Заячья ария

Я проснулся за минуту до будильника. Это было странно — обычно я просыпался от звонка, резко, с колотящимся сердцем и липким потом на лбу. Сегодня — нет. Сегодня я просто открыл глаза, и мир встретил меня тишиной. Серой, спокойной, уютной тишиной, в которой не было ни страха, ни голода, ни боли. Только потолок надо мной — мясной, пульсирующий, родной — и одеяло, тёплое, как объятия. Я лежал и смотрел в потолок. Вены под плёнкой сокращались ритмично, перекачивая что-то густое, тёмное. Я следил за их пульсацией и чувствовал, как моё собственное сердце подстраивается под этот ритм. Не я управлял им — оно само. Может быть, оно всегда так делало, просто я не замечал. Может быть, весь этот дом, весь этот мир дышал в унисон со мной, а я, дурак, думал, что он мне враждебен. Я сел на кровати. Мышцы отозвались приятной, сдержанной силой — не той вялостью, которая мучила меня последние недели, а упругостью, готовностью. Как будто моё тело наконец получило то, чего ему не хватало. Как будто оно говорило: "Спасибо. Ты дал мне то, что нужно. Теперь я служу тебе". Я провёл рукой по лицу. Кожа была чистой — я тщательно вымылся вчера вечером, трижды менял воду в ванной, прежде чем лечь. Под ногтями — ничего. На одежде — ничего. Я был аккуратен. Я был очень, очень аккуратен. В животе разливалось тепло. Тяжёлое, плотное, настоящее. Я чувствовал каждый кусочек того, что съел, — он всё ещё был там, внутри, переваривался медленно, с толком, отдавая моему телу всё, что у него было. Я чувствовал, как мои кости становятся крепче. Как кровь бежит по венам быстрее. Как мысли в голове — ясные, чёткие, без обычной мути — выстраиваются в ровные ряды, как солдаты на плацу. Мяса хватит ещё на три-четыре дня. Эта мысль пришла спокойно, буднично, как мысль о том, что в холодильнике осталось полпалки колбасы. Я не вздрогнул. Не ужаснулся. Просто принял к сведению. Да, мяса хватит дня на три. Может, на четыре, если растягивать. А потом нужно будет искать ещё. Но это потом. Сейчас — сейчас я сыт. Сейчас я впервые за долгое время чувствую себя... целым. Я встал, оделся, вышел в коридор. Дом встретил меня привычными запахами — горелой каши, старого мяса, влажной слизи, сочащейся из стен. Но сегодня эти запахи не вызывали тошноты. Они были просто... фоном. Как шум дождя за окном. Как тиканье часов. Как дыхание спящего рядом человека. На кухне мать-монстр уже колдовала у плиты. Её огромное тело колыхалось при каждом движении, и складки на спине перекатывались, как волны. Я сел за стол, не дожидаясь приглашения. Взял ложку. Зачерпнул кашу — серую, маслянистую, с мелкими чёрными вкраплениями, похожими на дроблёный перец. — Доброе утро, мам. — Доброе, Антоша, — проскрежетала она, поворачивая ко мне свою голову-нарост. Её три глаза смотрели на меня с удивлением. — Ты сегодня рано. И... ты хорошо выглядишь. — Я хорошо спал. — Это видно. Румянец даже появился. — Её рот-дыра растянулся в улыбке. — Может, климат здешний тебе всё-таки подходит. — Может быть. Я ел кашу и не чувствовал ничего — ни вкуса, ни отвращения. Просто механически загружал топливо в организм. Так, наверное, заправляют машину бензином — без удовольствия, но с пониманием необходимости. Мой желудок был полон другим, и это другое давало мне силы игнорировать безвкусную массу, которую мама называла завтраком. Оля сидела напротив и не ела. Её маленькое тельце сжалось, моховые выросты на голове поникли, а глаза — четыре чёрные бусины — неотрывно смотрели на меня. В них был страх. Нет, не страх — ужас. Тот самый, который я уже научился распознавать в чужих глазах. Она смотрела на меня так, как будто за столом сидел не её старший брат, а кто-то другой, надевший его лицо. — Оля, ты чего? — спросил я. Мой голос прозвучал мягко, заботливо — именно так, как должен звучать голос любящего брата. Она вздрогнула. Её щупальце, которым она держала ложку, дёрнулось, и ложка со звоном упала на пол. — Н-ничего, — прохлюпала она. — Просто... мне приснился плохой сон. — Какой? — Не помню. Она врала. Я видел это по тому, как её щупальца сжались в комок под столом. Она помнила. Может