За стеклом

Шок — это не просто эмоция. Это физическое состояние, при котором все системы организма, все чувства и сама мысль замирают, как испуганный зверёк, надеясь, что хищник пройдёт мимо. Это не отсутствие чувств, а их такое перенасыщение, что сознание, чтобы не лопнуть, ставит глухую, непроницаемую стену. За ней бушует ураган, но до тебя долетает лишь его отдалённый, приглушённый гул. Эмма не плакала. Она сидела на холодном, липком от пролитых напитков паркете в задымленном кафе, вцепившись в рукав кожаной куртки Джона, и её тело изредка пробивала сухая, беззвучная дрожь, похожая на предсмертные конвульсии. Слёзы кончились. Страх кончился. Осталась только пустая, звонящая тишина в ушах и всепроникающий, въедливый запах. Этот едкий, химический, сладковато-горький запах дымовой шашки, смешанный с острым, знакомым по тиру ароматом несгоревшего пороха, с нотками палёного пластика, дорогого кофе и чего-то ещё — резкого, животного, непередаваемого. Запах чужих испуганных желёз, запах паники, въевшийся в стены, в одежду, в самые поры. Он стал частью воздуха, которым она дышала, частью её самой. Она сидела, уткнувшись лицом в его плечо, и смотрела в одну точку на полу, где на паркете лежала раздавленная кем-то ягода от её утренней овсянки. Крошечное пятно ярко-красного цвета в серой, закопчённой реальности. Джон не отпускал её. Его руки были не просто объятием — они были смирительной рубашкой, стальным корсетом, единственной преградой между её хрупким телом и хаосом, бушевавшим вокруг. Он прижимал её к себе так сильно, что её рёбрам было больно, но эта боль была якорем, единственным доказательством, что она ещё жива, ещё здесь, в своём теле, а не унеслась в черноту небытия вместе со свистом пуль. Он что-то бормотал, бесконечный, монотонный поток звуков, смысл которых не долетал до неё, сливаясь с общим гулом — сирены, крики, приказы, шаги. Его голос был просто вибрацией в его грудной клетке, низкой, ровной нотой, которая заглушала какофонию. «Всё кончено, ты в безопасности, я здесь, я никуда не отпущу, дыши, просто дыши, Эм, всё хорошо, всё уже позади». Слова-пустышки, слова-плацебо, но они выполняли свою работу — задавали ритм, на который её заблудившееся, сбитое дыхание могло хоть как-то равняться. Время в этом состоянии теряло всякий смысл. Оно могло тянуться бесконечно, а могло сжаться в одну ужасную, вечно длящуюся секунду. Эмма ощущала каждую частичку своего существа отдельно: холод пола под бёдрами, грубую ткань джинсов Джона под щекой, сухой комок в горле, который не получалось сглотнуть. Её сознание отступило куда-то глубоко внутрь, оставив на поверхности лишь примитивные ощущения и этот всепоглощающий, защитный туман. Именно в этой какофонии, в этом водовороте разрозненных ощущений, к ним прорвался новый паттерн — чёткие, быстрые, твёрдые шаги. Не бег, не суета, а именно шаги человека, знающего, куда он идёт и зачем. Они были тяжёлыми, уверенными, заглушаемыми лишь плотной подошвой, ступавшей по битому стеклу с характерным хрустом. Каждый шаг отдавался в её сознании, как удар метронома, отсчитывающего возвращение к реальности, которую она так отчаянно пыталась игнорировать. Джон почувствовал приближение раньше, чем увидел. Его тело, всё ещё напряжённое до предела, отозвалось микросокращением мышц спины и плеч. Его обхват вокруг Эммы стал не просто защитным, а почти собственническим, а голова медленно поднялась. Глаза, полные дикой, животной настороженности, уставились поверх её головы на приближающуюся фигуру. Взгляд его был чистым инстинктом: оценить угрозу, прикрыть слабого, приготовиться. Дженна остановилась перед ними, отбрасывая длинную, искажённую тень в свете аварийных фонарей. Она была слегка задымлена, с пятнами непонятного происхождения на когда-то безупречном синем пиджаке. Её волосы, выбившиеся из тугого пучок, обрамляли лицо тёмными прядями. На лице застыла профессиональная, почти ледяная собранность, но под ней, в глубине тёмных глаз, читалась такая глубокая, костная усталость, что казалось, ещё немного — и эта маска треснет. Однако сейчас её глаза, острые и пронзительные, как скальпели, были прикованы не к Эмме, а к Джону. В них промелькнула вспышка чистого удивления («Откуда он?»), сменившаяся мгновенной, холодной искрой раздражения («Нарушение протокола»), и тут же — той самой аналитической оценкой, с которой она, вероятно, смотрела на любую непредвиденную переменную на месте преступления. — Мистер Майерс, — её голос был ровным, отточенным, но в нём, под слоем профессионального спокойствия, вибрировала сталь. — Вы здесь находитесь. Объясните, пожалуйста. Я просила Эмму прийти одной. Строго одной. Джон не ответил сразу. Он дал себе секунду, чтобы перевести взгляд с её лица на лицо сестры, прижатое к его груди. Эмма даже не шелохнулась, не проявила признаков того, что слышит диалог. Он медленно, как бы нехотя, ослабил хватку, но не отпустил её совсем, лишь слегка разомкнув руки, давая понять, что его приоритеты расставлены железно и не подлежат обсуждению. Его взгляд встретился со взглядом детектива, и между ними в задымленном воздухе пробежала почти осязаемая искра взаимного недоверия, подозрения и в то же время — странного, мгновенного понимания. Они оба были хищниками, защищающими свою территорию и свою добычу. Только добыча эта была живой, хрупкой девушкой. — Она рассказала мне, — глухо, сдавленно сказал он, и его голос, привыкший за последний час к шёпоту, прозвучал непривычно громко и грубо. — Как брату. Я отвёз её. И ждал на улице. Как брат. С этим что-то не так, детектив? Вы предпочитаете, чтобы она бродила по ночному городу одна, зная, что на неё уже разок стреляли? Его тон был не агрессивным, а вымученно-спокойным, но в нём сквозила такая гора