Карнавал для оборотня

      Особняк на Гриммо той ночью гудел, как потревоженный улей. Одних увозили в госпиталь, других допрашивали авроры, но в закоулки древнего дома прокрадывалась тишина. Айола нашла Сириуса в самой дальней комнате второго этажа — не в его привычной гостиной, а в старом зимнем саду с вымершими растениями. Он стоял у запыленного окна, спиной к двери, глядя на темный переулок. Его фигура, обычно такая живая и резкая, казалась сейчас неподвижной тенью.       — Наконец-то вылез из скорлупы, — сказала она, прислоняясь к косяку. — Или думаешь, что если достаточно долго пялиться в темноту, она тебе что-нибудь разумное посоветует?       Сириус не обернулся. — Я там летел. К той арке. Чувствовал холод, — его голос был тихим и плоским. — А потом — блёстки. Идиотские, липкие блёстки.       Айола подошла ближе. — Самое лучшее, что было под рукой. Прости, что не огранённые бриллианты. Он наконец повернулся. В его глазах не было насмешки. Только усталая, взрослая ясность. — Почему, Айола? Почему не раньше? Все эти годы в маггловском мире, потом с этой газетой... Почему ни одной весточки? Пока я там гнил.       Она не стала отнекиваться или шутить. Вздохнула, села на подоконник рядом. Этот разговор должен был произойти ещё в первую встречу после 15 лет, но всё было некогда.— Пыталась. Первый год. Три письма. Детским шифром, через гнилого торговца. Ни ответа, ни привета. Думала, либо не доходят, либо... — она запнулась, — либо ты уже настолько не в себе, что не поверишь. А потом... Потом стало слишком больно о тебе думать. Как о чём-то живом. Проще было представить, что ты призрак. Так хотя бы не болело каждый день.       Сириус закрыл глаза. — Письма... не дошли. Или я их не увидел. Там... там в какой-то момент перестаёшь отличать мысли от реальности. Думал о тебе часто. Боялся, что ты тоже поверила в ту ложь. — Верила, что ты убил магглов? — она фыркнула. — Пожалуйста. Ты слишком ленив для массовых убийств. И слишком падок на драматизм. Если бы ты предавал, то сделал бы это с таким пафосом, что об этом слагали бы оперы. Не оставил бы всего лишь отрезанный палец.       Уголок его рта дрогнул. — А вот газету... когда я сбежал и услышал про «Абсурдную Правду»... что-то щелкнуло. Только ты могла придумать заголовок про «носовой кризис Волан-де-Морта». Но проверить не мог. Боялся подвести.       — Взаимно, — тихо сказала она. — Боялась, что мои поиски наведут на тебя след. Получается, оба идиоты. Боялись друг за друга молча.       Он кивнул, смотря в пол. Потом поднял на неё взгляд. — Спасибо. За блёстки. И за то, что... что ты всё ещё можешь видеть во мне не того, кем меня сделали. А того, кем я был.       — Ты был и остаёшься невыносимым засранцем, Сириус Блэк, — сказала она, и голос её дрогнул. — Просто теперь этот засранец снова мой. Единственный, кстати. Так что береги себя, а то мне придётся искать замену, а на рынке родных братьев-изгоев сейчас дефицит.       Он протянул руку, и она взяла её. Не в объятия — их время для бурных примирений прошло. Просто крепко сжала ладонь, ощущая под пальцами старые шрамы. Это было примирение. Немое, полное горечи и благодарности, но настоящее.              Позже, глубокой ночью, когда дом окончательно затих, Айола застала Римуса в библиотеке. Он не читал. Просто сидел в кресле, глядя на потухший камин. Она вошла без стука, села на широкий подлокотник его кресла.       — Всё ещё перебираешь в голове каждый свой неверный взмах палочки? — спросила она, глядя поверх его головы в темноту. — Скорее, каждый свой неверный вздох за последние пятнадцать лет, — ответил он, не двигаясь.       Она долго молчала.— Сегодня я увидела, как ты рванулся к нему. Не думая. Рискуя попасть под заклятье. Ты больше не сомневаешься. — В нём — нет. В себе... — он оборвал.       Айола повернулась к нему, заставив встретить её взгляд. — Римус. Мы оба сегодня чуть не потеряли часть своей души в том зале. Мне надоело это. Надоело ходить по одному и тому же кругу: война, страх, молчание, потеря. Я устала от того, что мы — это самое хрупкое, что у нас есть.       Он замер, дыхание его участилось. — Что ты предлагаешь? — его голос был едва слышен. — Предлагаю перестать быть идиотами. Предлагаю... взять то, что было между нами тогда — всю эту боль, весь этот смех, все эти нарисованные зайцы — и не начинать с нуля. А продолжить. С этого самого места. Только теперь мы оба знаем цену. Знаем, что мир рушится. И знаем, что единственное, что имеет смысл в этом рушащемся мире — это друг друга.       Он поднял руку, медленно, будто боясь спугнуть момент, и коснулся её щеки. Она наклонила голову, прижавшись к его ладони. — Ты всё ещё хочешь быть моим личным хаосом? — прошептал он. — А ты всё ещё готов быть моей тихой пристанью, где можно переждать любую бурю? — ответила она вопросом на вопрос, шёпотом.       Ответом стал его поцелуй. Не отчаянный, как тогда в саду. А тихий, твёрдый, полный обещания. Обещания не повторять старых ошибок. Обещания быть рядом. Несмотря на войну, несмотря на прошлое, несмотря ни на что. Это был не старт с чистого листа. Это было возвращение домой после долгого, изматывающего блуждания впотьмах.       Когда они наконец разомкнули губы, лоб к лбу, в комнате уже серело окно. Рассвет.       Он замолчал, и в тишине между ними повис невысказанный вопрос, тяжёлый, как свинец. Смогут ли они? Сохранить этот хрупкий мост в разгар войны, где каждый день отбирает по кусочку души. Смогут ли позволить себе это счастье, когда кругом столько горя?       Он смотрел на неё, и в его глазах читалась вся эта мучительная неуверенность. Она увидела это и, кажется, поняла. Вместо ответа она вдруг ухмыльнулась, и её взгляд стал таким, каким он был в их семнадцать-шестнадцать лет — дерзким, полным безумных планов.       — Знаешь, — сказала Айола, её голос приобрёл таинственный оттенок. — Если нас с тобой всё-таки убьют в этой войне, я требую, чтобы на надгробии написали: «Теперь они мёртвые, но были весёлыми». И приложили парочку моих самых ядрёных заголовков. Чтобы хоть мёртвыми доставлять им дискомфорт.       Римус замер на секунду, а потом тихо рассмеялся. Звук был неожиданным и таким живым в предрассветной тишине. В этом смехе не было грусти. Было признание — того, что именно с ней, с её абсурдом и её смехом, даже мысль о конце казалась не такой уж безнадёжной. Возможно, это и был ответ. Не громкая клятва, а молчаливое согласие попробовать. Плыть вместе в бушующем море, не обещая, что не утонут, но зная, что если и утонут — то вместе и с паршивой шуткой на устах.       Римус не сказал «принято». Он просто взял её руку в свою, пальцы сплелись естественно, как будто и не было этих долгих лет разлуки. Рассвет за окном разливал по комнате холодный, пепельный свет, но в ней самой, в точке, где соприкасались их ладони, было тепло.