быть, она видела что-то вчера — что-то, чего не должна была видеть. Может быть, ей стоило бы рассказать об этом маме. Но Оля молчала. И я молчал. И мама, ничего не заметив, продолжала хлопотать у плиты, напевая что-то себе под нос — булькающее, скрежещущее, почти мелодичное. Я доел кашу, допил чай и вышел из-за стола. У двери остановился, обернулся. — Оль, хочешь, я тебе вечером что-нибудь нарисую? Она посмотрела на меня. Долго. Слишком долго для ребёнка. Потом медленно кивнула — но в её глазах ничего не изменилось. Страх остался. Страх и что-то ещё, похожее на горе. Как будто она прощалась с кем-то. Как будто она уже потеряла брата и теперь смотрела на того, кто занял его место. — Она знает, — прошелестело внутри. — Знает, но никому не скажет. Она любит тебя. Она не хочет, чтобы у тебя были неприятности. Я кивнул своим мыслям и вышел на улицу. Снег искрился под серым небом. Не розовый — белый. Почти как настоящий. Я шагал по тропинке к школе и рассматривал мир вокруг себя. Мясные деревья, покрытые засохшей коркой, из-под которой проступала новая, розовая и блестящая. Заборы из костяных пластин, увитые чёрными венами. Дома, похожие на спящих зверей. Всё это было... правильным. На своём месте. Как детали огромного механизма, который работал по законам, недоступным человеческому пониманию. Я больше не хотел понимать. Я просто принимал. У школы меня догнал Бяша. Тяжело дыша, он поравнялся со мной и зашагал рядом — его бугристое тело колыхалось, липкая слизь капала с многочисленных складок. Некоторое время он молчал, потом прохрипел: — Эй, Петров. Ты это... нормально себя чувствуешь? — Вполне, — ответил я. — А что? — Да так, — он сплюнул тягучую жижу в снег. — Просто ты какой-то... другой стал. — Какой? Он задумался. Его маленькие глазки забегали, влажные отростки на лице зашевелились быстрее. — Не знаю, на. Как будто не боишься больше ничего. — А должен? Он не ответил. Только пожал плечами и немного отстал. Я чувствовал его взгляд на своей спине до самого входа в школу. Раздевалка гудела. Монстры всех форм и размеров сбрасывали с себя зимнюю одежду, брызгали слизью, издавали звуки, похожие на кашель, хрип, вой. Я прошёл сквозь эту какофонию, как нож сквозь масло, никого не задевая, не привлекая внимания. Я стал лучше двигаться в последнее время — точнее, экономичнее. Мои плечи больше не задевали чужие. Мои локти больше не цеплялись за рюкзаки. Как будто моё тело научилось чувствовать пространство вокруг себя иначе — острее, точнее. На втором этаже, у окна, стоял Рома Пятифанов. Он смотрел на улицу и о чём-то думал. Когда я проходил мимо, он повернулся. — Слышь, Петров. Я остановился. — Морозовой сегодня нет. — Вижу, — я кивнул на пустую парту Полины. — Может, заболела. — Может, — он прищурился. Его лицо-бугор исказилось — мне потребовалась секунда, чтобы понять, что это задумчивость. — А может, и нет. — Что ты имеешь в виду? Он долго смотрел на меня. Потом отвернулся к окну. — Ничего. Просто... если что-то знаешь — лучше скажи. Сейчас. Пока не поздно. — Я не знаю, о чём ты. — Ну-ну. Он отошёл. Я смотрел ему вслед — на его широкую спину, покрытую волдырями, на его тяжёлые шаги, от которых пол под ним прогибался. Внутри меня что-то шевельнулось, но не страх — скорее интерес. Он подозревает. Он не знает наверняка, но подозревает. И это подозрение делает его опасным. — Опасным, но не угрозой, — заметил Голос. Или я заметил. Теперь это было одно и то же. — Он не пойдёт к Тихонову. У него у самого рыльце в пушку — он был в лесу, он оставил тебя с Семёном. Если начнут копать — ему тоже достанется. Так что он будет молчать. Я кивнул и прошёл на своё место. Уроки тянулись медленно. Лилия Павловна что-то объясняла — я слышал её скрежет, видел, как она чертит на доске остриём своего щупальца, но слова проходили сквозь меня, не задерживаясь. Я был где-то в другом месте. В лесу. Там, где под корнями старого дерева лежало то, что осталось от Полины. Аккуратно завёрнутое в снег, присыпанное ветками. Мясо должно храниться в холоде — этому меня научил отец, когда мы ещё жили в Москве и он иногда брал меня на зимнюю