сарказма и скрытой ярости, что Дженна на секунду отступила — не физически, а ментально. Она чуть заметно сжала губы, тонкие, бледные без помады. Её взгляд, тяжёлый и неумолимый, скользнул по бледному, отсутствующему лицу Эммы, по её потухшим глазам, устремлённым в никуда. Гнев, профессиональное негодование от нарушенного плана, отступили, уступая место холодному, клиническому пониманию. Но не одобрению. Никогда — одобрению. — При данных обстоятельствах… — начала она, её голос смягчился на полтона, но остался твёрдым, — …следование указаниям обеспечивает безопасность. Мою — как офицера, ведущего дело, и её — как ключевого свидетеля под защитой. Ваше присутствие, даже на расстоянии, вносит непредсказуемый фактор, мистер Майерс. Джон фыркнул, коротко, без юмора. Звук был похож на лай уставшей собаки. — Непредсказуемый фактор, — повторил он. — А тот парень с глушителем — это предсказуемый фактор? Отлично сработало ваше обеспечение безопасности, детектив Ортега. Она приняла удар, даже не моргнув. Лицо её оставалось каменным, но в глазах что-то дрогнуло — не вина, а ярость. Ярость на ситуацию, на свою беспомощность, на его правоту. В её профессии были чёткие протоколы, но жизнь, как всегда, вносила свои жестокие коррективы. — Эмма, — сказал Джон, уже не глядя на Дженну, а наклоняясь к уху сестры. Его голос снова стал тихим, почти нежным, но в нём звучал неоспоримый приказ. — Иди к машине. Сейчас. Садись внутрь. Запри двери. Никому не открывай. Я подойду через пару минут. Эмма послушно, как запрограммированный автомат, кивнула. Её движения, когда она начала отстраняться, были медленными, деревянными, будто суставы заржавели. Она оттолкнулась от него, попыталась встать, пошатнулась — ноги не слушались, подкашивались в коленях. Он мгновенно, рефлекторно подхватил её под локоть, крепко поддержал, дал опору. Потом отпустил, когда она, наконец, обрела шаткое равновесие. Она не оглянулась ни на него, ни на Дженну. Её взгляд был устремлён куда-то в пространство перед собой, сквозь руины кафе, к заветной двери, за которой был относительный покой и знакомый запах кожи салона. Она побрела, спотыкаясь о разбросанные вещи, обходя лужи, не замечая протянутых рук медиков. Её фигурка в длинном, теперь помятом и грязном пальто песочного цвета казалась потерянной, невероятно маленькой и хрупкой на фоне массивных фигур в бронежилетах и спецодежде. Призрак в мире внезапно обретённой жестокой материальности. Джон проследил за ней взглядом, не мигая, пока она не добралась до стеклянных дверей, не толкнула их, не вышла на улицу и не скрылась в тёмном силуэте Challenger. Только тогда он полностью развернулся к Дженне, скрестив руки на груди в немом, но красноречивом жесте. Его поза говорила: «Вот он я. Говорите». — Она рассказала мне о встрече, — повторил он, уже без вызова, просто констатируя факт, как погоду. — И я, как её единственная сейчас близкая родня и, простите за прямоту, как человек, который не хочет однажды найти её с дыркой в голове или вообще не найти, настоял на том, чтобы быть рядом. Я ждал на улице. В машине. Не вломился с оружием наготове. Я не вмешивался в вашу беседу. Пока не началась стрельба. А потом вмешался. И снова — как брат. Вы хотите предъявить мне что-то по этому поводу? Идите вперёд. Но делайте это быстро, мне нужно быть с ней. Дженна изучала его лицо, его позу, его сжатые кулаки. Она искала следы лжи, истерики, паники, глупой бравады. Видела только усталость, вписанную в каждую морщинку у глаз, ярость, сжатую в челюстных мышцах, и ту же самую животную, нерассуждающую решимость защищать, что горела и в её собственных глазах каждый раз, когда дело касалось несправедливости. Они были из разных миров, но в эту секунду говорили на одном языке — языке тех, кто стоит на краю и готов драться за то, что им дорого. Она вздохнула. Коротко, почти неслышно, и это был первый по-настоящему человеческий звук, исходивший от неё с момента начала разговора. Её плечи, обычно такие прямые, под тяжестью пиджака и всего этого кошмара, слегка опустились. Бойцовская стойка, поза служаки, смягчилась на градус. — Я понимаю, — сказала она, и в её голосе, впервые за этот вечер, зазвучала не служебная, отстранённая, а человеческая, усталая нота. — В её ситуации… с её травмой… я бы, наверное, поступила так же. Для кого-то. Она сделала паузу, её взгляд на секунду отлетел в сторону, к тому месту у входа, где на полу, среди хлама, лежал невзрачный кожаный кейс. Потом вернулся к Джону, уже с новой, мрачной, отягощённой знанием решимостью. — Но сейчас это не важно. Мне нужно передать вам кое-что. Важно. Критически важно. Она сделала шаг ближе, сократив дистанцию до интимной, чтобы её не слышали снующие вокруг коллеги, техники, медики. Запах дыма от неё был сильнее. Она сунула руку не в кобуру, а во внутренний карман пиджака и достала оттуда не пистолет, не удостоверение, а тот самый, сложенный пополам лист кремовой, плотной бумаги, теперь аккуратно помещённый в стандартный прозрачный пластиковый пакет для улик. Бумага внутри была мятая, на ней виднелись отпечатки пальцев — не её, а тех, кто подобрал. — Это было оставлено. Нападавшим. На полу, у самого выхода. Это… послание. Обращённое к ней. Она протянула пакет. Не как просьбу, а как обязанность. Джон, нахмурившись, взглянул на пакет, потом на её лицо. Его пальцы, холодные и слегка дрожащие от выброса адреналина и последующего спада, медленно сомкнулись вокруг пластика. Ощущение было странным — бумага казалась невесомой, но сам пакет, то, что он означал, имел чудовищную, давящую тяжесть. — Прочитайте сами, — продолжила Дженна, её голос опустился до низкого, конфиденциального шёпота, почти утопающего в общем гуле. — Сначала сами. Поймёте, о чём речь. И решите