Последний приют для Грейнджер

Гермиона не помнила, как оказалась в спальне. Мир превратился в размытое пятно, где единственной чёткой деталью была та злосчастная фотография в «Пророке». Рон, Лаванда, поцелуй... Эти образы пульсировали в её мозгу в такт боли от рубцов на спине. Она сидела на краю кровати, обхватив себя руками, и раскачивалась из стороны в сторону. Из её груди вырывались глухие, надрывные звуки. Это не были просто слёзы; это было рыдание человека, который только что осознал, что его жизнь за пределами этих стен стёрта, как случайная клякса на пергаменте. Драко опустился перед ней на колени. Его движения были лишены вчерашней резкости. Он осторожно развел её руки и притянул её к себе, укладывая её голову на свое плечо. — Тише, маленькая ведьма, тише... — шептал он, перебирая её спутанные кудри. — Я знаю. Это больно. Но это необходимая боль. Это правда, которую ты должна была увидеть, чтобы перестать ждать чуда. Гермиона уткнулась лицом в его шею, вдыхая запах дорогого табака и магии. Сейчас он не казался ей монстром. Он казался единственным твёрдым предметом в океане лжи. — Почему? — выдохнула она в его кожу. — Почему они так легко... — Потому что люди слабы, Гермиона, — его голос вибрировал у её уха, успокаивая и отравляя одновременно. — Они любят героев, пока те побеждают. Но им не нужны мученики. Им легче поверить, что ты предала их, чем признать собственное бессилие. Уизли никогда не был достоин твоего ума. Он всегда завидовал тебе, и теперь он просто празднует избавление от этого чувства неполноценности. Драко начал медленно поглаживать её спину. Его пальцы едва касались багровых полос от стека. Каждое его прикосновение вызывало смесь боли и странного, болезненного облегчения. — Тебе страшно, я знаю, — продолжал он, его рука скользнула выше, зарываясь в её волосы на затылке. — Тебе кажется, что ты одна. Но посмотри на меня. Я здесь. Я не бросил тебя. Я не заменил тебя другой. Я потратил годы, планируя, как забрать тебя себе. Разве это не высшая форма преданности? Гермиона подняла на него заплаканные глаза. В её взгляде не было сопротивления — только бесконечная, тупая мольба. — Ты мучаешь меня, Драко... Ты бьёшь меня... — Я учу тебя, — поправил он, нежно целуя её в соленые от слез веки. — Боль, которую я тебе причиняю, — это единственный способ заставить тебя почувствовать, что ты жива здесь, со мной. Друзья забыли тебя, мир стер твоё имя. Только в моих руках ты обретаешь плоть и кровь. Только через мои правила ты понимаешь, кто ты есть. Ты — моя женщина. Моя леди. И я никогда, слышишь, никогда не позволю тебе исчезнуть. Он поднял её на руки и уложил на кровать, накрывая мягким одеялом. Он не требовал секса, не требовал уроков. Он просто лег рядом, притягивая её к себе так, что её избитая спина оказалась прижата к его груди. — Спи, — приказал он. — Завтра ты проснешься и поймёшь, что у тебя больше нет прошлого. Есть только это утро, этот сад и я. Я стану твоим миром, Гермиона. Я стану твоим Гарри, твоим Роном, твоим отцом и твоим богом. Тебе больше не нужно ни о чём думать. Просто доверься моим рукам. Гермиона закрыла глаза. Сил бороться больше не осталось. Она чувствовала тепло его тела, слышала мерное биение его сердца и ловила себя на страшной, кощунственной мысли: ей было спокойнее в его руках, чем в пустоте, которую оставили после себя друзья. Драко улыбался в темноте. Его план сработал безупречно. Ложь оказалась эффективнее любого «круциатуса». Он чувствовал, как она обмякла в его объятиях, как её дыхание выровнялось. Птица перестала биться в прутья. Она начала привыкать к золоту своей клетки. Утром Гермиона стояла у окна, глядя на туман, который вечно клубился за границами сада. В голове было непривычно тихо. Раньше там всегда шёл нескончаемый монолог: планы побега, анализ его слабостей, воспоминания о Гарри. Теперь остался только белый шум, похожий на этот туман. Она посмотрела на свои руки. Пальцы были идеально чистыми, ногти — подпилены и отполированы эльфами. На указательном пальце красовалось массивное кольцо с гербом Малфоев, которое Драко надел ей сегодня. Оно было тяжёлым и ощущалось как кандалы. «Они не придут», — повторила она про себя. Эти слова больше не вызывали слез. Только сухую, колючую пустоту в