Ошейник

Хуа Чэн вернулся к сознанию постепенно, как всплывая со дна тёмного, спокойного озера. Первым делом он ощутил… необычайную мягкость. Не холодный шёлк его простыней и не жёсткую кожу кресла. Это было что-то теплое, живое, дышащее. Невероятно нежное, словно облако из самого изысканного меха, обволакивало его спину, шею, затылок. От него исходило лёгкое, приятное тепло и едва уловимый, чистый, диковатый запах — не парфюма, а скорее… снега, хвои и чего-то сладковатого, как спелые ягоды. Он лежал на чём-то пушистом. На чём-то огромном и пушистом. Память вернулась обрушивающимся приливом. Свиток. Грохот двери. Фигура в проёме. Лисьи уши. Не один хвост — их было много, мелькнувшее перед глазами чёрно-белое мелькание… И это дурацкое, оглушительное «Геге!», от которого его разум просто… выключился. Стыд, острый и жгучий, тут же окрасил его мысли. Он, Хуа Чэн, потерял сознание. От вида полу-лисы и… слова. Это был новый рекорд низшей точки. Он всё ещё лежал с закрытыми глазами, наслаждаясь неожиданным комфортом и оттягивая момент, когда придётся открыть глаза и встретиться с реальностью. Мягкость под ним слегка пошевелилась, приспосабливаясь под его форму. Он услышал тихое, довольное урчание где-то очень близко. Урчание? Хуа Чэн медленно, с крайней неохотой, приоткрыл свой единственный глаз. Первое, что он увидел, — это тёмно-багровый балдахин своей собственной кровати. Значит, он в своих покоях. Потом его взгляд скользнул вниз. Он лежал не на кровати. По крайней мере, не напрямую. Он покоился на гигантском, пышном «ложе», свитом из девяти черных лисьих хвостов. Они были уложены с какой-то инстинктивной заботой, образуя идеально мягкую, упругую и тёплую подушку. Шерсть была невероятной — черная, как вороново крыло, отливающая синевой, и невероятно шелковистая на ощупь. И прямо перед его лицом, склонившись над ним так близко, что дыхание щекотало кожу, было лицо Вэй Ина. Его чёрные лисьи уши настороженно торчали вверх, а глаза, широко раскрытые, смотрели на Хуа Чэна с смесью виноватой надежды и нескрываемого любопытства. — Очнулся! — радостно выдохнул Вэй Ин, и его хвосты под ним слегка взволнованно зашевелились, ещё больше усиливая приятные ощущения. — Я думал, ты никогда не проснёшься! Хуа Чэн не мог найти слов. Он просто смотрел. На эти уши, которые теперь казались неотъемлемой частью знакомого лица. На эти глаза, сияющие чистым, ничем не омрачённым светом — тем светом, который он, Хуа Чэн, думал, погасили навсегда. На эту осторожную, но искреннюю улыбку. — Что… — его голос прозвучал хрипло. Он прокашлялся. — Что это? — А? — Вэй Ин наклонил голову набок, ухо дёрнулось. — Это я! Проснулся сегодня — а тут вот это. — Он ткнул пальцем в своё ухо, потом оглянулся на свои хвосты, один из которых сам потянулся и нежно погладил Хуа Чэна по щеке пушистым кончиком. — Девять! Представляешь? Наверное, это моя настоящая форма теперь. Демон-лис. Или лис-демон. Звучит круто, да? Хуа Чэн медленно поднял руку — не чтобы отстраниться, а скорее из чистого изумления. Он коснулся того самого кончика хвоста, который только что гладил его. Шерсть оказалась ещё мягче, чем казалось. Она была живой, тёплой и… наполненной мощной, но безмятежной духовной силой. Это не было проявлением страха или агрессии. Это была чистая, нерастраченная жизненная энергия. — И… «Геге»? — наконец выдавил из себя Хуа Чэн, чувствуя, как его знаменитая невозмутимость трещит по всем швам. Вэй Ин засиял ещё ярче. — Ну да! Это же ты! Геге! — он произнёс это так естественно, как будто всегда его так называл. — Не нравится? Можно просто «Чэн». Или… — тут его взгляд на секунду стал чуть более серьёзным, почти застенчивым, — …или можно «Сань Лан». Если хочешь. В этот момент Хуа Чэн понял несколько вещей. Во-первых, его обморок был, вероятно, самой смешной вещью, случившейся с ним за последнюю тысячу лет. Во-вторых, Вэй Ин не просто выздоровел. Он расцвёл, превратившись в нечто совершенно новое и ослепительное. И в-третьих… эти девять хвостов были чертовски удобными. Он сдался. Негромко вздохнув, он позволил себе погрузиться немного глубже в пушистое великолепие, всё ещё не отрывая взгляда от сияющего лица над собой. — «Геге»… приемлемо, — наконец проговорил он, и в его собственном голосе прозвучала тень былой, сухой насмешки, но без единой капли былого холода. — Но если ты когда-нибудь расскажешь кому-нибудь о том, что произошло утром, я сделаю из этих хвостов роскошную горжетку. Вэй Ин захихикал — звонко, беззаботно, тем самым смехом, который когда-то наполнял Призрачный Город суетой. Он не испугался угрозы. Он слышал скрытую за ней слабость. — Договорились, Геге! — он весело подмигнул и, наконец, отодвинулся, освобождая Хуа Чэна от своего пушистого плена, хотя один хвост, самый наглый, ещё лениво обвился вокруг его запястья, как браслет. Хуа Чэн сел, чувствуя, как невероятная мягкость скользит по его спине. Он посмотрел на Вэй Ина, который теперь стоял посреди комнаты, его девять хвостов веером раскинулись за ним, переливаясь чёрным шёлком, а уши внимательно ловили каждый звук. Это был уже не сломленный призрак и не опасный демон. Это было нечто дикое, свободное и безгранично жизнерадостное. И это нечто теперь считало его, Повелителя Призрачного Города, своим «Геге». И, к своему собственному величайшему изумлению, Хуа Чэн обнаружил, что ему это… нравится. Возможно, даже больше, чем что-либо за последние долгие-долгие годы.