сами — когда и как показать это Эмме. Только не сейчас. Не сегодня. Её психика, её ресурсы… они на нуле, на минусе. Её и так вывернуло наизнанку. Дайте ей… ну, я не знаю. Дайте ей хоть ночь. Хоть несколько часов иллюзии, что самое страшное позади. Передайте ей, когда она будет в состоянии это воспринять. Не просто прочитать, а именно воспринять. Объясните, что это от… — она запнулась, подбирая слова, — от того, кто это устроил. Кто стоит за этим. Джон смотрел на пакет в своей руке, как на живую, ядовитую змею, которую ему вручили на хранение. Плохое, ледяное предчувствие, гораздо хуже страха перед пулями, сдавило ему горло, спустилось холодным камнем в желудок. — От кого конкретно? — спросил он, поднимая глаза. В них горел не страх, а требовательная, жёсткая настойчивость. — Вы что-то знаете? Имя? Приметы? Хотя бы тень? Дженна покачала головой, и в её глазах, обычно таких уверенных, промелькнуло что-то вроде профессионального стыда — стыда за незнание, за беспомощность перед лицом такого расчётливого, насмешливого зла. — Ничего. Абсолютно ничего, кроме того, что он профессионал. Высокого класса. Холодный, расчётливый, безэмоциональный. И он явно… играет с ней. С Эммой. Это не просто попытка убийства. Это не акт мести в чистом виде. Это послание. Часть какой-то… игры. Театра жестокости. Прочитайте. Вы сами всё поймёте. Она оглянулась через плечо, туда, где старший по званию офицер жестом показывал на часы и на неубранное ещё место преступления. Её время здесь, в качестве человека, а не детектива, истекало. — Мне нужно идти. Отчёты, координация, опросы… — она махнула рукой, словно отмахиваясь от всей этой бюрократической машины, которая сейчас захватит её с головой. — Я постараюсь связаться с вами завтра. Утром. Как только будет что-то, хоть что-то. Берегите её, мистер Майерс. Берегите как зеницу ока. Потому что… — она не договорила, лишь кивнула в сторону пакета в его руке. Она кивнула ему, коротко, по-деловому, и повернулась. Её фигура, прямая, но как будто слегка согнувшаяся под невидимым грузом, мгновенно растворилась в хаосе следственной работы, снова став частью механизма, винтиком в системе, а не живым человеком, который только что передал кому-то частичку ада. Джон простоял ещё несколько секунд, сжимая в руке зловещий, холодный пластиковый прямоугольник. Он чувствовал контуры бумаги внутри. Потом, не глядя на содержимое, с каким-то почти суеверным отвращением сунул пакет во внутренний карман своей кожаной куртки, прямо у сердца, туда, где обычно лежали паспорт, ключи от машины и несколько смятых купюр. Теперь там, рядом с документами, удостоверяющими личность, лежала частичка тьмы, адресованная его сестре. Он почувствовал её вес — непропорционально огромный, давящий, не для бумаги, а для того, что было на ней написано. Он глубоко, с усилием вдохнул, пытаясь вдохнуть в себя не запах гари и страха, а хоть глоток холодного, ночного, относительно чистого воздуха. Не получилось. Запах был везде. Он выдохнул, и этот выдох вышел сдавленным, полным бессильной ярости. Потом, отряхнув с джинсов осколки стекла, которые впились в ткань, когда он сидел на полу, он решительно направился к выходу, к своей машине, к своему долгу. В салоне Dodge Challenger царила гробовая, искусственная тишина, которую обеспечивала первоклассная звукоизоляция. Далекие, приглушённые звуки с улицы — сирены, команды, гул генераторов — доносились как из-под толстого стекла. Эмма сидела, прижавшись в дальний угол пассажирского сиденья, поджав под себя ноги, обхватив колени руками. Она не плакала. Она даже не смотрела в окно. Она просто сидела, уставившись в темноту между сиденьем и дверью, широко открытыми, сухими, невидящими глазами. В них застыл такой ужас, такая абсолютная, всепоглощающая беспомощность и боль, что у Джона, когда он открыл дверь и увидел её, свело желудок в тугой, болезненный узел. Она выглядела так, будто её внутренний стержень, всё то, что держало её на плаву эти долгие, страшные дни — остатки бравады, воля к жизни, даже страх — наконец треснул, рассыпался в прах, и теперь перед ним сидела лишь пустая, красивая оболочка, из которой медленно вытекала жизнь. Он сел за руль, не говоря ни слова. Не стал заводить мотор. Не стал спрашивать, как она, не стал сыпать пустыми, успокаивающими фразами, которые в этой ситуации звучали бы как издевательство. Он просто повернулся к ней, его большое, сильное, уставшее тело наклонилось через разделяющее их пространство центральной консоли, и он обнял её. Обнял не нежно, не осторожно, как хрупкую фарфоровую статуэтку. Сильно. Так сильно, как только мог. Так, как будто пытался физически, мышечной силой, сдержать те осколки, на которые рассыпалось её существо, склеить её обратно теплом своего тела, защитной стеной своих мускулов и костей, своим дыханием. Его подбородок упёрся в макушку её головы, он чувствовал под губами шелковистые, пропахшие дымом волосы, чувствовал, как она дрожит — мелкой, неконтролируемой, как при лихорадке, дрожью. Это была дрожь переохлаждённого, загнанного животного, у которого не осталось сил даже на панику. Сначала она не отреагировала. Была неподвижной и холодной, как кукла из воска. Её руки беспомощно лежали на её же коленях. Потом, постепенно, с запозданием в несколько долгих секунд, её конечности словно получили сигнал из какого-то уцелевшего нейронного пути. Руки, лежавшие на коленях, медленно, неуверенно поднялись и вцепились в спину его кожаной куртки. Сначала слабо, едва касаясь ткани. Потом всё сильнее, крепче, до побеления в костяшках пальцев, до того, что кожа куртки натянулась и заскрипела под её хваткой. Она вжалась в него всем телом, всем своим весом, и тихий, надрывный, совершенно беззвучный стон вырвался у неё из самой