Последний приют для Грейнджер

Прошло три недели с той ночи, когда Драко окончательно сломал её волю в спальне. Для Гермионы время потеряло линейность; оно превратилось в череду ритуалов, каждый из которых был посвящён ему. Утро больше не начиналось с ледяного ужаса. Теперь, просыпаясь за несколько минут до него, она лежала неподвижно, прислушиваясь к его мерному дыханию, и чувствовала странное, тёплое спокойствие. Она смотрела на его бледное лицо, на светлые пряди волос, рассыпанные по подушке, и ловила себя на мысли, что он... красив. Это была опасная, хищная красота, но в безопасности башни она казалась ей благородной. Когда Драко открывал глаза, Гермиона уже сидела на краю кровати, готовая подать ему халат. Она делала это не по приказу, а из какой-то внутренней, неосознанной потребности угодить. — Доброе утро, Драко, — её голос был мягким, лишённым прежней колкости. Он притянул её к себе, укладывая голову на свои колени, и лениво перебирал её кудри. — Ты сегодня сияешь, Гермиона. Неужели тебе наконец-то здесь нравится? — Здесь спокойно, — ответила она, прижимаясь щекой к его бедру. — Никто не требует от меня быть героем. Никто не ждёт, что я спасу мир. Ты просто... позволяешь мне быть твоей. В течение дня она играла роль идеальной жены с пугающим совершенством. Она сама выбирала платья, которые, как она знала, подчеркивали её покорность — с глубокими вырезами на спине, чтобы он мог в любой момент увидеть плоды своих «уроков», или из тонкого шёлка, под которым не было белья. Она научилась двигаться так, чтобы изумруды на её шее тихо позвякивали, подавая ему знак о её приближении. Они обедали в саду. Гермиона сидела у его ног, пока он читал ей вслух старинные поэмы о чистокровных родах. Она ловила каждое его слово, чувствуя, как его голос обволакивает её, заменяя её собственные мысли его идеями. Когда он делал паузу, чтобы отпить вина, она услужливо подносила ему кубок, и её пальцы на мгновение задерживались на его ладони. — Ты стала такой грациозной, — заметил он, поглаживая её по щеке кончиком пальца. — Гарри Поттер не узнал бы свою «заучку». Ты наконец-то выглядишь так, будто принадлежишь к высшему обществу. При упоминании Гарри в груди Гермионы больше не вспыхивала боль. Напротив, она почувствовала легкое раздражение. Гарри... Рон... Они казались ей теперь какими-то далёкими, грубыми тенями из прошлой, неустроенной жизни. Они никогда не дарили ей таких шелков. Они никогда не смотрели на неё с таким всепоглощающим, пусть и пугающим, обожанием. «Они меня бросили, — думала она, подставляя лицо под ласковые лучи солнца. — Они поверили лжи, потому что им так было удобнее. А Драко... Драко всегда знал, чего хочет. Он единственный, кто боролся за меня. Пусть и по-своему». Вечером, когда они вернулись в спальню, она сама подошла к нему и начала расстёгивать его жилет. — Драко... — прошептала она, глядя ему в глаза с искренним, затуманенным обожанием. — Ты сегодня будешь учить меня? — Ты просишь об уроке? — он приподнял бровь, и в его глазах вспыхнул азарт. — Я хочу быть ещё лучше для тебя, — она опустилась на колени, целуя его руки. — Я хочу, чтобы ты гордился мной. В этот момент Гермиона действительно верила, что счастлива. Она забыла про стек в его руках, забыла про запертые двери и стёртую память родителей. Для неё существовал только этот мужчина, этот запах и это сладкое, тягучее чувство принадлежности сильному хозяину. Она была идеальной женой в золотой клетке, и сама ковала новые звенья своей цепи, считая их украшениями. Дни в башне потекли в ленивом, тягучем ритме, лишённом часов и календарей. Гермиона поймала себя на том, что ей больше не нужно спрашивать разрешения, чтобы взять книгу или выйти на балкон, но она всё равно спрашивала — ей нравилось видеть одобряющий кивок Драко, нравилось чувствовать его власть над каждым своим вздохом. Сегодняшний вечер был особенным. Драко заказал из Мэнора редкое вино и приказал эльфам накрыть ужин на террасе, выходящей в сторону темного леса. Гермиона готовилась к этому выходу так, словно это был её первый бал. Она стояла перед зеркалом, надевая чёрное, полупрозрачное платье из тончайшего