Карнавал для оборотня

      Хогвартс горел. Не в переносном смысле — в прямом. Отблески зелёных и красных заклятий лизали древние стены, а в воздухе стоял запах гари, пыли и страха. Для Айолы, никогда не учившейся здесь, это место было просто самой большой в мире сценой для последнего представления.       Она не пошла в Великий зал и не встала в строй. Её место было на балконе, выходящем на внутренний двор, рядом с сорвавшейся гриффиндорской горгульей. Здесь она развернула свой последний номер «Абсурдной Правды».       Её оружием был мегафон, усиленный простым рупорным заклинанием (ей помог в этом Римус), и стопка саморазлетающихся листовок. Она не командовала, не призывала к атаке. Она вела трансляцию абсурда.       Когда первые ряды Пожирателей пошли на штурм, её голос, искажённый рупором, прорезал грохот: — Внимание, внимание! Для наших гостей в мрачных мантиях! Напоминаем, что порча школьного имущества карается дополнительными заданиями! Следующий, кто попадёт заклятьем в фасад библиотеки, получит в подарок собрание сочинений про доброту и дружбу! Доставка — в лоб!       Листок с этими словами сорвался с балкона и полетел в толпу. Кто-то из защитников, услышав, фыркнул, и этот короткий звук был побеждённым страхом.       Римус сражался внизу. Он был частью организованной обороны, метким и опасным. Но его слух всегда был настроен на один голос. Когда Айола кричала в мегафон очередную чушь, он ловил её взгляд через хаос, и их взгляды встречались на мгновение — он, в пыли и поту, она, в блёстках и саже на балконе. В этом взгляде был весь их немой договор: «Я дерусь. Ты смеёшься. Мы на своих местах». И это придавало ему сил больше, чем любое заклинание.       Её тактика была проста: лишить противника монополии на ужас. Увидев, как дементор плывёт к группе испуганных третьекурсников, она гаркнула: — Эй, летучий мешок для мусора! Твоя мамка знает, что ты тут отчаяние разводишь? Иди сюда, я тебя сейчас покрашу в розовый цвет, она тебя не узнает!       И она действительно запустила в его сторону заряд волшебной краски из специального шприца.       Дементор не пострадал, но ярко-розовое пятно на его робе выглядело так нелепо, что один из учеников истерически захихикал — и его патронус, шаткий, но светящийся, вырвался на свободу.       Она была их голосом, их нервом, их антидотом от паники. Когда рухнула часть стены, и среди защитников пронёсся вопль ужаса, её голос рявкнул: — Ничего, отремонтируем! Зато теперь будет панорамный вид на то, как мы их вышвыриваем! Все, у кого есть лишний кирпич, цель — в их высокомерные рожи!       И все, кто мог, вместо того чтобы бежать, хватали обломки и швыряли их во врагов. Это была её магия — магия перевернутой перспективы.       Потом на поле боя появилась Беллатриса. Её визгливый смех нёс смерть. Айола замерла, увидев, как её двоюродная сестра, как таран, пробивается к группе, где сражались Молли Уизли, Сириус и Римус вместе с Джинни Уизли. Сердце Айолы упало. Она увидела, как Беллатриса целится в Джини, и время замедлилось.       Но рядом была Молли Уизли. И увидев угрозу детям, миссис Уизли превратилась не просто в волшебницу, а в стихию материнской ярости. Их дуэль была короткой, страшной и смертельной. Айола не кричала в мегафон. Она смотрела, затаив дыхание, пока знаменитое проклятие Беллатрисы не отскочило от щита миссис Уизли и не ударило в неё саму. Беллатриса Лейстрейндж замерла, её лицо на миг отразило чистое изумление, а затем она рассыпалась пеплом.       Тишина после этого взрыва была оглушительной. Айола выдохнула, и её пальцы разжали мегафон. Она встретилась взглядом с Сириусом. Он стоял, опираясь на стену, и смотрел на то место, где только что была его кузина. В его взгляде не было триумфа. Была пустота и странное облегчение. Они были в порядке. Пока что.       