глубины груди. Не рыдание, не всхлип. Именно стон. Звук чистой, невыразимой, немой агонии, звук, который издаёт живое существо, когда боль превышает все возможные пороги восприятия. Джон не шевелился. Он не гладил её по голове, не утешал словами. Он просто держал. Крепко. И едва заметно, почти ритмично, покачивал из стороны в сторону, как когда-то, в глубоком, беззаботном детстве, качал её, маленькую, когда она падала с велосипеда и разбивала коленку в кровь. Только теперь рана была не на коленке. Она была везде. На коже, в мышцах, в костях, в душе. Всюду. Так они сидели. Минуту. Пять. Десять. Время потеряло свою линейность, растянулось, превратилось в бесформенную массу. Джон смотрел в темноту лобового стекла, на мелькающие отблески синих и красных огней патрульных машин, и чувствовал, как постепенно, миллиметр за миллиметром, дрожь в её теле начинает слабеть. Напряжение в её пальцах, вцепившихся в него, понемногу ослабевает. Её дыхание, сначала прерывистое, частое, поверхностное, стало глубже, медленнее, хоть и всё ещё неровным. И наконец, совершенно неожиданно, её тело полностью обмякло. Весом доверчиво, беспомощно и окончательно опустившись на него. Мускульный тонус исчез. Она заснула. Не обычным, здоровым сном, а тем глубоким, беспробудным, коматозным сном, в который организм впадает от нервного истощения, вырубая сознание, чтобы дать ему хоть какой-то шанс на перезагрузку, на выживание. Джон осторожно, с невероятной, почти хирургической точностью, начал отсоединяться от неё. Он двигался медленно, миллиметр за миллиметром, боясь любым резким движением вернуть её в кошмар. Поддерживая её голову, чтобы она не упала, он уложил её на пассажирское сиденье, поправил сбившееся, грязное пальто, чтобы прикрыть её, достал с заднего сиденья свой старый, поношенный свитер и накрыл её им сверху, подоткнув края. Её лицо в тусклом, призрачном свете приборной панели было бледным, почти прозрачным, с влажными, засохшими дорожками от слёз на щеках. Но черты разгладились, ужас в них сменился просто глубокой, бездонной, истощающей усталостью. Сейчас, во сне, она выглядела удивительно молодо, почти по-детски, и невероятно беззащитно. Как та девочка, которую он когда-то защищал от школьных задир. Он наконец завёл машину. Звук двигателя, обычно радующий его душу, сейчас казался кощунственно громким. Он выжал сцепление, включил первую передачу и тронулся с места с неестественной, почти похоронной плавностью, стараясь не трясти, не делать резких движений рулём или педалями. Он объехал полицейские кордоны, выехал на ночную, почти пустынную улицу, и направился домой. В свою стеклянную, стерильную, уязвимую крепость. Ночь поглотила их. Улицы, обычно забитые машинами, сейчас были пустынны. Фонари отбрасывали длинные, ускользающие тени. Джон ехал на автомате, его мозг, освобождённый от необходимости немедленно действовать, наконец начал обрабатывать произошедшее. Картинки всплывали обрывками: треснувшее стекло, белый дым, Эмма на полу, её пустой взгляд. И бумага. Та бумага в кармане. Она жгла. Буквально. Он чувствовал её жгучий холод у самого сердца, сквозь ткань рубашки и куртки. Они добрались до дома, до своей высокой, тёмной, бездушной башни из стекла и стали. Эмма не проснулась, даже когда он заглушил рокот двигателя в подземном, освещённом холодными неонами гараже. Она не шелохнулась, когда он открыл свою дверь и вышел. Тишина гаража была оглушительной после уличного гула. Он обошёл машину, открыл пассажирскую дверь. Она по-прежнему спала, её дыхание было ровным, но неестественно глубоким, как у человека под наркозом. Разбудить её сейчас, вытащить из этого единственного доступного ей убежища, казалось ему самым настоящим преступлением. Это был её первый относительно спокойный (если такое состояние можно назвать спокойным) сон за много дней, возможно, недель. Он наклонился, осторожно расстегнул ремень безопасности. Потом, движением, отработанным до автоматизма, но сейчас наполненным небывалой бережностью, он высвободил её из сиденья. Подхватил на руки. Она была удивительно лёгкой, почти невесомой в его руках, будто кости у неё были из пуха. Её голова беспомощно упала ему на плечо, волосы щекотали шею. Он почувствовал запах — смесь её дорогого шампуня, едва уловимого под слоем едкого шлейфа дыма, и чего-то своего, просто «Эмма». Он нёс её к лифту, его шаги гулко отдавались по бетонному полу. Охранник у поста в глубине гаража, видя картину — молодой человек, несущий на руках безжизненно висящую, бледную девушку в помятой, грязной одежде, — нахмурился, его рука инстинктивно потянулась к кобуре. Он сделал шаг вперёд, блокируя путь к лифту. — Сэр, — начал он, голос был жёстким, профессиональным. Джон остановился, не опуская сестру. — Это Эмма Майерс, — сказал он коротко, глядя охраннику прямо в глаза. — Я её брат, Джон Майерс. У неё… был тяжёлый вечер. Она спит. Охранник, парень лет тридцати, с короткой стрижкой и внимательным взглядом, присмотрелся. Узнал. Его лицо смягчилось, рука отошла от кобуры. В глазах читался немой вопрос, смешанный с беспокойством, но профессиональная выдержка и, вероятно, инструкции не задавать лишних вопросов обитателям пентхауса взяли верх. Он кивнул, отступил в сторону и молча нажал кнопку вызова лифта. Двери тут же, с тихим шипением, разъехались. — Всё в порядке, сэр? — всё же тихо спросил охранник, когда Джон зашёл внутрь. — Всё под контролем, — буркнул Джон, не глядя на него. — Спасибо. Двери закрылись. Лифт, бесшумный и быстрый, как всегда, понёс их наверх. Джон стоял, прижимая к себе сестру, и смотрел на цифры, сменяющиеся на табло. Его отражение в полированной стали дверей было искажённым, размытым — усталый мужчина с тёмными кругами под глазами и беспомощным грузом