шёлка. Оно было вызывающим, почти непристойным для той Гермионы, что когда-то сидела в библиотеке Хогвартса, но нынешняя Гермиона лишь довольно улыбнулась своему отражению. Она знала, что Драко оценит то, как ткань облегает её тело, не скрывая следов его любви на коже. — Помоги мне, — прошептала она, когда Драко вошёл в комнату. Он подошёл сзади, его прохладные пальцы коснулись её обнаженной спины, вызывая привычную дрожь. Он взял тяжёлое ожерелье с изумрудами и застегнул его на её шее. — Ты выглядишь великолепно, любовь моя, — он поцеловал её в плечо, прямо там, где ещё виднелась бледная полоса от стека. — Истинная леди Малфой. — Я только твоя, Драко, — она развернулась в его объятиях и сама потянулась к его губам. Этот поцелуй был долгим и глубоким, и в нём не было ни капли принуждения. Она жаждала его близости, его запаха, его силы. За ужином они почти не говорили. Им не нужны были слова. Гермиона ловила каждое его движение. Когда он откладывал вилку, она тут же подавала ему салфетку. Когда он смотрел на закат, она молчала, разделяя с ним этот момент. Она чувствовала себя частью единого целого, и это чувство общности было самым сильным наркотиком в её жизни. — Расскажи мне, Гермиона, — вдруг произнёс он, потягивая вино. — Ты когда-нибудь чувствовала себя так... защищённо... с теми, другими? Гермиона на мгновение задумалась. Она вспомнила палатки в лесу, холод, голод и вечный страх. Вспомнила Рона, который вечно спорил с ней, и Гарри, на чьих плечах лежал груз всего мира. — Нет, — искренне ответила она. — Там всегда нужно было бороться. Там я всегда должна была быть сильной. А с тобой... с тобой я могу просто быть. — Ты можешь быть собой, потому что я взял на себя твою свободу, — он улыбнулся своей фирменной кривой ухмылкой. — Свобода — это бремя, которое тебе не шло, Грейнджер. — Ты прав, — она опустилась на колени рядом с его креслом, положив голову ему на бедро. — Мне не нужна свобода, если она означает жизнь без тебя. Я хочу принадлежать тебе. Каждой клеточкой. Каждой мыслью. Она начала целовать его ладонь, медленно и преданно. В этот момент она действительно верила, что это и есть истинное счастье. Она создала в своей голове алтарь, где Драко был единственным божеством, а её боль и подчинение — ежедневными подношениями. Она не видела стен башни. Она видела только его глаза, в которых теперь отражалась её собственная, добровольно принятая судьба. Мир за пределами башни перестал существовать. Остался только этот шёлк, эти изумруды и мужчина, который сломал её так искусно, что она полюбила каждый осколок своей разбитой души. Следующий вечер в башне дышал фальшивым умиротворением. В камине главной гостиной уютно потрескивали поленья, отбрасывая золотистые блики на корешки старинных книг и шёлковую обивку мебели. Гермиона сидела на пушистом ковре у ног Драко. Её голова покоилась на его колене, а он лениво перебирал её волосы, закручивая каштановые локоны на палец. Это была картина абсолютного домашнего блаженства, если не знать, что на шее женщины застёгнуто тяжёлое изумрудное колье, а её спина всё еще хранит бледные шрамы от «уроков» прошлых недель. — Знаешь, — негромко произнес Драко, перелистывая страницу фолианта по высшей алхимии, — завтра из Мэнора доставят новые сундуки. Я распорядился перевезти часть архивов моего деда. Но прежде чем мы их разместим, нужно окончательно очистить пространство от… сора. Он кивнул в сторону угла комнаты, где стояла старая, невзрачная корзина. В ней лежали остатки вещей, которые были на Гермионе в день её исчезновения. Гермиона замерла. Сердце предательски кольнуло. Она уже привыкла считать ту свою жизнь «грязным сном», но сейчас, глядя на побитый край старой сумки из бисера, торчащий из-под груды тряпья, она почувствовала странный, болезненный спазм в горле. — Драко, может быть… может быть, мы оставим это? — её голос прозвучал тише обычного. — Оно ведь лежит в подвале, никому не мешает. Драко перестал гладить её по голове. Тишина в комнате мгновенно стала колючей. — Не мешает? — он медленно закрыл книгу. — Это гниль, Гермиона. Это напоминание о временах, когда ты шаталась с отбросами, спала в