рыбалку. Мясо должно храниться в холоде, иначе испортится. А испорченное мясо — это яд. Моё мясо не испортится. Оно лежало в самом холодном месте леса, у ручья, где даже мясной снег был твёрдым, как камень. Я позаботился об этом. Я был хорошим хозяином. На большой перемене я вышел в коридор. Стоял у окна и смотрел на лес. Он был прекрасен сегодня — серый, припорошенный, с чёрными прожилками стволов, похожими на вены на старых руках. Где-то там, за деревьями, меня ждали. Звери. Они всегда ждали. — Они гордятся тобой, — сказал кто-то внутри. Я улыбнулся. Чуть-чуть, краешком губ. Никто не заметил. После второй перемены дверь в класс открылась, и вошёл Тихонов. Он был всё тем же — высокий скелет в милицейском мундире, с лицом-черепом, обтянутым остатками мышц. Глаза-огоньки горели тускло, как два уголька в провалах глазниц. Он прошёл к доске, кивнул Лилии Павловне и повернулся к классу. В его движениях была усталость — та особая, накопившаяся усталость, которая бывает у людей, слишком долго ищущих ответ и не находящих его. — Ребята, — пророкотал он, — у меня плохие новости. Класс затих. Даже стены, казалось, перестали пульсировать, прислушиваясь. — Вчера вечером пропала Полина Морозова. Её дед, Харитон, заявил в милицию. Мы ищем её, но пока... — он сделал паузу, и его огоньки-глаза обвели класс, — пока безрезультатно. По классу прокатилась волна звуков — визги, бульканье, скрежет. Кто-то охнул, кто-то всхлипнул. Я сидел на своём месте и смотрел на Тихонова. Моё лицо было спокойным. Мои руки лежали на парте, расслабленные, неподвижные. — Я должен опросить каждого из вас, — продолжил Тихонов. — Возможно, кто-то видел что-то вчера вечером. Что-то необычное. Что-то подозрительное. Он начал опрос с первого ряда. Я следил за ним краем глаза, но мысли мои были далеко. Вернее — недалеко. В лесу. В том месте, которое только я знал. Он мог обыскать весь посёлок — он ничего не найдёт. Лес умеет прятать. Звери умеют заметать следы. — Если он спросит тебя — ты ничего не знаешь. Ты был дома. Ты делал уроки. Ты рано лёг спать. — Я знаю, — ответил я. — Я не волнуюсь. — Правильно. Не о чем волноваться. Ты чист. Тихонов переходил от парты к парте. Он спрашивал, записывал что-то в блокнот, задавал уточняющие вопросы. Его голос — низкий, рокочущий — звучал ровно, но я слышал в нём напряжение. Он был сбит с толку. Сначала Семён, теперь Полина. Два ребёнка за две недели. Для маленького посёлка это катастрофа. Наконец он подошёл ко мне. — Петров. — Да. — Где ты был вчера вечером? — Дома, — сказал я. Мой голос звучал спокойно, даже скучающе. — Делал уроки. Потом поужинал и лёг спать. — Кто-нибудь может это подтвердить? — Мама. Она была дома. И сестра. Тихонов записал что-то в блокнот. Его огоньки-глаза поднялись и встретились с моими. Он смотрел долго — слишком долго для обычного опроса. Я не отводил взгляд. Я смотрел в его провалы-глазницы, и на моём лице было выражение, которое идеально подходило случаю: лёгкая тревога, смешанная с непониманием. Обычный напуганный школьник. Обычный мальчик, который не понимает, почему пропадают его одноклассники. — Ты был последним, кто видел Семёна Бабурина, — сказал Тихонов. — И теперь пропала Полина Морозова, с которой ты тоже был знаком. — Я знаком со всеми в классе. Мы все знакомы друг с другом. — Да, — он кивнул. — Но не все были замешаны в драке с Бабуриным за день до его исчезновения. — Я уже всё рассказал про это, — мой голос оставался ровным. — Семён напал на Катю, я заступился. Мы подрались. Он ушёл в лес. Больше я его не видел. — И Морозову тоже не видел? — Видел в школе. Вчера на уроках. После школы — нет. Тихонов смотрел на меня. Его огоньки-глаза стали ярче, как будто кто-то подкрутил фитиль. Я чувствовал, как его взгляд сверлит моё лицо, ища трещину, зацепку, что угодно. Но я был спокоен. Я был сыт. Я был в ладу с собой — возможно, впервые в жизни. — Хорошо, — сказал он наконец. — Если что-то вспомнишь — сообщи. — Обязательно. Он закрыл блокнот и отошёл. Я проводил его взглядом и вернулся к своему учебнику. Мои руки не дрожали. Моё сердце билось ровно, размеренно, как метроном. Я