Последний приют для Грейнджер

Время в подвале не текло — оно сочилось, как густая, черная лимфа из незаживающей раны. Когда за Драко Малфоем в первый раз закрылась дверь, Гермиона еще была бойцом. Она заставила себя сесть, несмотря на то что ребра отозвались сухим, скрежещущим звуком, а в легких словно лопнул пузырь раскаленного воздуха. Она ощупала стены. Камень был холодным, покрытым склизким слоем лишайника и многолетней пыли. Никаких выступов. Никаких лазеек. Магия в этом месте была подавлена настолько сильно, что Гермиона не чувствовала даже привычного тепла собственного ядра — внутри была лишь выжженная пустота. К двенадцатому часу пришла жажда. Это не было простое желание выпить воды. Это была хищная тварь, которая начала медленно пожирать её изнутри. Слизистая рта пересохла до такой степени, что при попытке разжать челюсти кожа на губах лопалась с сухим треском. Язык распух, превратившись в инородное тело, мешающее дышать. Она начала ползать. Это было унизительно, но инстинкты оказались сильнее гордости. Гермиона прижималась лицом к мокрым камням, пытаясь слизывать конденсат. Вкус был отвратительным — привкус селитры, меди и крысиного помета. Но каждая капля казалась ей жидким золотом. «Гарри придет. Рон найдет. Они уже в Министерстве. Кингсли поднял авроров. Это не может длиться долго», — она повторяла это как мантру, пока слова не начали терять смысл, превращаясь в бессмысленный набор звуков. В Лондоне в это время паника сменилась ледяным, деловым отчаянием. В кабинете главного аврора Гарри Поттер стоял перед огромной интерактивной картой Великобритании. Его очки были сдвинуты на лоб, глаза покраснели от лопнувших сосудов. — Мы проверили все поместья, принадлежащие роду Малфоев через подставных лиц вплоть до пятнадцатого колена, — голос Гарри был хриплым, как будто он сам провел ночь в подвале. — Пусто. Он не мог просто испариться с ней. Для перемещения на такие расстояния нужен мощный портключ или эльфийская магия. Рон сидел за столом, обхватив голову руками. Перед ним лежала папка с делом Малфоя. — Гарри, посмотри на его медицинские отчеты после войны, — Рон поднял на друга безумный взгляд. — Его признали «нестабильным», но социально неопасным. Мы все купились на его молчание. А он всё это время строил этот склеп. Он забрал её не для того, чтобы убить. Он забрал её, чтобы владеть. — Я переверну каждый камень в этой стране, Рон, — прошептал Гарри. — Но если он использовал магию крови... мы не найдем его, пока он сам не совершит ошибку. На второй день Гермиона начала терять связь с реальностью. Без солнечного света её мозг начал генерировать собственные образы. Ей казалось, что из углов подвала на неё смотрят дементоры, но когда она пыталась закричать, из горла вырывался лишь сухой, беззвучный хрип. Жажда перешла во вторую стадию — стадию агонии. Язык распух так сильно, что едва помещался во рту. Внезапно дверь наверху распахнулась. Поток света был настолько мощным, что Гермиона вскрикнула, закрывая лицо руками. Свет казался физически болезненным, он вгрызался в её зрачки, вызывая острую мигрень. В дверном проёме возник силуэт. Драко Малфой спускался по лестнице медленно, с той самой ленивой грацией, которая когда-то была его визитной карточкой в школе. Он был безупречен. Черный костюм из драконьей кожи, белоснежная рубашка, тонкий аромат сандала и дорогого виски. В руке он держал хрустальный стакан, в котором плавали кубики льда. — Доброе утро, Гермиона, — его голос был мягким, почти нежным, что делало ситуацию еще более жуткой. — Хотя, признаться, я потерял счет времени. Ты выглядишь... неважно. Твоя кожа приобрела тот самый землистый оттенок, который так идет обитателям склепов. Он присел перед ней на корточки, не обращая внимания на то, что его дорогие брюки касаются грязи. — Посмотри на меня, — приказал он. Гермиона не пошевелилась. Она сидела, обхватив колени руками, её тело сотрясала мелкая, непрерывная дрожь. Драко протянул руку и резко, за волосы, дёрнул её голову назад. Она вскрикнула — этот звук был похож на хруст ломающихся сучьев. — Я задал вопрос, Грейнджер. Ты уже начала понимать, насколько ты ничтожна