Крылья бабочки

Все утро я стараюсь не думать о том, что меня ждет сегодня. Наверное, это впервые, когда я не хочу видеть Артёма. Мне страшно. Страшно, что родители правы. Страшно, что три года я мечтал о том, что возможно вообще никогда не сбудется. А как жить после? Не собираюсь я умирать, но чувствую, что и пару лет убью на то, чтобы как-то собрать себя по осколкам. Уходя из дома, никого не целую, лишь желаю хорошего дня у самого порога и слышу в догонку ответные пожелание. Лифт едет ужасно медленно, натягивая мои нервы на лезвие ножа, что отточен был буквально секунду назад. - Сейчас нельзя рыдать! Но хочется. Понимаю, что возможно сегодня будет лучший день в моей жизни, что даст мне шанс показать себя. Но в равных шансах также и мой грандиозный провал, когда меня пошлют. Плетусь в вуз почти, как мертвец. И даже с Сашкой не поговорить. Эта собака спит, ему сегодня к третьей паре. Хотя желание разбудить его так и вылезает из норки. От фантазии, где он кроет меня матом и орет, на лице ползет улыбка. Он бы меня поддержал. Да, возможно дал бы ложную надежду, но точно сказал бы: - И вот теперь, когда у тебя есть возможность общается с ним шесть часов в день, ты грустишь!? Ты дебил!? Улыбка растет еще и еще. Решаю послушать Санька. В итоге в вуз приходу уже с отличным настроением и даже готов кричать о своей любви к Грею. Но думаю за голубое признание получу срок. Так что пока без этого. Пары у нас обычно ставят так: одна аудитория на весь день. Сегодня это кабинет на первом этаже. Так что как только снял куртку, иду почти в пляс к нужной двери. Она к счастью открыта. Захожу и замираю. Не могу поверить своим глазам. Артём сидит на стуле за самой последней партой и во круг ни души. Не то, чтобы мы одни с ним в классе. Просто все его сторонятся. Рядом с ним образовалось какое-то незримое поле, что очерчивает строгие границы. Просто не могу в это поверить. Они сделали его изгоем? Мой родной смотрит в пол, точнее пытается прожечь взглядом дыру на парте. На нем безразмерная толстовка, что сделала его еще более хрупким, чем он был. Хлопковые штаны тоже объемные. Думаю, это потому, что он обгорел. Ткань… больно... к коже... Понимаю, что что-то не так. Раньше у Бога красоты были волосы до плеч, поэтому я говорил часто Саше: мечта тринадцатилеток. Сейчас, если бы они были ему все еще до плеч, они бы свисали из-за наклона головы. Но их нет. Думаю, их в целом нет. Значит мой Бог красоты стал «некрасивым» для большинства. Но все еще самым прекрасным для меня. Механически здороваюсь с группой, на что мне парочка человек отвечают, и сажусь рядом с Тёмой. Делаю это уверенно, будто это мое место по законодательству. Я так готовился! Даже портфель взял, ручки, карандаши, тетради. Черт, да я даже корректор купил, если Тёме понадобится! На бешеной радости, что мы все-таки встретились, поворачиваюсь к нему, чтобы поздоровается и слышу: - Свалил. И звучит это не грозно. Не агрессивно. А как просьба, почти мольба раненного лебедя, к которому подходит охотничья собака. - Пожалуйста. – добивает он меня. Раньше Грей никогда не произносил это волшебное слово. Если ему что-то нужно – брал. Не давали? Отбирал. Или выкупал. Эта наглая морда была со всеми высокомерна и пренебрежительна. Но его терпели. А сейчас? Сейчас возможно эти самые люди понимают, что у Артёма нет сил вести себя так и они... словно мстят. - Нет. – спокойно и тоже тихо отвечаю ему. Больше мы не говорим. До звонка еще двадцать минут, а у нас на столе пусто. Решаю приготовить свои заначки, но, чтобы сильно не палится достаю только ручку и дешевую тетрадь за два рубля. У Артёма пусто. - Зачем ты тут сидишь? – раздается еще одно почти не слышное. - Буду обучать. Я тут самый умный. – и это даже не хвастовство, уже решаю