был идеальным лжецом. Я был идеальным хищником. После опроса Лилия Павловна объявила то, что все уже ждали: — В связи с последними событиями школа закрывается на внеплановые каникулы. До выяснения обстоятельств. Занятия возобновятся через неделю. Обычно после таких слов класс взрывается радостью — дополнительная неделя свободы, можно спать до обеда, гулять, играть. Но сегодня никто не радовался. Слишком много пустых парт. Слишком много страха. Рома и Бяша, сидевшие на задней парте, не проронили ни звука. Они просто сидели и смотрели перед собой — на пустую парту Семёна, на пустую парту Полины. Их лица-бугры ничего не выражали, но я чувствовал исходящее от них напряжение. Когда прозвенел звонок и все начали собираться, Рома проходя мимо меня, замедлил шаг. Наклонился. Прошептал: — Я не знаю, что ты делаешь, Петров. Но если это ты — я тебя найду. И тогда разговор будет короткий. Я поднял на него глаза. Улыбнулся. Вежливо, почти дружелюбно. — Не понимаю, о чём ты. Он выпрямился, ещё секунду посмотрел на меня — и вышел. Бяша потопал за ним, бросив на меня быстрый, испуганный взгляд. Я остался один у своей парты, собирая вещи. Внутри было тихо. Спокойно. — Они ничего не докажут, — сказал кто-то внутри. — Они могут подозревать сколько угодно. Подозрения — не улики. — Я знаю. — Ты отлично справился. Ты был безупречен. Я застегнул рюкзак и подошёл к столу Лилии Павловны. Она собирала бумаги, её многочисленные глаза бегали по листам быстрее обычного. Она была напугана. Я понимал её страх — у неё была дочь, которая уже пострадала. Теперь, когда пропадали другие дети, её материнский инстинкт должен был кричать. — Лилия Павловна, — сказал я. Она подняла голову. Её центральный глаз сфокусировался на мне. — Антон? Ты что-то хотел? — Можно мне пойти сегодня с вами? К Кате? Раз пропадают дети... вместе безопаснее. Она помолчала. Её многочисленные зрачки расширились, потом сузились. Я видел, как в её голове крутятся мысли — прикидывает, оценивает, взвешивает. Наконец она кивнула. — Это разумно. Да, пойдём вместе. Я как раз собиралась домой. Заодно позвоню твоей маме и попрошу забрать тебя от нас вечером. — Спасибо. Я стоял и ждал, пока она собирала сумку. Мир вокруг меня был тих и прекрасен. Стены больше не давили — они дышали в такт моему дыханию. Пол больше не чавкал под ногами — он мягко пружинил, как лесная подстилка. Я чувствовал себя частью этого мира, его законной, неотъемлемой частью. Не чужеродным элементом — сердцем. Или желудком. Мы вышли из школы. По дороге Лилия Павловна говорила о том, как страшно теперь отпускать детей одних, о том, что милиция бездействует, о том, что посёлок сходит с ума. Я слушал и кивал в нужных местах, вставлял короткие реплики, изображал обеспокоенность. Но внутри меня пела тихая, сытная песня — песня полного желудка и спокойной совести. Мы подошли к её дому — многоэтажке, которая для меня выглядела как гнездо из чёрного мяса и сухожилий. Поднялись на четвёртый этаж. Лилия Павловна открыла дверь. Запах ударил в меня, как волна. Клубничный шампунь. Женские духи. Чай с мятой. Книжная пыль. И под всем этим — тёплый, живой, настоящий запах человеческого тела. Её тела. — Катюша, мы пришли! — проскрежетала Лилия Павловна. Она вышла из своей комнаты. Катя. Она была в домашнем халате — мягком, голубом, с вышитыми цветами. Её правая рука всё ещё была на перевязи, но двигалась она уже свободнее. Волосы были распущены и падали на плечи золотистыми волнами. Кожа — чистая, без единого изъяна, без волдырей, без слизи, без щупалец. Она была как драгоценный камень, забытый в куче мусора. Как цветок, выросший на мёртвой земле. Как глоток чистой воды посреди солёного океана. И я смотрел на неё. Смотрел, как она улыбается мне. Как она машет здоровой рукой. Как она говорит: "Антон! Ты пришёл! А я уже думала, ты забыл про меня". Смотрел, как её губы двигаются, произнося слова — музыку, которая не была скрежетом, не была бульканьем, не была хлюпаньем. Смотрел, как её зелёные глаза сияют в тусклом свете прихожей. И я чувствовал голод. Не тот голод — грубый, животный, который гнал меня за