без своих книг и своих героев? Твой Поттер сейчас, должно быть, пьет чай с Уизли и обсуждает, как сильно им тебя не хватает. Но они не придут. Никто не придет. Он поднес стакан к её губам. Гермиона почувствовала холод испарины на стекле. Её инстинкты взвыли. Она была готова на всё ради одного глотка. Но когда она потянулась к стакану, Драко резко отвёл руку. — Сначала скажи мне, что ты передумала. Скажи мне, что ты останешься здесь добровольно. Скажи, что ты ненавидишь Рона Уизли за его слабость. Гермиона посмотрела ему в глаза. В её взгляде, несмотря на затуманенное сознание, вспыхнула прежняя сталь. Она собрала во рту остатки густой, вязкой слюны и плюнула ему в лицо. Плевок получился жалким, он едва долетел до его подбородка, но эффект был мгновенным. Лицо Малфоя не дрогнуло. Он медленно достал платок, вытер лицо и так же медленно поднялся. — Ошибка, — констатировал он. Он выплеснул воду из стакана на пол, прямо перед её лицом. Гермиона закричала, бросаясь на колени, пытаясь поймать драгоценные капли, пока они не впитались в пыль. Драко равнодушно наблюдал за этой сценой, а затем резко, с размаху, ударил её ногой в бок. Гермиона отлетела к стене. Хруст ребер был отчетливо слышен в тишине подвала. Он не остановился. Он начал избивать её методично, профессионально, как когда-то его отец избивал домовиков. Удары приходились по почкам, по животу, по бёдрам. Гермиона сжалась в комок, пытаясь закрыть голову руками, но он лишь смеялся — тихим, сухим смехом. — Ты думаешь, ты сильная? — он схватил её за горло, приподнимая и вжимая в стену. Его пальцы смыкались на её шее, перекрывая доступ кислороду. — Ты — просто грязнокровка, которая возомнила себя равной мне. Но я выбью из тебя эту дурь. Он выхватил палочку. — Круцио! Мир взорвался. Это не было похоже на физическую боль. Это было ощущение, что в каждую вену залили расплавленный свинец. Каждая клетка тела превратилась в раскалённую иглу. Гермиона не могла кричать — её легкие спазмировало. Она билась в судорогах на полу, её голова раз за разом ударялась о камень, но она не чувствовала этих ударов. Боль от заклятия была абсолютной. Она заполняла всё пространство сознания, стирая память, личность, имя. Драко держал заклятие бесконечно долго. Его лицо в лучах факела казалось лицом демона. Когда он наконец опустил палочку, Гермиона осталась лежать неподвижной массой, её тело продолжало мелко подергиваться. — Завтра я приду снова, — прошептал он ей на ухо, склонившись над её почти безжизненным телом. — И если ты снова скажешь «нет», мы пойдем дальше. Я выжгу из тебя всё, что мешает тебе любить меня. На третий день Гермиона перестала быть человеком. Она стала существом, состоящим из жажды, боли и холода. Её разум, пытаясь защититься от невыносимой реальности, начал распадаться на фрагменты. Она видела галлюцинации: Хогвартс-экспресс, запах тыквенного сока, смех Джинни Уизли... Эти образы были яркими, почти осязаемыми, но они таяли, как только она пыталась к ним прикоснуться. Она начала слышать голоса. Драко шептал ей из темноты, хотя его там не было. Он обещал тепло. Он обещал мягкую постель. Он обещал, что боль прекратится, если она просто... сдастся. В Министерстве Гарри и Рон перерывали архивы шестнадцатого века. — Это магия крови, Гарри! — кричал Рон, швыряя свиток в стену. — Мы никогда не найдем эту башню! Мы ищем физический объект, а Малфой спрятал её в складке пространства! Мы проигрываем! Мы уже проиграли! Гарри сидел за столом, обхватив голову руками. Он знал, что Рон прав. Каждая секунда их бездействия была гвоздем в гроб Гермионы. Но у него не было зацепок. Малфой победил их своим безумием. В конце третьего дня дверь открылась в последний раз. Драко вошёл, неся теплое одеяло и кувшин с водой. Он подошёл к ней, поднял её обмякшее тело на руки. Гермиона была такой легкой, словно её кости стали полыми. Она не сопротивлялась. У неё больше не было сил на ненависть. Он прижал её к своей груди, и Гермиона почувствовала тепло его тела. Это тепло было самым прекрасным, что она когда-либо ощущала. Её воля, истонченная тремя днями ада, окончательно надломилась. — Ну что, маленькая