оправдаться и начинаю свой рассказ про память, как меня перебивают. - Я знаю. При этом Артём все еще смотрит в пол. И предметы не достает. А я не уверен, что все это время он скрывал поразительные способности к запоминанию. - Эм…тетради... – даже не знаю как намекнуть. Мозг просто отказывается думать. Мне тут дышать рядом с ним от счастья тяжело, а еще надо предложения строить! Сердце так быстро отбывает ритм, что кажется, будто у меня тахикардия. - Потом. Когда это «потом» не уточняется, но собеседник всеми силами показывает, как не хочет со мной общаться. Немного грустно, но я не сдаюсь! Мой дед не сдался и я тоже! Звонок оповещает нас и начале пары и одногруппники, как по команде, встают, когда в аудиторию заходит препод. Все кроме Артёма. Но педагог ничего не говорит, кажется ему сообщили. Если честно у меня тоже есть пара десятков вопросов на счет здоровья Артёма. Разве месяца достаточно, чтобы он нормально подлечился? Почему не на больничном или не на домашнем обучении? Есть ли бинты под одеждой? Сажусь за парту и ахуеваю. Артём достает тетради. Просто до этого дня, все зачеты он покупал. Неужели теперь учится? Да ну нахер!? Но сразу после этого шокирующего осознания приходит другое. У меня сердце разрывается. Артём все это время держал руки под партой не просто так. Кожа. Она розовая, с шрамами от волдырей, тонкая, я вижу каждую его венку. И это пальцы. Ладони и все что выше в бинтах. Ему явно больно. Руки дрожат, а дыхание почти незаметно сбилось. Держать даже тетрадь весом не больше десяти грамм ему тяжело. Что уж говорить о других вещах? Тихо сматерившись, родной лезет в портфель снова. За ручкой, что забыл. - Не надо! Я дам свою, не лезь туда. – почти умоляю его, смотреть на это физически больно. - Иди на хер. – почти зло шипит Тёма. Почти. - Выбирай одно из двух. Либо ты берешь ручку, либо я иду дальше и пишу за тебя конспекты. Ты знаешь, что мне самому ничего записывать не нужно, так что я могу и за тебя пописать. И хер ты меня остановишь! – настроен я воинственно. На секунду Артём злится, забывается и поднимает бешенный взгляд, полный оскорбленной гордости. Но в моменте вспоминает как выглядит и вновь опускает голову, сильнее натягивая капюшон. Он сделал это так испуганно, словно, увидь я его и закричу от ужаса. Он боится показаться мне страшным? Боится осуждения? Я помню, что он резался, а значит с самооценкой у него не все в порядке. Сердце болезненно сжимается, хотеться его обнять, хочется всего зацеловать. Но он не даст. Сейчас Артём словно дикий. Хищник и жертва поменялись местами и вот теперь он – тот, кого задирают. Как же сильно ты боишься, как же сильно ты дрожишь. Напуганный, затравленный, ранимый взгляд. Вот что я успел увидеть, за те доли секунды, что ты посмотрел на меня. Как же тебе объяснить, что я не враг? Пара проходит спокойно, он естественно не позволил, чтобы кто-то писал за него, но ручку забрал, правда мне кажется, что я сделал только хуже. Ведь Тёма периодически прикасался к своему лицу, стирая слезы. Думал я не замечу? Когда бинт намокает, он меняет немного цвет. На более темный. Не знаю, от оскорбленной гордости это, или от того, что ему больно писать, но к середине пары, я уже не выдерживаю. - Пожалуйста, хватит. Тебе же больно. Стараюсь звучать по-дружески как-то, но видимо не получилось, потому что мне в лицо летит ручка. И за ней гневное: - Пошел на хуй. Артём уже через секунду роется у себя в поисках пишущего предмета. Его трясет, и я не знаю опять: это от боли или уже от злости? Хочется помочь. Но к моменту, как я только придумываю как, он уже пишет в своей тетради. Весь пыхтит почти бесшумно, старается и горбится. Мне больно на это смотреть. Делаю для себя вывод: сегодня будет тяжелый день. Может и не один день.