Золотая клетка

Свет, пробивающийся сквозь узкое зарешеченное окно под самым потолком, был серым и холодным. Он не приносил тепла, лишь обнажал нищету и жестокость подвала. Энтони очнулся от резкого звука открывающегося засова. Каждое мимолетное движение отдавалось в теле вспышками ослепляющей боли. Спина горела, словно её всё еще прижигали каленым железом, а суставы рук, скованных цепями, ныли от долгого неестественного положения. Он не пошевелился, продолжая лежать лицом к стене, притворяясь спящим. Но тяжелые, уверенные шаги Хаска невозможно было спутать ни с чем. Мафиози остановился у кровати. Энтони чувствовал его взгляд — тяжелый, оценивающий, как у мясника, осматривающего тушу. — Вставай. Я знаю, что ты не спишь, — голос Хаска звучал на удивление спокойно, без вчерашней ярости. Энтони медленно, сдавленно зарычал и попытался сесть. Цепи лязгнули. Его лицо было бледным до синевы, под глазами залегли глубокие тени, но когда он наконец поднял голову, в его глазах всё еще горел огонь. — Что, пришел проверить, не подох ли я? — прохрипел он. Голос сорвался, и Энтони пришлось откашляться, выплевывая сгусток запекшейся крови. — Разочарую тебя… я живучий, как таракан. Хаск ничего не ответил. Он поставил на пол таз с теплой водой и положил рядом чистые полотенца и какую-то мазь. В другой руке он держал поднос с едой — простым, но сытным завтраком. — Ешь, — приказал Хаск, придвигая поднос к краю кровати. — Тебе нужны силы. — Чтобы ты мог подольше меня мучить? — Энтони презрительно взглянул на еду, хотя желудок предательски сжался от запаха свежего хлеба. — Оставь себе. Я не принимаю подачки от садистов. Хаск внезапно сократил расстояние между ними. Он схватил Энтони за подбородок, заставляя смотреть на себя. Его пальцы, всё еще пахнущие дорогим табаком, впились в щеки парня. — Ты будешь есть, потому что я так сказал, — тихо произнес Хаск. — И ты позволишь мне обработать твои раны. Не потому, что мне тебя жалко, а потому, что ты принадлежишь мне в лучшем виде, а не в виде гниющего куска мяса. Понял? Энтони попытался вырваться, но слабость взяла верх. Он обмяк в руках Хаска, чувствуя, как по щеке катится непрошеная слеза — не от страха, а от бессильной ярости. — Я ненавижу тебя, — прошептал он, глядя Хаску прямо в зрачки. — Это хорошее чувство. Оно помогает выжить, — Хаск отпустил его и взял губку, смоченную в воде. — Повернись спиной. Энтони замер. Мысль о том, что этот человек будет касаться его ран, вызывала тошноту. Но выбора не было. Он медленно развернулся, подставляя израненную спину. Когда влажная губка коснулась первого рубца, Энтони вскрикнул, впиваясь пальцами в матрас. Тело выгнулось, мышцы напряглись. — Тише… — почти мягко сказал Хаск, хотя его движения оставались властными. Он аккуратно смывал кровь и грязь, его огромные ладони действовали с пугающей точностью. В этом жесте была странная, извращенная интимность. Человек, который вчера ломал его, сегодня бережно очищал его кожу. Эта двойственность пугала Энтони больше, чем побои. Хаск действовал так, словно ухаживал за ценным трофеем. — Твой брат уже звонил, — вскользь заметил Хаск, нанося мазь, которая приятно холодила обожженную кожу. — Он плакал. Умолял дать ему еще неделю. Сказал, что ты — самое дорогое, что у него есть. Энтони застыл. — И что ты ответил? — Что если он не достанет деньги через три дня, я пришлю ему твой палец. А потом еще один. Пока он не поймет, что со мной не торгуются. Энтони горько рассмеялся, хотя этот смех причинял боль грудной клетке. — Ты лжешь. Ты не сделаешь этого. Я нужен тебе целым, ты сам это сказал. Тебе нравится ломать меня психологически, а обрубок не сможет так красиво огрызаться, верно? Хаск остановился. Он наклонился к самому уху Энтони, и парень почувствовал, как по коже пробежали мурашки. — Ты очень проницателен для залога, — Хаск провел ладонью по его плечу, спускаясь к ключице. — Но не забывай: я могу отрезать тебе язык. Тогда ты всё еще будешь красивым, но очень… тихим. Он резко развернул Энтони к себе. Теперь, когда раны были очищены, а боль немного утихла, сексуальное напряжение между ними, густо замешанное на ненависти, вспыхнуло с новой силой. Хаск смотрел на его губы — разбитые, но всё еще манящие. — Ешь, Энтони. У тебя есть час. Потом я вернусь, и мы проверим, насколько ты усвоил урок послушания. Хаск поднялся, забрал пустой таз и вышел, заперев дверь. Энтони остался один в тишине подвала. Он посмотрел на поднос с едой, потом на свои закованные руки. В его голове уже зрел план. Если Хаск хочет играть в «хозяина и вещь», то Энтони покажет ему, что некоторые вещи могут быть смертельно опасными. Он взял кусок хлеба и начал жевать, заставляя себя глотать через