собакой. Другой. Более тонкий. Более изысканный. Как будто я был гурманом, который объелся простой пищей и теперь смотрел на десерт. На лучший десерт в своей жизни. На блюдо, которое подают только раз — и которое нельзя испортить спешкой. Она была прекрасна. Она была идеальна. Она была... моей. Я не хотел её есть. Не сейчас. Может быть, вообще никогда. Она была слишком красива, чтобы её есть. Ею можно было любоваться. На неё можно было смотреть. Её голос можно было слушать, как музыку, и чувствовать, как он разливается по телу тёплой волной. Она была произведением искусства. А произведения искусства не едят — их хранят. Их защищают. Их оберегают от всего мира. От всего мира, кроме себя. — Антон, ты чего застыл? — Катя нахмурилась. — Проходи давай. У нас чай есть, с мятой. Будешь? — Буду, — сказал я. Мой голос прозвучал тихо, почти благоговейно. Она развернулась и пошла на кухню. Я смотрел на её спину, на её тонкую шею, на то, как двигаются её лопатки под тканью халата. Каждое её движение было грациозным, как танец. Каждый шаг — музыка. Я следовал за ней, и мои ноги ступали бесшумно, как лапы хищника, подкрадывающегося к добыче. Но я не охотился. Я просто смотрел. Лилия Павловна ушла звонить моей маме. Мы с Катей остались вдвоём на кухне. Она наливала чай в кружки — одну для меня, одну для себя. Её тонкие пальцы обхватили фарфоровый чайник, и я залюбовался тем, как они двигаются — каждый сустав, каждая косточка, каждая складочка кожи. Я знал, как выглядят пальцы изнутри. Я знал, как хрустят суставы и как рвутся сухожилия. Но её пальцы были не для этого. Её пальцы были для того, чтобы наливать чай. Для того, чтобы перелистывать страницы учебника. Для того, чтобы махать мне на прощание. — Ты какой-то странный сегодня, — сказала она, ставя чайник на стол. — Молчишь и смотришь. Что-то случилось? — Ничего, — ответил я. — Просто соскучился. Она улыбнулась. Её улыбка была как солнце — яркая, тёплая, настоящая. Я впитывал её, как растение впитывает свет. Я чувствовал, как каждая клеточка моего тела тянется к ней, как к источнику жизни. — Ты хороший, Петров, — сказала она. — Странный, но хороший. Я рада, что ты пришёл. — Я всегда буду приходить, — сказал я. — Пока ты меня ждёшь. — Это звучит немного... жутко, — она рассмеялась. — Как обещание из страшной сказки. — Может быть. Я взял кружку. Чай был горячим, и пар от него поднимался к потолку, смешиваясь с запахом её духов. Я сделал глоток. Вкус был почти неразличим — но не потому, что чай был плохим. А потому, что все мои чувства были заняты другим. Её присутствием. Её теплом. Её жизнью. Мы сидели на кухне и разговаривали о пустяках. О школе. О каникулах. О том, как она скучает по урокам. Я слушал её голос и чувствовал, как внутри меня что-то растёт. Что-то тёмное и тёплое одновременно. Чувство, которое было сильнее голода и сильнее страха. Чувство, для которого у меня не было названия. Я хотел защитить её. От мира. От монстров. От Тихонова. От Ромы и Бяши. От всех, кто мог причинить ей боль. Я хотел спрятать её там, где никто не найдёт. Где она будет в безопасности. Где она будет моей. Только моей. — Ты ведь этого хочешь? — прошептал кто-то внутри. — Не съесть. Сохранить. Как сокровище. Как последнее доказательство того, что ты ещё жив. — Да, — ответил я. — Сохранить. — Это можно устроить. Ты же знаешь. Я кивнул. Вечер подходил к концу. За окном темнело. Лилия Павловна вернулась с новостью: моя мама придёт за мной через полчаса. Я попрощался с Катей — она помахала мне здоровой рукой и сказала: «Завтра тоже приходи». Я пообещал. И когда я выходил из её квартиры, когда дверь за мной закрывалась с мягким стуком, я обернулся и посмотрел на неё в последний раз. На её волосы. На её глаза. На её улыбку. — До завтра, Катя, — сказал я. — До завтра. Она кивнула и закрыла дверь. А я стоял на лестничной клетке, среди мясных стен и склизких перил, и улыбался. Моя улыбка была спокойной, умиротворённой, почти счастливой. Потому что теперь я знал точно: она моя. Не как друг. Не как одноклассница. Как лучшее блюдо, которое я никогда не съем. Как единственное, что имеет значение.