груди. «Они поверили. Они забыли. Ты здесь одна. Навсегда». Слово «навсегда» ударило по вискам. У неё не было палочки, не было союзников, не было даже имени в глазах внешнего мира. У неё был только Драко. Он был её источником пищи, тепла, книг и... боли. Боль была единственным, что связывало её с реальностью. Если она будет сопротивляться — боли будет больше. Если она будет подчиняться... возможно, он позволит ей дышать чуть свободнее. Это было горькое, ядовитое осознание. Ей нужно было не просто имитировать покорность. Ей нужно было стать ею. Изучить его, как сложный учебник по Древним рунам. Понять, какой наклон головы заставляет его улыбаться, а какой — тянуться за стеком. Дверь спальни открылась. Гермиона не вздрогнула. Она медленно повернулась, уже автоматически выпрямляя спину и складывая руки на животе, как он учил вчера. Драко вошёл, внимательно наблюдая за ней. Он искал в её глазах вызов, но нашёл только бездонную, серую покорность. — О чём ты думаешь, Гермиона? — спросил он, подходя ближе. Она сделала шаг навстречу — сама, без приказа. Её сердце колотилось где-то в горле, но лицо оставалось маской, которую она начала высекать внутри себя. — Я думала о том, что была очень глупой, — тихо произнесла она, опуская глаза. — Я тратила силы на призраков, которых больше нет. Драко остановился в шаге от неё. Его дыхание коснулось её лба. — И что же ты решила? Гермиона подняла руку — медленно, давая ему возможность перехватить её или ударить — и коснулась его ладони. Она взяла его руку и прижала к своей щеке, прикрыв глаза. — Я решила, что хочу, чтобы тебе было приятно, Драко. Я хочу... чтобы в этом доме мне было место. Не в подвале, а рядом с тобой. Драко замер. Он не ожидал такой быстрой и глубокой капитуляции. Он чувствовал, как она дрожит, но её жест был добровольным. Или, по крайней мере, выглядел таковым. — Ты хочешь угодить мне? — его голос стал низким, в нем прорезалось предвкушение. — Да, — выдохнула она, открывая глаза и глядя на него снизу вверх — покорно, просительно. — Скажи мне, что я должна сделать. Как мне стоять? Как смотреть на тебя? Я сделаю всё, только... — она запнулась, — только не оставляй меня в тишине. Драко хищно улыбнулся. Это был его абсолютный триумф. Он не просто сломал её волю — он заставил её саму принести ему обломки. — Умница, — он обхватил её шею рукой, его большой палец надавил на пульсирующую вену. — Ты наконец-то начинаешь понимать свою истинную ценность. Ты хочешь угождать? Хорошо. Начнём прямо сейчас. Сними это платье. Но делай это так, как я учил тебя вчера в бальном зале — грациозно, медленно, не сводя с меня глаз. Я хочу видеть, как ты отдаёшь мне себя не потому, что я приказал, а потому, что ты знаешь: это твой единственный путь к свету. Гермиона начала расстёгивать пуговицы на груди. Её пальцы не дрожали. Она смотрела прямо в его серые, торжествующие глаза. Она больше не была Гермионой Грейнджер. Она была существом, которое училось выживать в аду, и первым уроком этого выживания было стать самым изысканным удовольствием для своего дьявола. В спальне горело лишь несколько свечей, отбрасывая длинные, колеблющиеся тени на шелковые обои. Драко уселся в кресло, широко расставив ноги и положив руки на подлокотники. Его взгляд, холодный и оценивающий, скользил по фигуре Гермионы, словно он осматривал ценное приобретение перед торгами. — Начинай, — небрежно бросил он. — Помни, Грейнджер: каждое движение должно быть плавным. Никакой спешки. Никакой неуклюжести. Я хочу видеть, как ты ценишь то тело, которое я решил оставить себе. Гермиона глубоко вздохнула. Она знала: если она спутает порядок пуговиц или отведёт взгляд, вечер закончится в бальном зале под свист стека. Она начала медленно поднимать руки к горловине своего изумрудного платья. Ткань шуршала в абсолютной тишине, подчёркивая каждое её движение. — Глаза, Гермиона, — напомнил он. — Смотри на своего лорда. Она подняла на него взгляд. В её глазах не было ничего, кроме бездонной серой мглы и готовности подчиняться. Она медленно расстегнула первую пуговицу, затем вторую. Её движения были нарочито медленными, грациозными, как у танцовщицы, которая знает, что малейшая ошибка стоит ей жизни. — Хорошо, — прошептал Драко. Его голос стал густым и хриплым. — Сбрось его