаз, расположенный на длинном отростке, изогнулся и уставился на пустую парту. — Странно. Кто-нибудь видел Бабурина сегодня? Гул отрицательных ответов. Лилия Павловна что-то чиркнула в журнале и продолжила перекличку. Второй урок. Семёна по-прежнему не было. Я заметил, как Пятифанов и Бяша переглянулись. Два крупных существа на задней парте. Их маленькие глазки встретились, и между ними произошёл безмолвный обмен. Потом они оба посмотрели на меня. Я быстро отвёл взгляд. — Они знают, — шепнул Голос. — Не всё, но достаточно. Они были там, в лесу. Они видели, как ты остался с ним один на один. — Они сказали, что ничего не видели. — Люди врут. А эти двое — особенно. Но они не скажут. Им самим невыгодно. На большой перемене я сидел в столовой. Передо мной стоял поднос с едой — что-то серое, желеобразное, что называлось «котлетой», и лужа желтоватой жижи. Запах был таким, что у меня слезились глаза. Я ковырял «котлету» вилкой, но не мог заставить себя съесть ни кусочка. Пятифанов и Бяша сидели за два стола от меня и ели. Я чувствовал их взгляды — колючие, оценивающие. Они смотрели на меня иначе, чем вчера. Вчера они смотрели с презрением — новенький, очкарик, задохлик. Сегодня — с чем-то другим. С опаской? С уважением? Я не мог понять. — Они боятся тебя, — довольно произнёс Голос. Я поднялся, чтобы отнести поднос, и случайно встретился взглядом с Пятифановым. Рома Пятифанов первым отвёл глаза. Это должно было меня обрадовать. Вместо этого меня затошнило. Послеобеденные уроки тянулись бесконечно. Я писал, отвечал на вопросы, делал вид, что слушаю. Идеальный ученик. Образцовый мальчик. Я так хорошо притворялся, что сам почти поверил. Последний урок уже подходил к концу, когда дверь открылась. На пороге стоял монстр. Он был высоким — выше Лилии Павловны, выше любого из моих одноклассников. Его тело напоминало скелет, обтянутый лоскутами разлагающейся плоти — рёбра проступали сквозь дыры в кителе, а локтевые суставы торчали наружу, похожие на ржавые шарниры. Его лицо было черепом, покрытым остатками мышц, которые двигались, создавая жуткое впечатление. Глаза — два тусклых, желтоватых огонька, глубоко запавших в провалы глазниц, — медленно обвели класс. От него пахло табаком, пылью и чем-то сладковатым. Тихонов. Лейтенант милиции. — Прошу прощения, Лилия Павловна, — пророкотал он. — Можно вас на минуту? Лилия Павловна вышла в коридор. Класс зашумел. Я сидел неподвижно, глядя в парту. — Спокойно, — сказал Голос. Он появился сразу, как только дверь открылась, настороженный, собранный. — Просто рутинный опрос. Делай, что я говорю. Если спросят — ты ничего не видел. Дверь открылась снова. Лилия Павловна вернулась, и её лицо-трубка было напряжено — глаза двигались быстрее обычного. — Дети, — сказала она, — лейтенант Тихонов хочет задать вам несколько вопросов. Пожалуйста, отвечайте честно. Тихонов вошёл в класс. Его шаги были тяжёлыми, и пол под ним прогибался с влажным чавканьем. Он встал перед доской, сцепил руки-кости за спиной и обвёл класс взглядом. Его глаза-огоньки на долю секунды задержались на мне. — Ребята, — пророкотал он, — я ищу Семёна Бабурина. Он вчера не вернулся домой. Бабушка волнуется. Кто-нибудь видел его после школы? Тишина. Все переглядывались. Полина подняла своё тонкое щупальце. — Я видела его в коридоре после третьего урока, — прохлюпала она. — Он шёл с Ромой и Игорем. Тихонов повернулся к задним партам. Его огоньки-глаза вперились в Пятифанова и Бяшу. — Пятифанов. Игорь... — он запнулся, видимо, не помня фамилии Бяши. — Это правда? Вы были с Бабуриным после школы? Рома медленно поднялся. — Ну... да, были, — проскрежетал он. — Сначала. А потом мы ушли. — Куда ушли? — Домой. Мы с Игорем пошли домой. А Семён... он остался. — С кем остался? Пауза. Долгая, вязкая. Я чувствовал, как воздух сгущается. Моё сердце колотилось так громко, что я боялся — они услышат. — С Петровым, — сказал Рома. Все головы повернулись ко мне. Десятки маленьких чёрных глаз уставились на меня. Тихонов медленно повернулся. Огоньки в его глазницах вспыхнули ярче. — Петров, — произнёс он. — Антон Петров? — Да, — выдавил я. — Расскажи мне, что было после того, как Пятифанов и... Игорь ушли. — Спокойно, — прошептал Голос. — Только правду. Правду, но не всю. Я сглотнул. — Мы подрались. С Семёном. Он толкнул меня, и я ударил его в ответ. Пару раз. — Я показал свои заклеенные