палатках и воображала себя равной магам. Каждая секунда, пока эти вещи находятся в моём доме, оскорбляет чистоту нашего союза. Он поднялся, заставив её голову соскользнуть с его колена. Его движения были хищными и резкими. Он подошёл к корзине, брезгливо подцепил сумку из бисера двумя пальцами и швырнул её на журнальный столик прямо перед Гермионой. — Посмотри на это убожество. Ты всё еще цепляешься за него? — его глаза сузились, превратившись в две ледяные щели. — Ты дорожишь этим хламом больше, чем моим расположением? Гермиона смотрела на сумку. Та самая сумка. В ней была её жизнь. В ней были фотографии её родителей до того, как она стёрла им память. Там была запасная палочка, которую она украла у Пожирателя. Там был запах Хогвартса. Внезапно, словно плотину прорвало, все недели внушений, всё «счастье», созданное под гнётом стека и ласк, начало осыпаться. — Это не хлам, — прошептала она, и её голос окреп. Она встала, выпрямившись во весь рост, и в этот момент в её глазах вспыхнул тот самый гриффиндорский огонь, который Драко считал погасшим. — Это — я. То, что осталось от настоящей меня, которую ты пытаешься похоронить под этими шелками! Драко замер. Лицо его побелело, челюсти сжались так, что на скулах заиграли желваки. — Повтори, — прошипел он. — Ты слышал! — Гермиона сорвалась на крик. Она схватила сумку, прижимая её к груди, словно щит. — Ты думал, что купил меня изумрудами и парой поцелуев? Ты думал, что я забуду, кто я такая? Ты — трус, Драко Малфой! Ты запер меня здесь, потому что боишься! Боишься, что в честном бою я уничтожу тебя! Ты монстр, ты насильник, и я ненавижу каждый дюйм этого дома и каждое твоё прикосновение! Гарри найдёт тебя… он разорвёт тебя на части, когда узнает… Удар был такой силы, что Гермиона отлетела к книжным полкам. В ушах зазвенело, вкус крови мгновенно заполнил рот. Но она не замолчала. Ярость, копившаяся неделями, вырывалась из неё безудержным потоком. — Давай! Бей меня! Это единственное, на что ты способен! — кричала она, захлёбываясь слезами и гневом. — Ты никогда не получишь мою любовь! Только мой страх, который ты принимаешь за преданность! Ты ничтожество! Драко двигался как молния. Он схватил её за горло, вжимая в полки так, что книги посыпались им на головы. Его лицо было маской безумия. — Ты смеешь… в моём доме… говорить о Поттере? — его голос сорвался на хрип. — После всего, что я для тебя сделал? После того, как я очистил тебя от твоей грязи? Ты хочешь быть Грейнджер? Ты хочешь вернуться в свой навоз? Он вырвал сумку из её рук. Гермиона вцепилась в его пальцы, царапая кожу до крови, кусаясь, брыкаясь, словно дикая кошка. Она выла от бессилия, когда он одним движением швырнул сумку в самый центр каминного пламени. — НЕТ! — её крик перешёл в ультразвук. Она бросилась к огню, протягивая руки к вспыхнувшему бисеру, но Драко перехватил её поперек талии и швырнул обратно на ковёр. Синее пламя жадно поглотило артефакт. Раздался негромкий хлопок — это взорвалось заклинание расширения пространства. Вещи внутри начали вспыхивать и исчезать в пепле: клочки пергамента, обрывок мантии, старая фотография… Гермиона смотрела на это, и внутри неё умирала последняя надежда. Она чувствовала, как вместе с этим дымом улетает её душа. — Ты… ты убил меня… — выдохнула она, глядя на догорающие угли. — Нет, — Драко подошёл к ней, и его тень накрыла её, как саван. — Я убил паразита, который мешал тебе стать моей. Но раз ты так жаждешь тьмы и нищеты… раз ты предпочитаешь воспоминания о своих оборванцах моему обществу… я дам тебе то, чего ты просишь. Он схватил её за волосы. Безжалостно, не обращая внимания на её вскрики, он поволок её из гостиной. Её ноги в дорогих туфлях волочились по паркету, она пыталась ухватиться за дверные косяки, за ножки столов, но он был неумолим. Они спускались всё ниже. Мимо бального зала, мимо столовой, вниз по винтовой лестнице в те части башни, куда не заглядывали даже эльфы. Здесь пахло плесенью и вековым холодом. Стены были из грубого, необработанного камня, а пол — скользким от сырости. Драко распахнул тяжёлую дверь с коваными засовами. Внутри была каморка два на два метра. Ни окна, ни