в руках. Лифт остановился. Двери открылись в их приватный холл. Он вынес Эмму в полумрак, прошёл по длинному, тёмному коридору к её спальне. Дверь была приоткрыта. Он толкнул её плечом, вошёл внутрь. Комната была такой, какой она её оставила днём, готовясь к встрече, которая обернулась кошмаром. Немного беспорядка на туалетном столике, брошенная на кресло кофта, приоткрытая дверь гардероба. Он подошёл к кровати, скомканное одеяло на которой ещё хранило отпечаток её тела. Осторожно, как святыню, он уложил её на простыни. Потом, сев на край кровати, принялся за непростую задачу — разуть её, не разбудив. Он расшнуровал её ботинки, снял их один за другим, аккуратно поставил рядом у кровати. Затем снял с неё грязное, пропахшее дымом пальто, сложил его и положил на спинку кресла. Под пальтом оказался её свитер, но снимать его он не стал. Вместо этого он накрыл её лёгким, но тёплым пледом из кашемира, который всегда лежал в ногах кровати. Она лишь глубже ушла в сон, повернувшись на бок и подтянув колени к груди в классической позе эмбриона — позе защиты, позе возвращения в утробу, где было безопасно. Он постоял над ней, слушая её ровное, глубокое дыхание. Потом потушил верхний свет, оставив гореть только маленький ночник в розетке у кровати, который она включала в детстве, когда боялась темноты. Мягкий, тёплый свет озарил её профиль. Он вышел, оставив дверь приоткрытой, чтобы слышать, если что. В своей комнате он не лёг спать сразу. Сначала он запер дверь на ключ — параноидальная, но теперь необходимая мера. Потом скинул с себя куртку, ощутимо тяжёлую от всего пережитого и от того, что лежало в кармане. Он достал пакет. Посмотрел на него. Потом подошёл к своему небольшому, но надёжному сейфу, встроенному в стену рядом с гардеробом. Открыл его быстрым набором кода — дата рождения Эммы. Внутри, в специальных ложементах, лежали пистолет, несколько обойм, паспорта, немного наличности. И теперь — ещё одна ценность. Он положил пакет с запиской внутрь, аккуратно, рядом с оружием. Теперь в сейфе хранились две самые ценные и самые опасные вещи в его жизни: инструмент защиты и воплощение угрозы. Он захлопнул массивную дверцу, повернул ручку, услышал щелчок замков. Только после этого, с ощущением тяжёлого, холодного камня на душе, который не снимался, он скинул с себя остатки одежды, пахнущие дымом, потом и страхом, и принял душ — долгий, почти обжигающе горячий, пытаясь смыть с кожи не просто грязь, а сам этот день, эти ощущения. Вода стекала по его телу, но чувство липкой, психической скверны не уходило. Он вытерся насухо, натянул чистые боксеры и футболку и рухнул на кровать. Он лежал на спине, уставившись в потолок, где играли отблески городских огней, и слушал тишину дома. Тишину, которая теперь была полна призраков. Каждые полчаса, сорок минут он вставал, подходил босиком к двери Эммы, приоткрывал её и прислушивался. Слышал её ровное, глубокое дыхание. Убеждался, что она жива, что она здесь. И возвращался в свою постель, где его ждали только тяжёлые мысли и образы разбитого стекла, белого дыма и той ледяной тяжести в сейфе. Так прошла ночь. Длинная, изматывающая, разделённая на короткие промежутки тревожного бодрствования. Последний раз он проверил её в пять утра. Свет за окнами ещё только-только начинал бледнеть, окрашивая небо в грязно-серый, предрассветный цвет. Эмма спала в той же позе, её лицо казалось немного менее напряжённым. Он вернулся к себе и наконец, поддавшись истощению, провалился в короткий, беспокойный сон, полный обрывочных, пугающих образов. Утро пришло не резко, не с солнцем, а мягко, с рассеянным, молочным светом, пробивавшимся сквозь толстый слой осенних облаков. Эмма открыла глаза и несколько долгих секунд просто лежала, не понимая, где она и как здесь оказалась. Потолок был знакомым, её. Запах в комнате — смесь её духов, пыли на книгах и чего-то ещё, нового, неприятного… палёного. Память начала возвращаться обрывками, нелинейно: вспышка, звук, падение, белый туман, руки Джона, тряска в машине… И затем — пустота. Она медленно приподнялась. Голова гудела, как после тяжёлого похмелья, но без боли, просто тупая, всеобъемлющая тяжесть. Тело ныло в каждом мускуле, как после марафона или долгой болезни. Она сидела на кровати, смотрела на свои руки, на ноги, на аккуратно стоящие рядом ботинки. На своё сложенное на стуле пальто. Кто-то о ней позаботился. Джон. С трудом, с ощущением, что суставы заржавели, она встала, пошла в ванную. Она долго стояла под душем, сначала под ледяными струями, которые заставляли кожу покрываться мурашками и возвращали ощущение реальности, потом под почти обжигающе горячими, пытаясь распарить, смыть, выжечь из пор этот въедливый, мерзкий запах страха и химии. Он не выходил до конца, смешиваясь с ароматами геля с белым ирисом и шампуня с зелёным чаем, образуя какой-то странный, сюрреалистичный коктейль. Она мылила и смывала, мылила и смывала, пока кожа не стала красной и чувствительной. Потом стояла, уткнувшись лбом в прохладную кафельную плитку, и позволяла воде стекать по спине, надеясь, что она унесёт с собой хотя бы часть воспоминаний. Облачившись в свежие, мягкие, пахнущие чистотой домашние штаны и просторную толстовку, она спустилась вниз, чувствуя себя пустой, но чистой скорлупой. В доме пахло кофе. Настоящим, свежесваренным, а не той дорогой, но бездушной субстанцией, которую выдавала суперсовременная кофемашина. Запах вёл её на кухню. Джон стоял у плиты, спиной к ней. На нём были простые серые спортивные штаны и чёрная, уже немного поношенная футболка с логотипом какой-то забытой компьютерной игры. Волосы были мокрыми, зачёсанными назад после душа, на затылке торчали непослушные пряди. Он готовил. Не просто разогревал что-то из морозилки