Помни меня

Следующие дни текли, как сон наяву, наполненный обыденностью. Они встречались в «Kafka». Гуляли по набережным, и Майк выкладывал перед ним обрывки прошлого: как Уилл упал с велосипеда, пытаясь перепрыгнуть через яму; как они в первый раз собрали вместе пазл на тысячу деталей с изображением дракона; как Уилл рисовал комиксы про их приключения в D&D. Он рассказал про друзей, про девочку с суперспособностями. Но утаил самые страшные эпизоды: пропажа, Истязатель разума, изнанка. Стерев все травмы в порошок и получив новые, он заслужил больше никогда не знать того страха. Уилл слушал, жадно ловя каждое слово, но он не вспоминал, он строил, как из чужих воспоминаний собирал модель того парня, которым был. Они гуляли до позднего вечера, пока город не начинал загораться огнями. Ловили лучи закатного солнца на бруклинском мосту, болтая о рандомных вещах. Знакомились заново и привыкали друг к другу заново. Смеялись со всякой ерунды. Катались на метро, что было несвойственно строгому и сдержанному Майку. Но ему нравилось, что порой, когда вагоны были забиты людьми, им приходилось приближаться, иногда переходя личные границы. Грязные и опасные места сближали. Проходя мимо криминальных переулков, парни прижимались плечами как можно ближе. Один раз, когда им навстречу вышел подозрительный мужчина, нетрезво пошатываясь, от лёгкого испуга Уилл мизинцем обвил мизинец Майка. Оба парня не отличались особой физической подготовкой, чтобы можно было дать отпор. Но они всё время держались рядом. В тот момент в прямом смысле этого слова — “держались”. Держались мизинцами, чувствую тепло пальцев, пока не дошли до конца переулка, где они, выдохнув, свернули на более людную и освещённую улицу. Стоило заметить и долгие, молчаливые, но такие многозначные взгляды. Они будто вели диалог глазами, передавая друг другу собственные, никому не понятные, сигналы. В любом месте, в любое время — появлялась свободная минута — они тратили её на внимательный, изучающий взгляд. Прошло три дня. Майк пришёл в студию к вечеру, чтобы Уилл мог добавить последние штрихи к портрету. Он постучал, но ответа не было. Тяжёлая дверь оказалась не заперта. Его ждали. Внутри царил хаос. Свет горел, но казалось, что тьма сгустилась в углах. Уилл метался по комнате, как загнанный зверь, сбивая стопки книг, натыкаясь на мольберты. Его дыхание было прерывистым, а глаза дикими и невидящими. — Не могу… Не могу… — он бормотал, хватая себя за виски. — Я не успеваю… Это снова был приступ. Память ускользала от него прямо сейчас, в реальном времени, и он не находил за что зацепиться. — Уилл! — резко позвал Майк, перекрывая его бормотание. Он вбежал в квартиру, и обхватил его руками вокруг плеч с такой силой, чтобы тот не смог вырваться. Майк прижимал его к себе, пока тот не успокоится. Первое время он продолжал биться, но вскоре утих и просто начал дышать Майку в плечо. — Уилл, это я. Майкл. Это я. Он осознал, что ему не выбраться. Его держат, как в смирительной рубашке, чтобы он не мог размахивать руками. Обездвиженный, Уилл обмяк прямо у него в руках. — Всё хорошо. Я здесь. Хочешь порисовать? Он говорил ласковым, тихим голосом, медленно вдыхая и выдыхая, заставляя Уилла синхронизироваться с этим ритмом. Интонация, которая всегда была предназначена только ему. Мозг не узнал, но сердце вспомнило эту особую манеру в голосе. — Нужно… нарисовать, — выдохнул Уилл, уткнувшись лбом в плечо Майка. — А руки… руки не слушаются. Парень высвободил друга из объятий, прошел вглубь студии и нашел заветный потрёпанный альбом. — Идём, давай давай. Уилл попытался поднять кисть — пальцы предательски тряслись, не в силах удержать даже уголь. Майк посмотрел на чистый лист, на испуганное, потерянное лицо рядом. И понял, что должен стать больше, чем моделью. Он должен стать инструментом. — Хорошо. Мы нарисуем вместе. Только я не умею. Покажешь? Он уселся на широкий диван, прямо за спиной Уилла. Ноги Майка были прижаты к бедрам парня по обе стороны от него. Он медленно и аккуратно прижался грудью к горячей спине. Майк взял его правую руку в свою, обхватив её ладонью, пальцы сцепив с его пальцами, чтобы тот почувствовал каждое движение. Левой рукой Майк обхватил Уилла за талию, прижимая к себе, давая опору всему телу. Он не верил в свои движения. Тело с головой перестало дружить. Ему просто хотелось, чтобы Уилл снова был спокоен. — Вот так. Ты просто чувствуй. Майк приставил уголь к бумаге. Опираясь подбородком на плечо парня, чтобы видеть альбом, он медленно, с невероятной концентрацией, повёл их сплетённые руки. Майк не знал, что рисует. Он водил их общими руками по бумаге, следуя за смутными импульсами — образом в своей собственной голове. Это были просто хаотичные линии. Здесь главное было ощущение, а не процесс. Оно успокаивало, вводило в гипноз. С каждым движением напряжение из тела Уилла уходило. Дрожь в его руке утихла, дыхание выровнялось. Он перестал быть пассивным и начал слегка направлять движение. Их пальцы взаимодействовали в немом диалоге. Они сидели, слившись воедино в лучах единственной лампы. Майку не хотелось, чтобы Уилл ощущал себя ребенком в руках родителя. Но сейчас оно выглядело именно так. Когда движение окончательно иссякло, и на листе остался сложный, абстрактный узор, Уилл обмяк всем телом. Силы, державшие его на плаву, покинули его. Он откинул голову назад, на плечо Майка, его веки тяжело сомкнулись. Майк не мог пошевелиться. И от веса, и от ценности момента. Через минуту ровное, глубокое дыхание Уилла подтвердило — он спит. Вымученный, но спасённый. Сердце Майка отбивалось гулким ритмом об лопатки друга. Майк сидел неподвижно, чувствуя тяжесть его головы и тепло тела. Он смотрел на их общий рисунок, на свои руки, испачканные углём. Теперь в его памяти было два Уилла: художник, творящий для глаз публики, и этот — хрупкий, сломленный, доверяющий ему свою дрожь. И второй был настоящим. И принадлежал только ему. Он не знал, сколько так просидел, пока ночь за окном не стала абсолютно чёрной. Он будет сидеть и ждать, пока тот не проснётся.