с плеч. Гермиона повела плечами, и тяжёлый шелк соскользнул вниз, обнажая её ключицы и бледную кожу груди над краем кружевного белья. Она не закрывалась руками. Она стояла прямо, выставив напоказ багровые полосы от вчерашних ударов, которые теперь казались частью её нового наряда. — Подойди ближе. Она сделала три шага. Белый гравий в саду научил её ходить бесшумно. Теперь она двигалась как хищная кошка — или как идеальная жертва. Она остановилась прямо между его коленей. Драко протянул руку и медленно провел кончиками пальцев по её животу, поднимаясь выше, к изумруду на шее. — Ты учишься быстрее, чем я ожидал, — он резко дёрнул её за колье, заставляя её прогнуться в спине и прижаться к нему. — Теперь покажи мне, насколько ты усвоила урок орального искусства. Но на этот раз я не буду тебя направлять. Ты сама должна найти способ сделать так, чтобы я не захотел тянуться за стеком. Гермиона опустилась на колени. Её пальцы коснулись его ремня. Она действовала уверенно, почти по-деловому, подавляя в себе остатки стыда. Она ласкала его губами и языком, используя всё, чему он научил её через боль, стараясь предугадать каждое его желание. Она слышала его прерывистое дыхание и понимала: это её валюта. Его удовольствие — это её безопасность. Драко запустил пальцы в её волосы, грубо притягивая её лицо к себе. — Ты хочешь угодить мне, правда? — прохрипел он, глядя на её испачканные его соками губы. — Скажи это. — Да, Драко, — выдохнула она, не отводя взгляда. — Я хочу, чтобы ты был доволен мной. — Тогда докажи это. Я хочу, чтобы ты сама раздела меня. Но делай это зубами. Если я почувствую хотя бы одно неловкое движение... Гермиона подчинилась. Она превратила этот акт в ритуал полного самоотречения. Она раздевала его, используя лишь губы и зубы, терпя его грубые ласки и оскорбительные комментарии. Когда он наконец швырнул её на кровать, придавливая своим телом, она не зажмурилась. Она широко развела ноги, подставляясь под его ярость, и сама притянула его голову к своей груди. — Возьми меня, — прошептала она, и в этом шёпоте была вся горечь её падения. — Делай со мной всё, что хочешь. Только не оставляй меня одну в этой тишине. — Встань в изножье кровати, — его голос был тихим, но в нем чувствовался свинец. — Спиной ко мне. Лицом к зеркалу. Ноги на ширине плеч. Гермиона подчинилась. Её тело, измученное дневными упражнениями по этикету, двигалось механически. Она встала перед огромным зеркалом в золочёной раме, которое Драко приказал развернуть так, чтобы она не могла упустить ни единой детали своего позора. В отражении на неё смотрела женщина с потухшими глазами, чья кожа была расчерчена багровыми полосами, напоминающими причудливую, страшную вязь. — Ужин был почти хорош, Гермиона, — Драко поднялся и медленно подошёл к ней сзади. Он не касался её руками. Он провел кончиком стека по её позвоночнику, начиная от самого затылка и медленно спускаясь вниз, к пояснице. — Почти. Но когда я положил руку на твое бедро, ты на мгновение сбилась с ритма дыхания. Ты проявила слабость. А леди Малфой не имеет права на слабость перед лицом своего мужа. Он резко нажал на стек в районе её поясницы, заставляя её прогнуться и выставить таз назад. — Обопрись руками о спинку кровати. Голову вниз. Я хочу, чтобы ты видела в зеркале только то, как я буду брать тебя. Она сделала это, чувствуя, как холодный пот выступает на лбу. Она была полностью обнажена, если не считать колье с изумрудом, которое тянуло её вниз, словно якорь. — Теперь, — прошептал он, обжигая её ухо своим дыханием, — ты будешь доказывать мне, что твоё тело усвоило урок. Я не хочу слышать ни одного протеста. Я хочу слышать только слова признательности. За каждую искру боли, за каждое проникновение. Начинай благодарить меня за моё внимание. Драко вошёл в неё одним резким, беспощадным движением. Гермиона вскрикнула, вцепившись пальцами в деревянную резьбу кровати так сильно, что ногти побелели. Боль была острой, разрывающей, но он не дал ей ни секунды на передышку. — Говори! — удар стека по ягодицам заставил её тело содрогнуться. — Спасибо... Драко... — простонала она, задыхаясь. — Спасибо за... за твою милость... — Громче! И смотри в зеркало! — он начал двигаться в ней ритмично и мощно, каждый толчок был выверенным