или заливал хлопья молоком, а именно готовил, с концентрацией и знанием дела. На одной конфорке в чугунной сковороде подрумянивались и слегка поджаривались ломтики бекона, на другой — в миске с антипригарным покрытием он мешал что-то лопаткой. Эмма различила запах лука, перца, зелени. На соседней столешнице в миске взбивались яйца с молоком. На столе уже стоял большой керамический чайник, от которого шёл пар, и две простые белые кружки. Услышав её шаги, он обернулся, не прекращая помешивать. Увидев её, он кивнул — без улыбки, без обычной братской усмешки, но с каким-то новым, твёрдым, почти отцовским спокойствием в глазах. В них читалась усталость, но не паника. Была решимость. — Привет, — сказал он, его голос был немного хриплым от недосыпа, но ровным. — Садись. Сейчас будет готово. Яйца с беконом и овощами. Как ты любишь. Только не смей говорить, что на диете. Они позавтракали почти молча, но это молчание было уже другим — не напряжённым, не пугающим, а устало-спокойным, почти созерцательным. Они пережили вместе очередную ночь ада, прошли через очередное пекло. Это создавало странную, молчаливую, но прочную связь, понятную без слов. Джон ел быстро, деловито, поглощая пищу как топливо, необходимое для выполнения задач дня. Эмма ела медленно, с расстановкой, будто заново учась этому простому, базовому действию — подносить ко рту вилку, жевать, глотать. Каждый кусочек казался ей странным, но каким-то невероятно важным актом утверждения жизни. Бекон был хрустящим, яйца — воздушными, овощи — свежими. Простая, понятная еда, которая не требовала анализа, только участия. — Спасибо, — сказала она тихо, отодвигая пустую тарелку. — Это было… хорошо. — Не за что, — отозвался он, допивая свой кофе. — Нужно же как-то держаться. После еды Джон собрал их тарелки и отнёс к огромной раковине. — Я помою, — сказал он, включая воду. — У тебя планы на утро? Дела какие? Эмма покачала головой, отпивая из кружки уже остывший чай. — Нет. Никаких. Может, книгу почитаю. Или телевизор посмотрю. Только не новости. — Хорошо, — кивнул он, нанося на губку средство для мытья посуды. — Я тут свои дела поделаю. Безопасность проверю ещё раз. Позвонить кое кому нужно. Не уходи далеко, ладно? — Ладно, — согласилась она, понимая, что «далеко» в их нынешнем положении — это любое место дальше его поля зрения. Он принялся за посуду. Эмма посидела ещё немного, потом поднялась и ушла в гостиную. Она уселась на диван, взяла в руки пульт от телевизора, но не включила его. Просто сидела, смотрела в окно на серое небо. Мысли были вялыми, медленными, как будто мозг работал на запасах, экономя энергию. Она пыталась не думать о вчерашнем, но образы всплывали сами: трещины на стекле, лицо Дженны, искажённое концентрацией, её собственные руки, вцепившиеся в пол. Она сжала пальцы, ощущая подушечками ткань дивана. Здесь и сейчас. Она здесь, на диване. Она жива. А Джон, вымыв и вытерев насухо последнюю тарелку, взял свой телефон. Он открыл приложение службы доставки подарков — тем самым, которым их мама пользовалась для отправки «спонтанных сюрпризов» из любой точки мира. Его пальцы пролистывали каталог без особого энтузиазма, пока он не наткнулся на раздел «Для уюта и комфорта». Там, среди ароматических свечей и мягких пледов, были огромные плюшевые мишки ручной работы из экологичного мохера. Он выбрал самого большого, цвета горького шоколада, с чёрными бусинами-глазами и вышитым носиком. В графе «пожелание» он набрал: «Для Эммы. Чтобы было что обнять. От Джона». Оплатил, выбрав опцию «срочная доставка в течение часа». Затем он зашёл на сайт её любимого парфюмерного дома — того самого, чей флакон она берегла как зеницу ока, ведь аромат был давно снят с производства. К его удивлению, в разделе «архивные коллекции» тот самый парфюм значился как доступный для повторного заказа в ограниченном количестве. Не раздумывая, он заказал флакон. В поле для комментария написал: «Пожалуйста, добавьте открытку: «От твоего личного парфюмерного агента. Джон». Благодаря статусу клиента и щедрой доплате за сверхсрочность, заказ прибыл невероятно быстро. Через тридцать минут домофон на кухне мягко пропищал. Джон подошёл, увидел на экране курьера с огромной коробкой в виде сердца и элегантной брендовой сумкой. Он спустился на лифте, расплатился щедрыми чаевыми, принёс всё наверх. Он не стал заворачивать или прятать. Просто аккуратно поставил большую коробку с мишкой на диван в гостиной, рядом положил парфюмерную сумку из плотной бумаги с логотипом, и отошёл к своему ноутбуку в дальнем углу комнаты, сделав вид, что погружён в работу. Эмма, услышав шуршание и шаги, вышла из своего оцепенения. Она увидела огромную, нарядную коробку и узнаваемую сумку. Её брови поползли вверх. — Джон? — позвала она. — Что это? Тебе что-то привезли? — Нет, — ответил он, не отрываясь от экрана, но в его голосе слышалась лёгкая, почти неуловимая улыбка. — Это тебе. Она подошла к дивану, с любопытством развязала широкую шёлковую ленту, стягивающую коробку. Крышка отпала, откинувшись назад, и из-под слоя воздушной папиросной бумаги показался огромный, пушистый, тёплого коричневого цвета мишка. Он был почти в человеческий рост, невероятно мягкий, уютный, с глупой и доброй улыбкой тряпичного рта и лапами, в которые так и хотелось уткнуться. Эмма ахнула, чисто по-детски, непроизвольно. Потом она увидела сумку, открыла её — и её глаза округлились ещё больше. Там, в бархатном чехле, лежал флакон её духов, тот самый, культовый аромат её позднего подросткового возраста, который она считала утерянным навсегда. Она обернулась к Джону, который теперь смотрел на неё, стараясь сохранять нейтральное, даже слегка скучающее выражение. — Это… — начала она, голос её дрогнул. — От