ведьма? — прошептал он, целуя её в холодный висок. — Ты готова вернуться домой? В мою постель? Гермиона открыла глаза. В них не было больше ни огня, ни разума. Только бесконечная, мертвая усталость. Она посмотрела на воду в кувшине. — Пожалуйста... — это было единственное слово, которое она смогла выдавить. Малфой улыбнулся. Это была улыбка человека, который только что поймал звезду и запер её в банку. Он победил. Он забрал свою добычу. Он вынес её из подвала в свет, в тепло, в свою новую, извращённую реальность, где Гермиона Грейнджер больше не существовала. Когда Драко Малфой вынес её из подвала, мир для Гермионы превратился в пульсирующее марево боли и ослепительных вспышек. Свет магических ламп в коридорах казался ей раскалёнными иглами, вонзающимися в сетчатку. Она зажмурилась так сильно, что перед глазами поплыли багровые круги, и непроизвольно уткнулась лицом в изгиб шеи Драко. В этот момент её разум, доведенный до критической точки, зафиксировал лишь одно: он был теплым. Это тепло было самым ценным ресурсом во вселенной, важнее свободы, важнее чести, важнее самой жизни. Драко нес её уверенно, его шаг не сбивался, несмотря на то что башня была пронизана винтовыми лестницами. Он молчал, и это молчание было тяжелее любых слов. Гермиона чувствовала мерный стук его сердца под шелковой рубашкой — спокойный, размеренный ритм человека, который полностью контролирует ситуацию. Её же собственное сердце колотилось где-то в горле, прерывисто и жалко. Когда они вошли в спальню, воздух в которой был прогрет камином до почти тропической жары, Гермиона невольно вскрикнула. Перепад температур отозвался в её избитом теле новой волной судорог. Малфой осторожно опустил её в глубокое кресло перед огнем. Обивка кресла, из нежнейшего бархата, показалась её содранной коже грубой наждачной бумагой. — Тише, Гермиона. Тише, — его голос обволакивал её, как ядовитый туман. — Всё самое страшное осталось внизу. Ты ведь больше не хочешь туда возвращаться, верно? Он не ждал ответа. Он опустился на колени перед ней и начал расстегивать то, что осталось от её одежды. Гермиона попыталась свести колени вместе, прикрыть грудь дрожащими руками, но пальцы не слушались. Её пальцы были похожи на когти птицы — грязные, с поломанными ногтями, совершенно лишенные той изящности, которой она когда-то гордилась. — Не надо... — выдохнула она, и этот звук был больше похож на хрип умирающего. — Надо, любовь моя. Ты пахнешь смертью и камнем. Я не могу позволить тебе оставаться такой, — Драко мягко, но непреклонно отвёл её руки. Он снял с неё лохмотья мантии. Ткань в некоторых местах присохла к ранам на спине, оставшимся после избиения. Когда он резко потянул один из лоскутов, Гермиона выгнулась дугой, из её глаз брызнули слезы. — Терпи, — приказал он. — Боль — это твое искупление за упрямство. Он принес массивную серебряную чашу с теплой водой. Воздух наполнился ароматом масел — лаванда, сандал и что-то горькое, лечебное. Драко взял мягкую губку и начал омывать её тело. Когда первая капля коснулась её плеча, Гермиона вздрогнула и всхлипнула. Это было невыносимое блаженство. Вода смывала грязь, смывала унижение, смывала тот первобытный ужас, который впитался в её поры за три дня в подвале. — Видишь? — шептал Драко, проводя губкой по её израненным рёбрам. — Кто еще будет так заботиться о тебе? Поттер сейчас спит в своей уютной постели. Уизли, вероятно, пьет огневиски в «Дырявом котле», пытаясь заглушить чувство вины. А я здесь. Я омываю твои раны. Я единственный, кто по-настоящему видит тебя. Он специально задерживал руку на тех местах, где синяки были самыми темными. Его пальцы, длинные и холодные, исследовали каждое повреждение, которое он сам же ей нанес. Это был акт высшего доминирования: он был и палачом, и врачом. После омовения он перенес её на кровать. Простыни из египетского хлопка показались Гермионе нереальными. После трех дней на острых камнях эта мягкость была почти пугающей — ей казалось, что она проваливается в зыбучие пески. Драко сел рядом, достав из шкатулки баночку с густой, перламутровой мазью. — Это мазь из экстракта бадьяна и крови феникса. Дорогое