Карнавал для оборотня

      Волосы Айолы вспыхнули на следующем собрании Ордена как сигнальный костёр. Не электрик-лайм, не родной, а тот самый ярко-рыжий с белыми полосами, как в её семнадцать лет, когда она только вырвалась из дома Блэков к Поттерам. Цвет был ядовито-весёлым, вызывающим — и совершенно нацеленным.       Она вошла и сразу поймала взгляд Римуса. Он замер, и по его лицу пробежала судорога — будто его ударили тупым предметом в солнечное сплетение. Ностальгия, острая и беспощадная. Всплыли картинки: её смех на кухне у Поттеров, её пальцы, вырисовывающие зайцев на его ладонях, тот поцелуй в октябрьском саду. Он отвернулся, сжав кулаки, но было поздно — удар пришёлся точно в цель.       Сириус, сидевший в своём кресле-троне с видом измученного барона, хмыкнул: — Ностальгируешь, сестра? Или пытаешься кого-то ослепить? — И то, и другое, брат, — легко парировала она, садясь напротив. — Некоторые здесь слишком увлеклись своим траурным гримом. Надо их встряхнуть. Освежить память.       Работа в Ордене кипела. Айола принесла с собой не только газету, но и свой фирменный хаос. Её идеи по диверсиям были гениальны в своём безумии: она предлагала сбрасывать на штаб-квартиры Пожирателей партии надувных дементоров с привязанными ядовитыми перьями или организовывать «случайные» утечки в «Пророк», где бы рядом с серьёзными статьями появлялись объявления о «скидках на носовые протезы для лордов-реформаторов». Её методы ставили в тупик ветеранов, но часто срабатывали.       Именно от них, от Сириуса и Римуса, в одну из тяжёлых, дымных вечеров в особняке, Айола и узнала, что же на самом деле случилось год назад в Визжащей хижине.       Сириус говорил скупо, рублеными фразами, из которых, словно осколки стекла, складывалась невероятная картина. Предательство Питера. Тринадцать лет в Азкабане за чужое преступление. Крыса, скрывавшаяся в семье Уизли. Побег. Охота. И та встреча в Хогвартсе — где он, изгой и беглец, наконец рассказал Гарри правду.       Айола слушала, не двигаясь. Её лицо, обычно живое и насмешливое, стало каменной маской. Только глаза, широко открытые, выдавали бурю внутри. Когда Сириус дошёл до того, как Питер снова сбежал, обернувшись в крысу и скрывшись в ночи, он замолчал, стиснув челюсти. В тишине было слышно, как потрескивают угли в камине.       — Он жив, — наконец произнесла Айола. Её голос был чужим, плоским, лишённым всех интонаций. — Этот… червь. Он дышал тем же воздухом, что и этот мальчик. Все эти годы.       Римус сидел, сгорбившись, глядя в пол. Эта история была и его личным адом — адом обманутого доверия.— Мы его упустили, — глухо сказал он. — Я… я растерялся. Гарри…       — Не твоя вина, — резко оборвала его Айола, и в её голосе впервые прозвучала не холодная ярость, а что-то другое — стремительная, безоговорочная защита. — Виноват один. Питер Петтигрю. И я надеюсь, он боится. Надеюсь, он каждую ночь просыпается в холодном поту, чувствуя, как его запах уже не скроешь, а лицо… его настоящее лицо… теперь знаем мы все.       Она повернулась к Сириусу. Тревога в её глазах сменилась чем-то твёрдым, стальным, родственным его собственной, неугасимой ярости. — Значит, мы исправили одну старую ошибку, — сказала она. — Теперь все знают, кто предатель. Осталось исправить вторую — найти его. И когда найдём… я придумаю, как ему отомстить. Что-нибудь… с юморком.       Сириус встретился с ней взглядом, и в его усталых глазах на миг вспыхнул отблеск их старого, бесшабашного огня. Между ними снова, крепче всяких слов, протянулась та самая нить — нить общей крови, общей обиды и теперь — общей, беспощадной цели. Они были последними Блэками, которые имели значение. И они более не были врозь.       Отношения же с Римусом были полем, усеянным неразорвавшимися снарядами. Они взаимодействовали — по долгу службы, обсуждая статьи о дементорах или безопасные каналы связи. Каждое их слово было вежливым и острым, как отточенный нож. — Твой сарказм в статье о Пожирателях может спровоцировать лишние нападки на магглорождённых, — говорил он, не глядя на неё. — Мой сарказм, Реми, — отвечала она, выводя что-то пером на полях, — заставляет людей думать, что опаснее: Пожиратель или тупица, который их боится? Страх перед насмешкой — единственный, который их коалиция ещё не научилась подавлять. — Это не игра, Айола. — Вся жизнь — игра. Просто у вас правила скучные, а у меня — весёлые.       Но по ночам, когда особняк затихал, они оба проигрывали в голове другие диалоги — несостоявшиеся, полные боли и вопросов. Он ловил её взгляд, когда она смеялась с Тонкс, и видел в нём ту же тень одиночества, что была в нём самом. Она видела, как он смотрит на её старый, потрёпанный чемоданчик с красками, и знала, что он помнит. Они ходили по краю пропасти, но ни у кого не хватало духу сделать шаг — слишком глубоким был старый провал недоверия, слишком свежими раны войны.              В штаб-квартире висело предгрозовое напряжение. Пришли тревожные вести о том, что Гарри Поттер увидел сон об атаке на Сириуса. Айола, наблюдая, как её брат метался по комнате, поняла — это ловушка. Слишком очевидно, слишком пахнет наживкой. Но логика и долг для Сириуса перевешивались яростью и отчаянной тоской по действию.       Когда выяснилось, что Гарри и его друзья рванули в Министерство, в Отдел Тайн, хаос стал необратимым. Сириус рванулся туда, как подкошенный. Римус, бледный, но собранный, — за ним. Дамблдор отдал приказ — всем, кто может, выступать на подмогу.       Айола осталась в доме. Не потому что боялась. Ей дали задание — координировать связь и быть на случай, если штаб придётся переносить. Она стояла в гостиной, теперь пустой и звенящей от тишины, и смотрела на пыльный портрет своей матери, который так и висел на стене. Кричер сидел у её ног, тихо поскуливая. — Всё повторяется, — прошептала она эльфу. — Только теперь ловушка не в стене, а в их собственных сердцах.       Часы пробили полночь. Потом час. Потом два. Никаких вестей. Тишина становилась невыносимой, гулкой, как перед взрывом.       Айола не могла больше ждать. Она схватила свой потрёпанный чемоданчик — не с палочкой, её у неё не было, а с тем, что было её оружием: блокнотами, перьями, старой банкой краски, мегафоном. Она не знала, что сможет сделать в Министерстве, но знала одно — не могла сидеть в этой каменной ловушке, пока её семья (да, её семья, чёрт возьми) сражалась и, возможно, гибла.       Она бросила взгляд на Кричера. — Держи клетку, старина. Если я не вернусь… выпусти попугая. Пусть несёт анархию в массы.       И, не дожидаясь ответа, она выскользнула из дома, растворяясь в ночном Лондоне, направляясь к телефонной будке — входу в Мистерство магии. Её рыжие с проседью волосы мелькнули под уличным фонарём, как знамя, которое она несла в самую гущу бури, даже не зная, что её ждёт в конце этого туннеля. Битва уже кипела, и она опаздывала. Но карнавал ещё только начинался.