актом доминирования. — Ты видишь это? Видишь, как Малфой вбивает в тебя послушание? Это не секс, Грейнджер. Это переписывание твоей сущности. Каждая полоса на твоей коже — это буква в твоём новом имени. Он продолжал хлестать её стеком прямо во время процесса. Боль смешивалась с грубым, животным давлением. Гермиона видела в зеркале, как её тело содрогается, как её грудь тяжело вздымается, и самое страшное было в том, что на фоне этого ужаса её нервные окончания начали предательски реагировать. Постоянная стимуляция, смешанная с адреналином от страха и боли, начала рождать внутри неё темную, постыдную волну возбуждения. Драко заметил это. Он всегда замечал такие вещи. Его пальцы грубо впились в её соски, крутя их до боли, а его бедра продолжали безжалостно вбиваться в её плоть. — Смотри на свои глаза, Гермиона, — он схватил её за волосы, заставляя закинуть голову и смотреть прямо в отражение. — Видишь? Твой взгляд затуманился. Твоё тело начинает получать удовольствие от своего хозяина. Ты — сучка, Грейнджер. Элитная, вышколенная сучка, которая течёт от ударов плети. Скажи это. Признай свою природу. — Нет... — всхлипнула она, пытаясь отвернуться. Стек ударил по внутренней стороне бедра — самое чувствительное место. Гермиона взвыла. — Признай это! Или мы проведём здесь всю ночь, пока ты не выучишь эту простую истину. — Я... я сучка... твоя сучка, Драко... — она рыдала, и эти слова казались ей последними гвоздями в крышку гроба её достоинства. — Пожалуйста... кончи в меня... пожалуйста... — Только когда я разрешу! — он замедлился, доводя её до грани исступления, но не давая разрядки. Он мучил её, заставляя её саму двигаться навстречу его толчкам, выпрашивать продолжение, унижаться ради того, чтобы эта пытка поскорее закончилась триумфом его семени внутри неё. Драко резко замедлил темп, почти остановившись, но не выходя из неё. Это была изощрённая пытка — лишить её ритма в тот момент, когда тело было натянуто, как струна. Он наклонился, его губы коснулись её влажного от пота уха, а рука, сжимавшая стек, легла на её дрожащее плечо. — Тишина в этой комнате слишком милосердна к тебе, Гермиона, — прошептал он, и его голос был полон ядовитой ласки. — Ты думаешь, что если ты молчишь и терпишь, то ты сохраняешь остатки достоинства? Нет. Я хочу, чтобы ты сама озвучила свою реальность. Расскажи мне, что сейчас происходит. Подробно. Используй те слова, которые ты считала ниже своего образования. Он слегка качнул бедрами, вызывая у неё непроизвольный стон. — Я... я не... — начала она, захлёбываясь слезами. Удар стека по внутренней стороне бедра был коротким и звонким. Гермиона вскрикнула, её пальцы впились в резьбу кровати так, что под ногтями выступила кровь. — Начинай. Опиши положение своего тела. Опиши, что делает твой хозяин. И не смей отводить взгляд от зеркала. Гермиона сглотнула вязкий ком в горле. Видеть себя в зеркале — раздвинутую, избитую, во власти этого человека — было невыносимо, но говорить об этом вслух было сродни окончательному самоубийству души. — Я... я стою на коленях... — её голос дрожал и срывался. — Моя спина выгнута... потому что ты... ты приказал мне подставиться. Мои бёдра... они в синяках и полосах от твоего стека... — Продолжай, — Драко сделал мощный, глубокий толчок, заставив её податься вперёд. — Что ты чувствуешь внутри? Кто владеет тобой сейчас? — Ты... ты входишь в меня... глубоко... грубо, — она зажмурилась, но он тут же дёрнул её за волосы, заставляя смотреть в отражение. — Твой член... он заполняет меня... до боли. Ты берешь меня сзади... как животное... как свою вещь. — И чья ты вещь, Гермиона? Скажи это громко, глядя в свои собственные глаза. — Я твоя вещь, Драко... — рыдания сотрясали её плечи, но она продолжала, повинуясь его воле. — Я — грязнокровка, которую ты дрессируешь в своей башне. Ты используешь моё тело... ты бьёшь меня... и ты заставляешь меня... просить об этом. — Умница, — он снова ускорился, превращая её признания в рваный ритм. — А теперь расскажи мне, как твоё тело предает тебя. Опиши, как ты течёшь от моего насилия. Опиши пошло, Гермиона. Вытрави из себя эту книжную чистоту. — Моя... моя плоть... она пульсирует вокруг тебя... — она уже почти не соображала от боли и стыда. — Я вся мокрая... от твоего желания