Карнавал для оборотня

      Мир не рухнул. Он стал плоским и тихим, как вода в застойном пруду. Волан-де-Морт исчез, его Пожиратели — кто в тюрьме, кто отрёкся, кто слился с толпой, трепеща при каждом стуке в дверь. Магическая Британия зализывала раны, стараясь поскорее забыть кошмар. Официальная версия была удобна и проста: Безумный Сириус Блэк предал, Герой Питер Петтигрю погиб, Мальчик-Который-Выжил спас всех. Министерство выстроило на этом зыбком фундаменте целую крепость самодовольства.       Римус Люпин двигался по этому новому миру, как тень. Он потерял всё за одну ночь: лучших друзей, веру в ещё одного, и… её. Его отказ безоговорочно встать на сторону Сириуса в тот ужасный день лег между ним и Айолой непреодолимой стеной молчания. Он понимал её гнев. Он и сам винил себя — за малодушие, за неверие в брата своего сердца. Но эта вина лишь заставляла его глубже уйти в свою раковину. Он скитался, брался за самую грязную работу, доступную оборотню, и каждую ночь смотрел на потолок, чувствуя, как в груди ноет та самая пустота после взрыва, которую уже ничем не заполнить. Он пытался писать ей. Письма возвращались нераспечатанными. Это была любовь, перемолотая войной и недоверием, в которой остались только два чувства: «Я люблю тебя» и «Прости». Но эти слова так и остались висеть в пустоте, невысказанными.       Айола Блэк не стала ждать, пока мир о ней вспомнит. Она растворилась в маггловском Лондоне, как капля чернил в океане, но не с пустыми руками. Её чемоданчик был набит контрабандой абсурда: самонаполняющиеся чернильницы, перья, пишущие похабные частушки сами по себе, краски, меняющие цвет от настроения, крошечный, вечно недовольный портрет прабабки Эллады (который она выдрала из рамы в день бегства) и, конечно, Кричер. Эльф, рыдая, поклялся служить «последней истинной госпоже» и стал её мрачным, но преданным соратником.       Она стала мадемуазель Йолой, экстрасенсом для богатых и скучающих магглов. Её «сеансы» были шедеврами импровизации с использованием простых магических артефактов: летающая колода карт, самораскладывающийся пасьянс, зеркало, показывающее не будущее, а самые смешные гримасы клиента. Она хорошо жила. Но по ночам, закончив представление, она смотрела на засохшую банку краски и чувствовала ту же леденящую пустоту. Её месть и её доказательство пока были лишь смутными планами где-то на горизонте. Главное было — выжить и не сдаться скуке.       Попытки были. Отчаянные и безумные, как и всё, что она делала.       В маггловском мире, в первый же год, она послала Сириусу в Азкабан анонимное письмо. Невидимыми чернилами, подписанное детским прозвищем, которое знали только они двое. Оно должно было дойти через подкупленного торговца, связанного с тюремной охраной. Ответа не было. Ни тогда, ни после ещё двух попыток. Она поняла: либо письма перехватывались, либо… он был слишком сломан, чтобы поверить. В Азкабане доверия не выживало. Мысли о нём становились для неё невыносимой абстракцией — болью, которую мозг отказывался обрабатывать, чтобы не сойти с ума самой. Она замуровала эту попытку в дальний угол памяти, вместе с другими обломками прошлого.       Когда «Абсурдная Правда» набрала силу, она снова попыталась. Не напрямую. Она вплетала в колонки светской хроники намёки, которые мог понять только он. Упоминала смешные эпизоды из детства, известные лишь им двоим. Она даже написала сатирический памфлет о тюремной системе, надеясь, что он просочится в Азкабан и дойдёт до него как весть о том, что она жива, сражается и помнит. Но связь была односторонней. Молчание из каменного мешка было абсолютным. А потом пришли новости о его побеге, о его новой охоте, о том, что он снова скрывается. Связаться с призраком, за которым охотится всё Министерство, было невозможно. Их разделяла не только решётка, но и годы ада, выковавшие между ними пропасть, через которую не мог перекричать даже её самый громкий заголовок. Она могла говорить со всем миром, но не с единственным человеком, чьё мнение о её шутках всё ещё имело для неё значение.       Гарри Поттер рос, не зная ни о её существовании, ни о том, что у него могла бы быть ещё одна безумная тётя. Он был легендой, запертой в чулане под лестницей.

      

      1995 год.