кого? И… зачем? — От меня, — просто сказал он. — Тебе. Потому что. Он не сказал «потому что вчера чуть не убило», «потому что ты в истерике», «потому что нужно как-то залатать дыры». Он сказал «потому что». И в этой простоте, в этом отсутствии пафоса и объяснений, была вся их братская, невысказанная, неуклюжая, но от этого не менее настоящая нежность. Эмма стояла секунду, глядя то на мишку, то на духи, то на него. Потом её лицо смягчилось, губы дрогнули, и она быстро, почти побежала через комнату, чтобы обнять его. Он встал из-за стола, принял этот порыв, обнял её в ответ, похлопал по спине. — Спасибо, — прошептала она ему в плечо, и её голос был густым от нахлынувших, но не пролившихся слёз. — Спасибо, Джон. Правда. Это… это очень мило. — Не за что, — буркнул он, но его руки сжали её чуть крепче, и он на секунду прижал щёку к её волосам. — Просто… чтобы было. Их объятие, тёплое и тихое, прервал резкий, короткий звук вибрации — тот самый, что теперь навсегда будет ассоциироваться с опасностью и вторжением извне. Эмма вздрогнула, отстранилась. Она достала из кармана свой уродливый, но надёжный телефон. Дженна: Эмма. Прости за вчерашнее. За то, что подвергла тебя такому риску. Я не предполагала, что он будет действовать так… публично и дерзко. Ты в порядке? Эмма, всё ещё стоя рядом с Джоном, быстро набрала ответ, её пальцы чуть дрожали. Эмма: Я жива. Это главное. Вы… ты не виновата. Спасибо, что среагировала. Ты спасла меня. Дженна: Можем перейти на «ты»? В данных обстоятельствах формальности кажутся лишними. Эмма улыбнулась про себя, горьковато, но по-настоящему. Эмма: Да. Думаю, можем. Дженна: Спасибо. Можем ли мы встретиться? Продолжить разговор. Только в абсолютно безопасном месте. У меня есть кое-какие мысли, но я не хочу обсуждать это по телефону. Эмма посмотрела на Джона, который наблюдал за ней, его лицо было напряжённым. Потом на огромного мишку на диване, на свой дом — эту роскошную, уязвимую крепость, которая уже не казалась такой безопасной, но была её единственным убежищем. Идея снова куда-то выходить, подвергать себя риску, вызывала у неё тошнотворный, физический страх. Но и сидеть, сложа руки, в ожидании следующего удара, она тоже не могла. Эмма: Можем, можешь приехать ко мне. Сюда. Вечером. Здесь безопасно. Насколько это вообще возможно сейчас. Можем поговорить здесь и… попытаться сделать какие-то выводы. Ответ пришёл почти мгновенно. Дженна: Согласна. Это разумно. Вечером. Я буду. Спасибо, Эмма. Эмма выдохнула и опустила телефон. — Дженна вечером приедет сюда, — сказала она Джону. — Поговорить. Он кивнул, лицо его стало серьёзным, сосредоточенным. — Хорошо. Значит, будем готовиться. — Он помолчал, перебирая что-то в уме. Потом его взгляд стал тяжёлым, решительным. Он вздохнул. — Эмма. Присядь-ка. Мне нужно сказать тебе кое-что. Показать. Её сердце, только начавшее успокаиваться, снова ёкнуло, уже по привычке, болезненно. «Что ещё?» — мелькнуло в голове. «Чего ещё не хватает?» — Что такое? — спросила она, и в её голосе снова зазвучала тревога. — Ты меня пугаешь. — Просто сядь. И постарайся отнестись к этому… спокойно. Насколько сможешь. Это важно. Эмма медленно, как на допросе, опустилась на диван рядом с плюшевым мишкой, инстинктивно обняв его за лапу. Джон сел напротив, на кофейный столик. Он достал из кармана джинсов тот самый прозрачный пакет с мятой бумагой внутри. Положил его на стеклянную столешницу между ними. Звук пластика о стекло был негромким, но зловещим. — Это что? — тихо спросила Эмма, её взгляд прилип к пакету, как к ядовитой змее. — Записка, — сказал Джон, его голос был ровным, но напряжённым. — Её нашли на месте… вчерашнего. На полу. Её оставил тот, кто стрелял. Эмма побледнела. Она смотрела на пакет, не в силах отвести глаз. — Откуда… у тебя? — прошептала она. — Почему ты её забрал? — Мне её передала Дженна. Вчера. После того, как ты ушла к машине. Она сказала отдать тебе, когда ты… успокоишься. Прочитать самому и решить, как и когда сказать. Дрожь снова попыталась пробраться по её рукам. Она сжала лапу мишки сильнее, ощущая под пальцами мягкий, утешительный ворс. — И… что там? — её голос был едва слышным шёпотом, полным страха и отвращения. Джон молча протянул пакет через столик. Он не стал читать вслух. Некоторые вещи, особенно такие, нужно увидеть своими глазами, прочувствовать каждой клеткой, чтобы поверить в их реальность. Чтобы понять глубину безумия, которое теперь преследовало её. Эмма с дрожью в пальцах взяла пакет. Её руки не слушались, пластик шуршал. Она вытащила из него смятый лист кремовой бумаги. Развернула. И начала читать. Тишина в гостиной стала густой, тяжёлой, давящей, как перед грозой. Джон наблюдал, как её лицо меняется: сначала просто сосредоточенность, попытка сфокусироваться на строчках. Потом медленное, леденящее понимание, которое сползало по её чертам, как иней. Затем страх, такой глубокий и бездонный, что он, казалось, не отражался на лице, а просто высасывал из него все краски, оставляя лишь восковую, мертвенную бледность. Её губы слегка приоткрылись, дыхание стало поверхностным. Она дочитала до конца. Потом подняла на него глаза. В них не было истерики, не было слёз. Было холодное, ясное, почти нечеловеческое осознание. Осознание того, что это не конец. Что это только начало некой ужасающей игры, в которой она — главная фигура, пешка и приз одновременно. — Он играет со мной, — просто сказала она, и её голос был удивительно ровным, плоским, лишённым эмоций. — Это не просто убийство. Это блять издевательство. Психологическая пытка. Джон кивнул, его челюсть была сжата. — Да. Так и есть. Он наслаждается процессом. Твоим страхом. — Почему… — она перевела дыхание, пытаясь собраться с мыслями, — почему Дженна не отдала мне это