Часть 21
Киса не просто ушел в отрыв — он потянул за собой всех, превратив их общее убежище в притон, а их принципы — в пыль
Теперь в университете и за его пределами банда выглядела иначе. Хенк и Зуев все еще были рядом, но они превратились в «молчаливых теней», которые охраняли уже не лидера, а невменяемого друга.
Иван перестал быть «чистым» борцом за честь. Теперь он — эпицентр грязи. Зрачки в точку, вечная испарина, рваные движения. Он стал демонстративно употреблять прямо в «Ладе», припаркованной у входа в вуз.
Кристина («Тина») стала «пятым элементом» банды, которую Хенк ненавидел всей душой. Тина принесла с собой своих людей — скользких дилеров и клубных тусовщиков. Теперь за Кисой по коридорам вуза ходила не суровая группировка, а шумный, обдолбанный табор.
Киса вел себя вызывающе, чтобы каждый день задеть Соню.
Парта на правой стороне: Теперь это место стало центром их демонстративных действий. Киса садился туда с Тиной. Во время лекций они вели себя шумно и вызывающе, отвлекаясь от учебы. На парте вместо учебников лежали предметы, показывающие их пренебрежение к правилам.
Каждая лекция превращалась в шоу. Киса намеренно садился на пред-предпоследнюю парту справа, прямо за спиной Сони, которая теперь спускалась на ряд ниже, чтобы не сидеть с ним на одной скамье.
Иван демонстративно обнимал Кристину, запуская руки ей под волосы, нашептывая пошлости так громко, чтобы Соня слышала каждое слово. Кристина, подыгрывая, заливисто смеялась и откидывала голову назад, едва не касаясь волос Сони.
Киса «случайно» ронял на тетрадь Сони зажигалки, пустые упаковки от жевательной резинки или крошки от еды. Когда Соня вздрагивала и пыталась это стряхнуть, Киса наклонялся к её уху.
—Ой, извини, принцесса. Забыли, что ты у нас стерильная. Тина, вытри стол своей юбкой, а то Раевской дышать нечем.*
Соня стояла в очереди за кофе. Киса со своей свитой (Хенк и Зуев стояли чуть поодаль, глядя в пол, а Тина висла на плече Ивана) ввалился внутрь, расталкивая студентов.
Киса подошел к кассе, перепрыгнув очередь, и вывалил перед кассиром пригоршню мятых купюр.
— Раевской самый дорогой кофе. За мой счет! — выкрикнул он на всю столовую. — Слышь, Соня, не привыкла же небось на бюджетном пайке сидеть? Пей, не подавись. Это с моих вчерашних выигрышей в порту.Соня медленно повернулась, сохраняя ледяное спокойствие, хотя её губы едва заметно дрожали.
— Оставь себе на лечение, Иван. Тебе нужнее. — О-о-о, какие мы гордые! — Киса заржал, притягивая Тину для долгого, вульгарного поцелуя прямо перед лицом Сони. — Видишь, Тина? Москва не принимает подарков от «мусора». Пошли, здесь пахнет снобизмом.*
Когда Соня выходила из университета, чтобы сесть в такси или машину отца, её всегда ждала «Лада». Киса выкручивал сабвуфер на максимум, так что у Сони в груди всё вибрировало от тяжелых басов. Он стоял, опершись на капот, с бутылкой дешевого пива или энергетиком в руках, окруженный дилерами и Тиной. Как только Соня выходила на крыльцо, Киса начинал свистеть или выкрикивать её фамилию.
— Раевская! Глянь, какая тачка! Это не твой «Майбах», тут пахнет бензином и настоящей жизнью! Хочешь прокатиться? Вспомним, как мы в ангаре грелись? А, точно, ты же теперь «чистая»...*
Самым болезненным для Сони было то, как Киса заставлял Хенка и Зуева участвовать в этом. Он заставлял Зуева включать на колонках в холле музыку, которую Соня когда-то скидывала Ване в моменты близости, и под эти треки он картинно танцевал с Кристиной.
Он заставлял Хенка передавать Соне записки, внутри которых были не признания, а счета из баров или номера телефонов дешевых гостиниц, исчерканные его почерком.
Киса хотел, чтобы Соня возненавидела его так сильно, чтобы сама мысль о возвращении к нему вызывала у неё тошноту. Он уничтожал её привязанность, вытравливая её кислотой своего нового образа. Но каждый раз, когда Соня уходила, не оборачиваясь, Киса сжимал зубы так, что на деснах выступала кровь.