      Кошмар вернулся. Сначала слухами, потом — мрачной реальностью. Волан-де-Морт воскрес. Крепость самодовольства Министерства дала трещину, но её обитатели отчаянно делали вид, что всё в порядке.       Орден Феникса был воссоздан. Штаб-квартира — на той самой площади Гриммо, 12, в доме, который для Сириуса был тюрьмой, а для Айолы — могилой. Ирония была горькой, как полынь. На собраниях было тесно от старых и новых лиц. Здесь был Гарри, хмурый и злой, несущий на себе тяжесть пророчества; Сириус, постаревший душой за решёткой и теперь метавшийся в новой, домашней клетке; Римус, ещё более потрёпанный жизнью, но нашедший в Ордене тень цели.       Обсуждали тактику, защиту, пророчество. И всё чаще — информационную войну. «Пророк», управляемый Министерством, травил Гарри и Дамблдора, сея страх и недоверие. Людям нужна была правда. И, что ещё важнее, им нужна была храбрость.       — Есть… один ресурс, — негромко сказала однажды Нимфадора Тонкс, её волосы в тот день были цвета запёкшейся крови. Все взгляды обратились к ней. — Газета. Выходит нерегулярно, распространяется через сеть доверенных сов и просто валяется в пабах. Называется «Абсурдная Правда».       — Что за дурацкое название? — буркнул Сириус, развалившись в кресле.       — В этом-то и суть, — Тонкс ухмыльнулась. — Она не пытается спорить с «Пророком» на его поле. Она его высмеивает. Последний номер… там был разбор речи Фаджа о «панике». Заголовок: «На следующей неделе вас ждёт сюрприз! (Если вы министр Фадж — то неприятный. Если вы читатель — смешной)». А внутри — инструкция, как отличить дементора от особенно мрачного мусорного бака, с забавными картинками.       В комнате повисло молчание. Кто-то фыркнул.       — Кто стоит за этим? — спросил Дамблдор, его глаза блеснули за полумесяцами очков. — Талант превращать страх в насмешку — редкий и опасный дар.       — Вот в том-то и дело, профессор, — развела руками Тонкс. — Неизвестно. Газета как призрак. Нет редакции, нет подписей. Стиль… безумный, дерзкий. Там высмеивают и Пожирателей, и Министерство с одинаковым аппетитом. Пишут, что Волан-де-Морт, цитата, «ищет новых друзей: почему никому не нравится парень без носа? Эксклюзивное расследование!»». У них есть колонка светской хроники: «Люциус Малфой: 10 способов завязать галстук так, чтобы скрыть отсутствие совести».       Даже уставшие лица членов Ордена озарились редкими улыбками.       — Это… эффективно, — медленно произнёс Кингсли Шеклболт. — Люди начинают шептать эти шутки в коридорах Министерства. Страх боится смеха.       — Нам нужен этот человек, — твёрдо сказал Аластор Грюм. — Или эта команда. Их голос — мощное оружие.       — Как найти призрака? — спросил Римус. Его голос был тихим, но в голове вдруг, как навязчивая мелодия, зазвучали обрывки похабных частушек и всплыл образ девушки, рисующей лунных зайцев. Безумный, дерзкий стиль…       — Я пыталась, — пожала плечами Тонкс. — Цепочка обрывается на паре подставных маггловских почтовых ящиков. Кто-то очень хорошо умеет прятаться. Но… есть слух. Что главный редактор — женщина. И что у неё есть ручной попугай, который матерится на языке древних эльфов.       В углу комнаты Сириус, услышав это, медленно поднял голову. Его глаза, тусклые от лет в Азкабане, вдруг сверкнули знакомой, дикой догадкой. Он встретился взглядом с Римусом. В глазах обоих промелькнуло одно и то же невозможное, безумное имя. Имя, которое они не произносили вслух много лет.       Айола.       Могла ли она? Выжить, спрятаться и… объявить войну тьме своим единственным оружием — смехом? Это было настолько в её стиле, что это казалось единственно возможной правдой.       — Найти её, — тихо, но с железной интонацией сказал Сириус, глядя теперь на Дамблдора. — Надо найти эту газетчицу. Я… у меня есть предположение.       Римус почувствовал, как подступил ком к горлу. Тринадцать лет тишины. Тринадцать лет пустоты. И теперь эта пустота могла вновь наполниться карнавальным грохотом, свистом и тем самым безумным, исцеляющим светом. Он сжал кулаки, чувствуя, как в нём, помимо страха и стыда, шевельнулось что-то давно забытое — надежда, острая и болезненная, как первая оттепель.