и моего позора. Мне больно... но внутри всё сжимается... выпрашивая больше. Твои удары... они заставляют меня... хотеть твоего семени... Я хочу, чтобы ты кончил в меня... глубоко... чтобы я чувствовала, как ты помечаешь меня изнутри... Драко издал гортанный звук, почти рычание. Её слова, произнесенные этим некогда гордым, интеллигентным голосом, действовали на него сильнее любого афродизиака. Он видел в зеркале, как она ломается, как её губы произносят эти грязные, унизительные признания, и это было его величайшим триумфом. — Повторяй это, — приказал он, вбиваясь в неё с удвоенной силой. — Пока не кончишь. Пока каждое это слово не выжжется в твоём мозгу так же глубоко, как мои полосы на твоей коже. Гермиона повторяла. Она описывала каждое его движение, каждый всплеск своей постыдной реакции, превращая свою речь в бесконечную молитву подчинения. Когда она наконец сорвалась в оргазм, её крик был полон этих же грязных признаний, которые теперь навсегда стали частью её новой, исковерканной личности. Когда буря в спальне утихла, в комнате воцарилась тяжёлая, звенящая тишина. Гермиона лежала на измятых простынях, не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой. Её тело горело, а разум казался выжженной пустыней, где эхом всё ещё отдавались те грязные слова, которые он заставил её произнести. Драко вернулся из ванной, на ходу завязывая шелковый халат. Он подошёл к кровати и сверху вниз посмотрел на свою пленницу. В его взгляде больше не было той яростной, хищной жестокости — её сменило спокойное, почти ленивое удовлетворение хозяина, который знает, что его лошадь окончательно объезжена. — Вставай, — негромко произнес он. Она вздрогнула и попыталась подняться, но мышцы подвели её, и она едва не соскользнула с кровати. Драко неожиданно подхватил её. Его руки, которые ещё недавно сжимали её горло и наносили удары стеком, теперь бережно обхватили её за талию. Он сам отнес её в ванную, где вода в огромной мраморной чаше была уже подготовлена — тёплая, с добавлением успокаивающих масел и экстракта бадьяна, чтобы унять воспаление на коже. Он сам омывал её тело, смывая следы своего обладания и её позора. Гермиона сидела неподвижно, как фарфоровая кукла, позволяя ему делать с собой всё, что угодно. Эта тихая забота пугала её сильнее, чем плеть. Когда он вынес её обратно, завёрнутую в мягкое полотенце, и уложил на свежие, прохладные простыни, Гермиона инстинктивно сжалась, ожидая нового раунда мучений. Но Драко лишь накрыл её одеялом, подтыкая края с пугающей аккуратностью. Он сел на край кровати и провел тыльной стороной ладони по её щеке, убирая прилипшую прядь волос. — Ты сегодня была молодец, Гермиона, — его голос звучал мягко, почти бархатно. — Ты наконец-то перестала бороться с неизбежным. Ты показала мне ту покорность, которую я так долго в тебе искал. Гермиона смотрела на него, широко распахнув глаза. Услышать от него похвалу после всего, что произошло, было подобно глотку сладкого яда. Её измученное сознание, ищущее хоть какой-то опоры, предательски отозвалось на этот ласковый тон. — Спи, — прошептал он. — Ты заслужила отдых. Завтра будет новый день, и если ты будешь вести себя так же, я позволю тебе провести вечер в Большой библиотеке. Он наклонился к ней. Гермиона зажмурилась, ожидая грубого требования или укуса, но Драко коснулся её губ поцелуем. Это не был поцелуй захватчика — он был медленным, глубоким и пугающе нежным. В нем не было вызова, только обещание защиты... при условии полного подчинения. Его губы были мягкими, пахнущими мятой и дорогим вином, и на мгновение Гермионе показалось, что она снова в безопасности, что этот человек — её единственная связь с жизнью. Когда он отстранился, на его лице играла едва заметная, довольная улыбка. — Доброй ночи, леди Малфой, — тихо произнес он, гася свечу на прикроватном столике. Драко лёг рядом и притянул её к себе, укладывая её голову на свою грудь. И в этой темноте, слушая мерное биение его сердца, Гермиона с ужасом почувствовала, как её рука сама собой нашла его ладонь и крепко сжала её. Она знала, что это ловушка, знала, что эта нежность куплена ценой её души, но в этот момент ей было слишком больно и слишком одиноко, чтобы оттолкнуть своего единственного мучителя и единственного спасителя.