удовольствие, Гермиона. Но для тебя мне ничего не жалко, — он зачерпнул пальцами мазь и начал втирать её в её кожу. Гермиона закусила губу, стараясь не реагировать на его прикосновения. Но когда его рука скользнула по её бедру, туда, где от его ботинка остался огромный багровый след, она не выдержала и вскрикнула. — Тсс... — Драко наклонился к самому её уху. Его дыхание обожгло кожу. — Скажи мне, Гермиона. Ты рада, что я забрал тебя оттуда? Скажи: «Спасибо, Драко». Она молчала, глядя в потолок. В её сознании еще билась мысль о побеге, о том, что Гарри и Рон найдут её... — Я не слышу, — его голос стал ледяным. Он чуть сильнее надавил на сломанное ребро. Гермиона задохнулась от боли. Её мир сузился до этой точки давления. Сопротивление окончательно рассыпалось в прах, превратившись в пыль. — С-спасибо... — прошептала она, и слезы покатились по её вискам, исчезая в шелковой наволочке. — Спасибо... Драко... — Вот и умница. Мы научимся быть благодарными, верно? — он улыбнулся и поцеловал её в лоб, прямо в то место, где под кожей пульсировала вена. — А теперь — еда. Он принес поднос с легким бульоном и белым хлебом. Он не позволил ей взять ложку самой. Он кормил её с рук, как маленького ребенка или домашнее животное. Каждый глоток теплой жидкости возвращал ей силы, но вместе с силами приходило осознание: она полностью, абсолютно зависит от него. Если он решит — она будет сыта. Если он решит — она будет умирать от жажды. — Ешь, любовь моя. Тебе нужны силы. У нас впереди вечность. В это время в Лондоне ночь подходила к концу, но для Гарри и Рона рассвет не приносил облегчения. Они сидели в кабинете Кингсли Бруствера, окружённые картами, которые за эти три дня были изучены до дыр. — Мы не можем использовать стандартные поисковые заклинания, Кингсли! — Гарри вскочил, опрокидывая чашку с недопитым кофе. Его лицо за эти три дня превратилось в восковую маску. — Он использует старую магию Блэков. Это не просто скрывающее заклятие, это искривление пространства! Рон сидел в углу, тупо глядя в стену. Его руки, покрытые ссадинами (вчера он в порыве отчаяния разбил зеркало в аврорате), мелко дрожали. — Мы её потеряли, Гарри, — его голос был лишён всяких эмоций. — Мы сидим здесь, пьем этот чёртов кофе, а Малфой... Ты представляешь, что он с ней делает? Ты знаешь, какой он садист. Он мстит ей за всё. За войну, за своего отца, за её кровь. — Мы не имеем права сдаваться! — Гарри подлетел к Рону и схватил его за плечи, встряхивая. — Слышишь меня?! Мы найдем её, даже если мне придется сжечь всю Шотландию дотла! — А если она уже... — Рон не договорил, его голос сорвался на всхлип. — Гарри, три дня. Три дня без еды и воды, в руках у этого маньяка. Гермиона сильная, но она человек. Гарри снова опустился на стул. Он чувствовал, как внутри него что-то умирает. Та самая уверенность, что «добро всегда побеждает», рассыпалась. В этой войне не было правил. Был только Драко Малфой и его безумная одержимость. В башне наступила глубокая тишина. Драко уложил Гермиону, укрыв её тяжелым одеялом из шерсти книзла. Он сам лег рядом, поверх покрывала. Он не пытался раздеться, не пытался сделать ничего вульгарного. Он просто лежал, слушая её прерывистое дыхание. Гермиона лежала, не двигаясь. Её тело, получив порцию еды и тепла, начало погружаться в тяжелый, лихорадочный сон. Но её разум всё еще бодрствовал. Она чувствовала его присутствие — массивное, неоспоримое, удушающее. Он был везде: в запахе простыней, в тепле камина, в ритме его дыхания. Драко протянул руку и накрыл её ладонь своей. Его пальцы переплелись с её пальцами. — Спи, Гермиона, — прошептал он в темноту. — Завтра будет новый день. И завтра ты поймёшь, что этот мир — единственный, который тебе нужен. Я уничтожу в тебе всё, что не связано со мной. И когда я закончу, ты будешь любить меня больше, чем саму жизнь. Гермиона хотела закричать, хотела вырвать руку, но у неё не было сил. Вместо этого она просто закрыла глаза, и последней её мыслью перед тем, как забытье поглотило её, была пугающая правда: ей больше не было холодно. И этот комфорт был самым страшным поражением в её жизни. Она начала привыкать к своей клетке.