пластырем костяшки. — А потом он ушёл. — Куда ушёл? — В лес. Я не знаю, в какую сторону. Было темно. — Почему вы подрались? Я замер. Внутри что-то сжалось. — Скажи правду, — приказал Голос. — Скажи им, что он сделал с Катей. — Потому что он напал на Катю Смирнову, — выпалил я. — Он толкнул меня в неё в коридоре, и она упала. А потом он наступил ей на руку. У неё вывих. Я защищался. Тишина. Глубокая, звенящая. Лилия Павловна издала резкий, пронзительный скрежет — не то вскрик, не то всхлип. Её многочисленные глаза расширились. — Что? — её голос сорвался. — Это правда?! — Да! — выкрикнула Полина. — Мы все видели! Семён напал на Катю, а Антон её защитил! — Точно! — поддержала одна из близнецовых туш. — Бабурин совсем с катушек слетел! Класс взорвался. Визги, бульканье, скрежет — все говорили одновременно. Тихонов поднял руку, и шум постепенно утих. — Это правда, Пятифанов? — спросил он. Рома помялся. Его глазки бегали, но под взглядом Тихонова он выдавил: — Ну... да. Было такое. Семён перегнул палку. Мы с Игорем не ожидали. Это не по-пацански — девчонок калечить. — Не по-пацански, на! — поддакнул Бяша. — Отлично, — выдохнул Голос. — Ты не убийца. Ты — герой. Ты защитил девочку. Они все на твоей стороне. Тихонов что-то записывал в блокнот. Потом поднял голову и посмотрел на меня. — Значит, Бабурин покалечил Смирнову, а ты за неё заступился. Потом вы подрались, и он ушёл в лес. Я правильно понял? — Да. — Я обязательно поговорю со Смирновой, — продолжил Тихонов. — Раз такое дело, это многое меняет. Когда найдём Бабурина, будем разбираться. А ты, Петров... — он сделал паузу, и его глаза-огоньки вперились прямо в меня, — ты молодец. Что заступился. Что не побоялся рассказать. Это поступок. Я кивнул. Слова застряли в горле. — Видишь? — Голос был тихим, почти нежным. — Одной правдой ты отвёл внимание от другой. Ты не соврал ни слова. И этого достаточно. Тихонов ещё раз обвёл класс взглядом, кивнул Лилии Павловне, и, тяжело ступая, вышел. Когда дверь за ним закрылась, я почувствовал, как из лёгких вырывается воздух. Мои руки дрожали. Но никто этого не заметил. Все смотрели на меня с уважением. Как на героя. — Привыкай, — довольно произнёс Голос. — Это твой новый образ. --- После уроков я собирал вещи, когда услышал скрежет за спиной. — Петров. Антон. Лилия Павловна стояла в дверях класса. Её высокая фигура загораживала проход. Многочисленные глаза смотрели на меня, и я заметил, что один из них слегка подрагивал. — Да, Лилия Павловна? — Задержись на минуту. Я замер. Рюкзак повис на одном плече. Внутри всё похолодело. — Не дёргайся, — лениво произнёс Голос. — Если бы она знала, здесь был бы Тихонов, а не она. Лилия Павловна подошла ближе. Её шаги оставляли на полу влажные следы. Она остановилась передо мной, и её дыра-рот растянулась в то, что у нормального человека было бы тёплой улыбкой. — Антон, — проскрежетала она мягче обычного, — я хочу ещё раз поблагодарить тебя за Катю. За то, что заступился. Ты проявил настоящее мужество. — Я просто сделал то, что должен был. — Не каждый делает то, что должен. Особенно в твоём возрасте. — Она помолчала. — Я хочу попросить тебя кое о чём. Ты сегодня занят после школы? — Нет. А что? — Мы с лейтенантом Тихоновым сейчас идём к Кате. Он хочет задать ей несколько вопросов о вчерашнем. Я подумала — может быть, ты пойдёшь с нами? Катя будет рада тебя видеть. И ты подтвердишь её слова, если понадобится. Катя. Я увижу её. Сегодня. Сейчас. — Да, — сказал я. — Конечно. Я пойду. Только надо отпроситься у мамы. — Вот и славно. Не переживай, когда придём к нам я позвоню твоей маме. — она снова растянула рот в улыбке. — Подожди меня в вестибюле. --- Лес вокруг нас дышал. Мясные стволы вздымались к серому небу, снег под ногами хлюпал и чавкал. Я шёл на шаг позади Лилии Павловны и Тихонова. Они разговаривали — о Кате, о школе, о погоде, — но их слова сливались для меня в сплошной скрежет. Я не слушал. Я думал о Кате. Мы подошли к дому. Многоэтажка выглядела как гигантское гнездо из чёрного мяса и сухожилий. Мы поднялись на четвёртый этаж. Лилия Павловна открыла дверь. Запах ударил в меня, и мои колени подогнулись. Клубничный шампунь. Женские духи. Чай с мятой. Книжная пыль. Запахи нормальной жизни, которые пробивались сквозь всеобщую вонь мира. — Катюша, мы пришли! — проскрежетала Лилия Павловна. — И я не одна. Смотри, кого я