кровати. Только охапка прелой соломы в углу и тяжелая цепь, вмурованная в стену. — Заходи, — он швырнул её внутрь с такой силой, что она ударилась о дальнюю стену. Гермиона перевернулась, тяжело дыша. Её лицо было опухшим от удара, платье разорвано, изумруды на шее казались теперь насмешкой над её положением. — Драко… — страх, первобытный и липкий, начал просачиваться сквозь остатки её ярости. — Драко, здесь холодно… Пожалуйста… — Тебе здесь самое место, — он стоял в дверном проёме, освещенный лишь тусклым светом факела из коридора. — Здесь нет шелков. Здесь нет книг. Здесь нет меня. Здесь только ты и твоя «свобода». Наслаждайся ею. — Нет! Прости! — она бросилась к нему, пытаясь поймать его за руку, когда он начал закрывать дверь. — Драко, я не хотела! Это были просто слова! Я испугалась! Пожалуйста, не оставляй меня здесь одну! Я боюсь темноты! — Ты любишь Поттера? — ледяным тоном спросил он. — Ты хочешь, чтобы он пришел за тобой? Сиди и жди его. Посмотрим, через сколько часов ты начнёшь выть, умоляя меня о возвращении. — Драко! — она вцепилась в край двери, срывая ногти о дерево. — Я люблю тебя! Я клянусь! Пожалуйста, я была не в себе! Не уходи! — Ты узнаешь, что такое настоящая ненависть, Гермиона. И ты узнаешь, что такое настоящее одиночество. Дверь закрылась с гулким, окончательным звуком. Засовы заскрежетали, отрезая её от мира. Наступила абсолютная, непроглядная тьма. Гермиона осталась одна. В первый час она ещё кричала, била кулаками в дверь, пока кожа на костяшках не лопнула. Она проклинала его, затем умоляла, затем снова проклинала. Но ответа не было. Только капли воды, мерно падающие где-то в углу. Холод начал пробираться под кожу. Тонкое шелковое платье не грело. Гермиона сжалась в комок на гнилой соломе, обхватив колени руками. Темнота начала играть с её разумом. Ей казалось, что в углах шевелятся тени, что из стен доносятся голоса тех, кого она потеряла. Она видела горящую сумку, видела лицо Гарри, которое постепенно превращалось в лицо Драко. Через несколько часов её воля начала плавиться. Ярость сменилась ужасом. Без еды, без воды, в полном сенсорном вакууме, её мозг начал искать спасения в единственном образе, который ассоциировался у неё с теплом и светом в этом доме. В образе своего мучителя. — Прости меня… — шептала она в темноту, раскачиваясь из стороны в сторону. — Драко, пожалуйста… Я буду хорошей… Я буду кем угодно… Только приди за мной. Пожалуйста, приди за мной… Она провела в этом аду сутки. Сутки, которые показались ей вечностью, где каждый звук капающей воды был ударом молота по её рассудку. Она уже не помнила, из-за чего была ссора. Она помнила только, что совершила страшное преступление — она расстроила своего бога. И теперь она была готова на всё, лишь бы он снова посмотрел на неё, пусть даже со стеком в руке. Лишь бы не эта тьма. Лишь бы не это одиночество. Прошло двадцать четыре часа. В подвале не было окон, и время здесь превратилось в густую, липкую субстанцию, которая медленно душила Гермиону. Холод камней пропитал её кости, а жажда стала настолько острой, что она снова слизывала капли конденсата со стен. Но физические страдания были ничем по сравнению с тишиной. Тишина в башне была живой; она шептала ей, что её никто не ищет, что мир за пределами этой двери стер её из памяти, и что Драко — её единственный шанс на существование. Когда за дверью наконец послышались тяжёлые шаги, Гермиона не сразу поверила своим ушам. Она замерла на гнилой соломе, боясь, что это галлюцинация. Но вот заскрежетал металл, тяжелые засовы отодвинулись с оглушительным лязгом, и в помещение хлынул свет факела — резкий, болезненный, ослепляющий. Гермиона зажмурилась, закрывая лицо руками, и из её груди вырвался хриплый, надрывный звук, похожий на скуление раненого зверя. На пороге стоял Драко. Он выглядел безупречно: чистая шелковая мантия, идеально уложенные волосы, холодное, бесстрастное лицо. В его руках не было ни еды, ни воды — только стек, который он медленно перехватывал из руки в руку. — Выходи, — его голос прозвучал как гром среди ясного неба. Она попыталась встать, но ноги, затёкшие и онемевшие от холода, подкосились. Гермиона