Карнавал для оборотня

      Год между победой в Министерстве и финальной битвой был похож на жизнь в предгрозовом воздухе — густом, заряженном статикой, где каждый смех звучал чуть громче, а каждое прикосновение — острее, потому что завтра его могло и не быть.       Айола и Римус больше не прятались. Война отменила все условности. В перерывах между совещаниями в особняке Сириуса её пальцы могли запросто найти его руку под столом, сцепиться с ней в немом «я здесь». Он мог, проходя мимо, когда она что-то яростно черкала в блокноте, наклониться и коснуться губами её виска — быстрый, несловесный поцелуй, который говорил больше, чем часы разговоров. Эти моменты были их тихими крепостями посреди хаоса.       Однажды вечером, когда она, стоя на лестнице, спорила с Кингсли о формулировке в листовке, Римус просто подошёл сзади и обнял её за талию, продолжая слушать аргументы. Айола на секунду замолчала, затем, не оборачиваясь, продолжила, но её рука легла поверх его. Сириус, наблюдавший за этим из глубины коридора, лишь хмыкнул и отвернулся, но в его глазах не было прежней ярости — только усталое принятие и, возможно, тень зависти к их простому жесту.       «Абсурдная Правда» теперь выходила не как газета, а как серия летучих листков и радиоволн, которые Айола научилась транслировать с помощью зачарованных самописцев. Её стиль стал ещё более дерзким, почти отчаянным.       Заголовок после падения Министерства: «Новое правительство советует вам бояться. Мы советуем им подобрать себе в штат клоунов — у них лучше получается сеять панику».       Колонка-инструкция: «Как пережить визит Пожирателя в ваш дом, сохранив лицо и посуду: 1. Предложите чаю. Самого дешёвого. 2. Спросите, не жмёт ли ему маска. 3. Вежливо поинтересуйтесь, где он берёт такие мрачные плащи, и посоветуйте своего портного (прилагался адрес сомнительной лавки в Косом Переулке)».       Айола Блэк не просто писала. Она действовала. Как-то раз, узнав, что Пожиратели собираются провести «воспитательную беседу» в одной деревне, она опередила их. На домах жителей к утру появились нарисованные краской карикатуры на Волан-де-Морта с подписью: «Осторожно! Может украсть ваш нос из чистой зависти!» А на площади стоял ящик с дешёвыми носовиками-прищепками и запиской: «Бесплатная защита от сглаза». Когда Пожиратели прибыли, их встретил не страх, а смех и недоумение. Акция сорвалась.       Волосы Айолы медленно, но верно возвращали свой истинный цвет. Ядовитые оттенки смывались у корней, открывая иссиня-чёрный, наследственный цвет Блэков. Полоска седины у виска, появившаяся после Министерства, лишь подчёркивала его. Однако стиль в одежде нисколько не изменился: это всё ещё были не наряды, а новые «взрывы» на лоскутной фабрике каждый день. Это был немой отказ от маскировок, возвращение к себе. И Римус, и Сириус заметили это. Они ловили взгляд на этих тёмных корнях, но ничего не говорили. Это было слишком личное, слишком символичное для слов. Это было её белое знамя в их личной войне.       Сириус, запертый в родовом гнезде, как в клетке, находил отдушину в её проектах. Он стал её неофициальным военным советником по части благородного безумия.       — Отправить стаю нарисованных бумажных дементоров с любовными стихами в особняк Малфоев? — размышлял он вслух, глядя на её эскиз. — Слабо. Надо, чтобы они еще пищали от обиды. И пахли дешёвым одеколоном.       — Гениально, — соглашалась Айола, делая пометку. — Добавим.       Их связь окрепла. Теперь они могли часами сидеть в тишине, не чувствуя неловкости. Иногда он спрашивал её о маггловской жизни, и она рассказывала так, что он хохотал до слёз. Она, в свою очередь, вытягивала из него истории о Джеймсе и Лили — не трагические, а светлые, смешные, чтобы их образы не были омрачены только болью. Слово «сквиб» больше не звучало. Они никак не характеризовали прямое отсутствие магии у нее, главное, кем были Сириус и Айола Блэк — это семья.       Но над всем этим висел дамоклов меч. Известия становились всё мрачнее. Каждая потеря была ударом. В такие ночи Римус приходил к ней, и они не говорили. Просто держались друг за друга в темноте, как два спасающихся на обломке кораблекрушения. Её смех уступал место тихой, свинцовой решимости. Его осторожность — железной воле защитить то, что осталось.       В канун последней битвы, когда уже было ясно, что Гарри идёт в Хогвартс, а за ним последует вся война, Айола собрала свой «чемоданчик карнавала»: не палочку, а краски, мегафон, блокноты и пачку тех самых ослепляющих петард. — Ты не пойдёшь на фронт, — сказал Римус, но это не был приказ. Это была мольба. — Не пойду, — согласилась она. — Я пойду на сцену. Самую большую в моей жизни. А ты… ты будешь моим тылом. И моим главным зрителем.       Она обняла его, и в её объятиях не было ни страха, ни бравады. Была абсолютная ясность.— Мы выживем, — прошептала она ему в губы перед долгим, горько-сладким поцелуем. — Потому что у Волан-де-Морта нет ни капли чувства юмора. А это, как известно, смертельный недостаток.       На следующее утро они ушли в последний бой — он, чтобы сражаться за будущее, она, чтобы осмеивать саму тьму. И в её волосах, собранных в тугой узел, уже отчетливо поблёскивали чёрные, как ночное небо, и седые, как пепел, пряди — цвета выживания и правды, которую уже не спрятать.