привела. Я шагнул внутрь. Катя сидела на диване. Её правая рука была на перевязи — шина, бинты. На лбу всё ещё краснела ссадина, а под глазом темнел синяк. Но она была жива. Настоящая. Человечная. Её волосы золотились в свете лампы. Она посмотрела на меня, и её глаза — ясные, зелёные — расширились. — Антон! — её голос прозвучал как музыка. — Ты пришёл! А потом она увидела Тихонова, входящего следом, и её лицо изменилось. Радость сменилась удивлением, потом — пониманием. Она перевела взгляд на мать, потом снова на меня, потом на Тихонова. — Здравствуй, Катя, — пророкотал Тихонов. — Я лейтенант Тихонов. Мне нужно задать тебе несколько вопросов о вчерашнем. Катя смотрела на мать. Лилия Павловна опустила глаза — точнее, её многочисленные глаза забегали, избегая взгляда дочери. — Мама знает? — тихо спросила Катя. Это был не вопрос. Это было утверждение. — Я рассказал в школе, — вмешался я. — Когда лейтенант Тихонов спросил, что случилось. Я не мог... я должен был сказать правду. Катя перевела взгляд на меня. В её глазах что-то мелькнуло — не злость, нет. Скорее облегчение. Как будто она долго держала что-то внутри и наконец-то могла отпустить. — Я не хотела, чтобы мама волновалась, — сказала она, и её голос дрогнул. — Поэтому в медпункте сказала, что просто упала. Но это был Семён. Он нарочно толкнул Антона, и мы упали. А потом он наступил мне на руку. — Она всхлипнула. — Было очень больно. Лилия Павловна издала звук, похожий на сдавленный вой. Её щупальца сжались в кулаки. — Почему ты мне не сказала? — проскрежетала она. — Я не хотела, чтобы ты переживала, мам. - грустно ответила она. Тихонов кашлянул. — Катя, расскажи мне всё по порядку. Что именно произошло в коридоре? Катя начала рассказывать. О том, как они с Антоном шли в столовую. О том, как Семён толкнул Антона, и они вместе упали. О том, как Семён смеялся и говорил гадости. О том, как наступил ей на руку, и как она закричала от боли. О том, как Антон бросился на Семёна и избил его. — Петров, ты подтверждаешь? — спросил Тихонов. — Да. Всё так и было. Тихонов захлопнул блокнот. — Хорошо. Этого достаточно. Когда найдём Бабурина, будет серьёзный разговор. А ты, Петров... — он повернулся ко мне, — можешь гордиться собой. Не каждый способен постоять за другого. Он попрощался и ушёл. Лилия Павловна вышла проводить его до двери. Мы с Катей остались вдвоём. — Ты как? — спросил я. — Нормально, — она улыбнулась, и её улыбка была усталой, но настоящей. — Рука болит, но тётя Зина сказала, через месяц всё будет в порядке. Мама теперь знает правду. Наверное, это к лучшему. Не надо больше притворяться. — Я рад, что ты в порядке. — А ты? — она посмотрела на мои заклеенные костяшки. — Ты в порядке? — Да, — солгал я. — Просто пара синяков. Катя покачала головой. Её лицо озадаченно нахмурилось, а здоровая рука слегка почесала гипс. — Ты странный, Петров. Вчера ты был тихим очкариком, а сегодня — герой. Я даже не знаю, что думать. — Думай, что я твой друг, — сказал я. И это была правда. Возможно, единственная чистая правда во мне. — Друг, — повторила она и улыбнулась. — Хорошо. Друг так друг. Только не задирай нос, да-да-да! - и с важным видом отвернулась. Лилия Павловна вернулась в комнату. — Антон, — сказала она, — спасибо тебе. За всё. За Катю. За правду. Ты всегда будешь желанным гостем в этом доме. Я кивнул. — А теперь иди, — она мягко подтолкнула меня к выходу. Её щупальца вблизи испускали зловонный запах, но на фоне аромата клубники это было ничто. — Кате нужен отдых. Но завтра — приходи. Она будет ждать. — Приду, — пообещал я. Я вышел из квартиры. Дверь за мной закрылась с мягким стуком — обычным, нормальным стуком. Я спускался по лестнице, не чувствуя под собой ног. Под ногами хлюпало, из стен сочилась слизь, а с потолка свисали влажные нити. Но я этого почти не замечал. — Ну что, герой? — осведомился Голос. — Доволен? Твоя принцесса улыбалась тебе. Ты на вершине мира. Я толкнул дверь подъезда и вышел в морозный воздух. Лес на горизонте был чёрным и зловещим. — Ты молодец, — продолжил Голос. — Ты справился. Одна правда закрыла другую. И знаешь что? Это только начало. Ты ещё даже не представляешь, насколько глубоко можешь зайти. Насколько сильным можешь стать. Я шёл домой сквозь мясной лес. Вокруг был ад, но в моей голове была только Катя и казалось её образ вытеснил весь остальной мир куда-то в сторону.