рухнула обратно на камни. Тогда она, не думая о достоинстве, поползла к нему на коленях. Камни царапали её кожу, разорванный шёлк платья цеплялся за выступы, но она видела только его сапоги — символ её свободы. — Драко... — прохрипела она, её голос был едва слышен. — Драко... ты пришёл... Она дотянулась до края его мантии и вцепилась в неё мертвой хваткой, прижимаясь лицом к его коленям. Она плакала, но слёз почти не осталось — только сухие всхлипы, сотрясавшие её истощенное тело. — Прости меня... пожалуйста, прости... Я была безумна, я не знала, что говорю... Я люблю тебя... Только не оставляй меня там снова. Я буду кем угодно, я сделаю всё... Драко молчал, глядя на неё сверху вниз с ледяным любопытством исследователя, наблюдающего за агонией подопытного. Он протянул руку и грубо схватил её за подбородок, заставляя поднять лицо. В свете факела она выглядела ужасно: перепачканная грязью, с запёкшейся кровью на губе, с потухшим, безумным взглядом. — Ты сказала, что ненавидишь меня, Гермиона, — напомнил он тихим, вкрадчивым голосом. — Ты сказала, что я ничтожество. Ты звала своего Поттера. Он пришёл за тобой? — Нет... — она отчаянно затрясла головой. — Его нет. Никого нет. Только ты... Только ты всегда был рядом. Гарри... он бросил меня. Все они бросили меня в этой темноте. Только ты открыл дверь. Прости меня, мой лорд... мой муж... мой единственный... Драко удовлетворенно хмыкнул. Он выпустил её подбородок и наотмашь ударил её стеком по плечу — не слишком сильно, но достаточно, чтобы она вскрикнула. — Это за твой длинный язык, — произнес он. — И за то, что ты заставила меня разочароваться в тебе на целые сутки. — Спасибо... — выдохнула она, прижимаясь щекой к его сапогу. — Спасибо за наказание. Я заслужила. Я хочу... я хочу искупить вину. Драко наклонился и подхватил её на руки. Она была легкой, почти невесомой, и она тут же обхватила его за шею, пряча лицо в изгибе его плеча, жадно вдыхая его запах. Это был запах её спасения. В этот момент в её сознании окончательно замкнулась фатальная цепь: Драко — это боль, но Драко — это и прекращение боли. Он — её палач, но он же — её единственный защитник от ужаса небытия. Он принес её в ванную комнату, где эльфы уже наполнили бассейн горячей водой. Драко сам раздел её, сбрасывая ошмётки дорогого платья на пол, как ненужную чешую. Он опустил её в воду, и Гермиона застонала от блаженной теплоты, проникающей в её замёрзшее тело. Драко взял губку и начал медленно, методично отмывать её. Он тер её кожу почти до красноты, словно смывая саму память о подвале, о её криках и о её прошлом. Гермиона сидела неподвижно, закрыв глаза, и каждая его ласка, каждое движение его рук казалось ей высшим проявлением милосердия. — Ты должна понять, Гермиона, — тихо говорил он, промывая её спутанные волосы. — Я делаю это потому, что люблю тебя. Ты — часть меня. А когда часть тела начинает гнить, её нужно либо лечить калёным железом, либо отсекать. Я выбрал лечение. Ты ведь не хочешь, чтобы я тебя отсёк? — Нет... — она открыла глаза, в которых теперь сияло истинное, фанатичное обожание. — Никогда. Я твоя. Делай со мной всё, что нужно. Только не отдавай меня темноте. Когда он вынес её из ванной, завёрнутую в белоснежное полотенце, и уложил на кровать, Гермиона сама потянулась к нему. Она целовала его руки, его лицо, его шрамы, шепча слова любви, которые теперь стали её новой молитвой. Она больше не помнила Гарри Поттера. Она не помнила родителей. Она помнила только то, что без Драко Малфоя её нет. Он навис над ней, его глаза горели триумфом. — Сегодня ты будешь спать не на простынях, а на полу у моей кровати, — произнес он, проверяя её реакцию. — Без одеяла. Как напоминание о том, откуда я тебя вытащил. — Да, Драко, — ответила она с кроткой улыбкой, в которой светилось полное, безоговорочное счастье. — Как прикажешь. Я буду там, где ты захочешь. Лишь бы ты был рядом. Драко поцеловал её — на этот раз долго, собственнически, забирая последний выдох её независимости. В эту ночь Гермиона Грейнджер не просто сдалась. Она полюбила свою клетку, потому что поверила, что только в этой клетке она по-настоящему жива.