силу. Ему нужны силы. Ему нужна ясность ума. Потому что следующая встреча с Хаском не пройдет по сценарию мафиози. *** Час одиночества пролетел как одна затянувшаяся вспышка боли. Энтони не тратил время на жалость к себе. Как только за дверью лязгнул засов, он заставил себя съесть всё, что принес Хаск. Еда была на вкус как картон, но он чувствовал, как по жилам разливается необходимая энергия. Его взгляд лихорадочно обшаривал подвал. Стакан из-под виски, о котором Хаск забыл в прошлый раз, всё еще стоял в тени за выступом стены. Это был его единственный шанс. Энтони осторожно, стараясь не звенеть цепями, дотянулся до него. Стекло было толстым, тяжелым. Он обмотал руку краем простыни и с силой ударил стаканом о железную ножку койки. Раздался глухой хруст. Стакан разлетелся на несколько крупных осколков. Энтони выбрал самый длинный и острый, похожий на неровный кинжал. Кровь из порезанной ладони тут же окрасила импровизированное оружие, но он даже не поморщился. Он спрятал осколок под подушку, прикрыв его складками ткани, а мелкую крошку тщательно смел под кровать. Когда шаги Хаска снова зазвучали в коридоре, Энтони сидел на краю койки, опустив голову. Он тяжело дышал, имитируя крайнюю степень изнеможения. Дверь открылась. Хаск вошел, сняв пиджак и закатав рукава белоснежной рубашки. На его предплечьях виднелись старые шрамы и татуировки — символы власти и пережитого насилия. В руках он держал тонкую кожаную плетку — «семихвостку», предназначенную не для того, чтобы ломать кости, а для того, чтобы сводить с ума остротой боли. — Час прошел, — голос Хаска вибрировал от предвкушения. Он подошел ближе, остановившись в паре шагов. — Ты выглядишь… покорным. Неужели завтрак так на тебя подействовал? Энтони медленно поднял взгляд. Его глаза были затуманены, губы слегка приоткрыты. — Я просто… устал бороться с тем, что неизбежно, — прошептал он, едва шевеля губами. — Ты победил, Хаск. Ты ведь этого хотел услышать? Мафиози прищурился. Он был слишком опытным, чтобы поверить в столь быструю капитуляцию, но тщеславие — профессиональная болезнь людей его круга — заставило его подойти еще ближе. — Повтори, — приказал Хаск, протягивая руку и грубо хватая Энтони за волосы, заставляя его откинуть голову назад. — Ты победил… — выдохнул Энтони. Он прижался щекой к ладони Хаска, почти ласково, вызывая у того мгновенное замешательство. — Я твой. Делай, что хочешь. Только… не надо больше боли. Пожалуйста. Хаск почувствовал, как внутри него что-то дрогнуло. Не жалость — триумф. Видеть этого дерзкого пацана, молящего о пощаде и ластящегося к его руке, было высшим наслаждением. Он отпустил волосы Энтони и провел большим пальцем по его нижней губе. — Вот видишь. Стоило только немного надавить, и ты запел по-другому, — Хаск склонился к нему, его дыхание обжигало лицо Энтони. — Теперь я хочу, чтобы ты встал на колени. Сам. Без принуждения. Энтони медленно начал сползать с кровати. Его движения были тягучими, почти грациозными, несмотря на скованные руки. Он опустился на колени прямо перед Хаском, глядя на него снизу вверх. — Хороший мальчик, — прошептал Хаск. Он отложил плетку на кровать и потянулся к пряжке своего ремня, на мгновение ослабив бдительность. Это был тот самый момент. Энтони не медлил ни секунды. Его рука метнулась под подушку. Пальцы сомкнулись на окровавленном осколке стекла. Одним резким, пружинистым движением он вскочил на ноги, используя инерцию всего тела. Цепи рванули запястья, но он не обратил на это внимания. Осколок свистнул в воздухе, целясь точно в яремную вену на шее мафиози. Хаск среагировал со скоростью натренированного убийцы. Он не успел полностью уклониться, но успел вскинуть руку, подставляя под удар предплечье. Острое стекло с влажным хрустом вошло в плоть, распарывая рубашку и кожу. — Тварь! — взревел Хаск, отталкивая Энтони мощным ударом в грудь. Энтони отлетел на кровать, больно ударившись спиной о стену, но он смеялся. Смеялся дико, захлебываясь кровью и триумфом. — Ну что, старик?! — крикнул он, сжимая в руке окровавленное стекло. — Почувствовал?! Я не твоя вещь! Хаск стоял, прижимая руку к ране. Между его пальцев густо текла темно-красная кровь, капая на бетонный пол. Его лицо превратилось в маску первобытной ярости. Он медленно поднял взгляд на Энтони, и в этом взгляде уже не было ни страсти, ни игры. Только холодная, расчетливая жажда уничтожения. — Ты совершил большую ошибку, Энтони, — голос Хаска стал низким, как рокот приближающегося шторма. — Я хотел сломать тебя красиво. Теперь я просто вырву твой дух по кускам. Он шагнул вперед, игнорируя рану на руке. В его правой руке снова оказалась плетка, и в этот раз он не собирался ограничиваться легкими ударами.