Битва кипела дальше, достигая своего апогея где-то в глубинах замка. Айола уже почти охрипла. Она сидела на балконе, прислонившись к камню, когда к ней пробился Римус. Его мантия была порвана, на лице — сажа и кровь, но он был цел.— Всё? — хрипло спросила она, не в силах подняться.       — Почти. Он там... с Гарри. Всё кончается, — он опустился рядом, и его плечо упёрлось в её плечо. Это был не жест нежности, а  жест крайней усталости двух солдат на передовой.       Она достала из кармана последнюю, смятую листовку. На ней было нарисовано карикатурное солнце в очках и подпись: «Утро наступило. И оно будет смешным». — Разошлём? — спросила она, и голос её сломался. Он взял листовку, аккуратно разгладил. — Чуть позже. Сейчас нам нужно вниз, ко всем. Они спустились в рушащийся внутренний двор, где царила гробовая тишина, прерываемая только стонами раненых.       Потом был Гарри. Безжизненный на руках у Хагрида. И его «смерть» ударила по Айоле не как потеря героя, а как гибель всего их будущего, всей надежды, их памяти и ребёнке лучших друзей, отдавших за него жизнь. Римус рядом с ней застыл, его пальцы стали ледяными. Она увидела, как по его щеке скатывается единственная, быстрая, грязная слеза, и впервые за всю битву её собственное безумие отступило, уступив место леденящему ужасу.       Римус и Айола стояли в толпе уцелевших — Сириус, схватившийся за мантию Римуса, Айола, вцепившаяся ему в руку, — и видели, как Невилл Лонгботтом, окровавленный, но не сломленный, вырвал из Разделяющей Шляпы блеснувший клинок. Айола не успела даже вскрикнуть, как меч Годрика Гриффиндора описал серебристую дугу, и голова Нагайны отлетела в сторону. Последний крестраж был уничтожен. В воздухе что-то дрогнуло — будто лопнула невидимая струна, натянутая до предела.       И затем… воскрешение. Не метафорическое. Самый настоящий подъём с земли, разговор, который они не слышали, но видели — Гарри живой, целый, стоящий перед Тёмным Лордом. И началась та самая, последняя дуэль, но не та, что в Отделе Тайн. Эта была проще, страшнее. Два заклинания. Два выкрика. Зелёный свет и красный отблеск старой магии.       И он — Волан-де-Морт, Тот-Кого-Боялись, Тёмный Лорд — просто превратился в пепел, а его мантия потащилась за порывом ветра, срываясь вниз с обрыва. Всё. Это было оглушительное всё.       Тишина, которая воцарилась, была оглушительнее любого взрыва. А потом её прорвал рёв. Рёв толпы, крик освобождения, плач, смех, вопли неверия. И в этот вихрь эмоций Айолу вдруг понесло.       Весь накопленный за ночь страх, напряжение, ярость и дикая, всепоглощающая радость вырвались наружу одним творческим, абсолютно идиотским порывом. Она развернулась к Римусу, который стоял, остолбенев, глядя на тело врага, схватила его за лицо обеими руками и, подпрыгнув от всего размаха, как пружина, впилась в его губы поцелуем. Это был не нежный поцелуй примирения. Это был победный, дикий, неуклюжий и счастливый поцелуй, полный сажи, слёз и вкуса триумфа. Она чуть не сбила его с ног, и он, потеряв равновесие, обхватил её за талию, чтобы не упасть, и ответил тем же — с той же немой яростью и облегчением.       Когда они наконец разъединились, чтобы перевести дух, вокруг уже ликовали. Никто не смотрел на них странно. Никто не осуждал бывшего преподавателя Хогвартса и эту странную женщину-сквиба в странных одежда и чересчур громкую. В эту минуту чудаковатость была нормой. Сириус, стоявший рядом, просто закатил глаза, но в его уставшем взгляде плескалось глубокое, бездонное одобрение.       — Ну что, — выдохнула Айола, её губы растянулись в самой широкой, самой безумной улыбке за многие годы, — я же говорила, что у него нет чувства юмора. Не смог пережить хорошей шутки нашего Гарри.       Римус, всё ещё не выпуская её из объятий, прижал лоб к её лбу. Его смех был тихим, сдавленным, но настоящим. Они стояли посреди руин и начала новой жизни, цепляясь друг за друга — оборотень и карнавальная королева, которые только что помогли убить страх. Победили. И они были вместе.