сама? Почему через тебя? Джон развё руками, в его глазах читалось искреннее непонимание. — Не знаю. Наверное, решила, что так будет… тактичнее. Что я лучше знаю, как тебе это преподнести, в какой момент. Или… может, она была полностью занята на месте, а ты была в состоянии глубокого шока. Врачи называют это диссоциацией. Не думаю, что она хотела что-то скрыть. Она казалась искренне озабоченной. Эмма долго смотрела на записку, потом аккуратно, с отвращением, как будто она была испачкана чем-то невыразимо мерзким, сложила её обратно и положила в пакет. — У меня миллион вопросов к ней, — прошептала она. — Миллион. И ни одного внятного ответа. Она положила пакет обратно на столик и вдруг потянулась, ощутив приступ внезапной, сокрушительной усталости. Адреналин от прочитанного ушёл, оставив после себя пустоту и желание спрятаться ото всех и от всего. — Я… я пойду прилягу. На час. Голова раскалывается. Я не могу думать. — Иди, — мягко сказал Джон, вставая. — Отдохни. Я здесь. Никуда не денусь. Она поднялась, не глядя на него, на мишку, на записку, и медленно, как лунатик, побрела наверх, к своей спальне, оставив в гостиной нового плюшевого защитника и зловещее послание на стеклянном столе. Она проспала ровно час, тяжёлым, но восстанавливающим сном, в котором не было сновидений, был только чёрный, беззвёздный покой. Разбудил её всё тот же звук — вибрация телефона на тумбочке. Она открыла глаза, несколько секунд приходила в себя, потом потянулась за аппаратом. Дженна: Я выезжаю. Буду через 40 минут. Просто и без лишних слов. Эмма вздохнула, встала. Пошла в ванную, умылась ледяной водой, которая заставила её вздрогнуть и окончательно проснуться. Привела себя в порядок — не для красоты, а для чувства собственного достоинства. Переоделась в чистые, простые, но хорошие вещи — мягкие чёрные брюки, серый кашемировый свитер. Не для того, чтобы произвести впечатление, а для собственного комфорта и ощущения защищённости. Ровно через сорок минут система внутренней связи тихо пропищала. Охрана сообщила о прибытии детектива Ортеги. Эмма встретила её в холле. Дженна была без формы — в тёмных, облегающих джинсах, простой чёрной водолазке и тёмно-синей удлинённой куртке из мягкой кожи. Она выглядела уставшей, но собранной, как всегда. В руках у неё был не служебный портфель, а обычный, но прочный планшет в чёрном чехле. — Проходи, — сказала Эмма, и её голос звучал спокойнее, чем она ожидала. — Спасибо, что приняла меня, — ответила Дженна, её взгляд быстро, по-профессиональному, скользнул по холлу, отмечая выходы, камеры. — Как ты? — Живая, — коротко сказала Эмма, поворачиваясь и ведя её вглубь дома. — Пойдём наверх, в мой кабинет. Там будет спокойнее. Они поднялись на лифте в небольшой кабинет, который Эмма использовала для учёбы и рисования. Это была уютная комната с книжными полками до потолка, большим кожаным креслом у окна и небольшим диваном. Эмма села в кресло, Дженна — на диван, положив планшет рядом. — Я просмотрела все данные, которые удалось собрать за ночь и утро, — начала Дженна без предисловий, сразу переходя к сути. Её голос был деловым, но не холодным. — Никаких следов по машине. Камеры на соседних улицах дали размытые кадры, номера нет, лиц, естественно, тоже. Оружие, судя по гильзам, — тоже «глухая», нерегистрируемая модель, популярная в определённых кругах. Дымовая шашка — армейского образца, но из старой, списанной партии, которую невозможно отследить. Он… он ушёл в никуда. Как призрак. Эмма слушала, кивая. Она этого и ожидала. После такой дерзкой, отточенной атаки — просто так попасться? — Но есть одно «но», — продолжила Дженна, её глаза загорелись тем самым профессиональным азартом, который не могла скрыть даже усталость. — Сама атака. Её дерзость, её театральность. Это нерационально с точки зрения чистого убийства. Риск быть замеченным, пойманным, сфотографированным — огромен. Для профессионального, расчётливого убийцы это… странно. Глупо даже. Если бы он хотел просто убить тебя, были десятки других, более тихих, безопасных способов. Значит, ему нужно было не просто убить. Ему нужно было напугать. Унизить. Демонстративно. Публично. И… оставить послание. Чтобы ты знала. Чтобы мы все знали. Тут она замолчала, изучая лицо Эммы, ища в её глазах понимание. — Джон передал тебе записку? Эмма кивнула, её пальцы непроизвольно сжали подлокотники кресла. — Да. Передал. Сегодня утром. — И ты её прочитала. — Прочитала. — И теперь у тебя есть вопросы ко мне, — констатировала Дженна, её взгляд стал прямым и открытым, без уловок. — Спрашивай. Я постараюсь ответить честно. Эмма не стала ходить вокруг да около, играть в дипломатию. — Почему ты не отдала её мне сама вчера? Почему через Джона? Дженна вздохнула, откинулась на спинку дивана. Она выглядела уставшей не только физически, но и морально. — Потому что вчера ты была в состоянии глубокого клинического шока, Эмма. Ты едва стояла на ногах. Твои глаза… они были пустыми. Вложить тебе в руки такую… жестокость, такой прямой, изощрённый психологический удар, в тот момент, было бы непрофессионально с моей стороны и, я считаю, жестоко. Я рисковала спровоцировать полный нервный срыв, от которого ты, возможно, не оправилась бы. Джон… он твой брат. Он знает тебя, твои пределы. Я доверила ему выбрать момент и способ. Правильно ли я сделала? Не знаю. Возможно, нет. Но я действовала, исходя из того, что в ту конкретную секунду было, как мне казалось, лучше для тебя. Для твоего психического состояния. Кроме того, — она чуть помедлила, её взгляд стал твёрже, — мне нужно было немедленно заниматься местом происшествия, координацией, пока следы не остыли, пока свидетели не разошлись. У меня не было времени на деликатную психологическую работу, на долгие разговоры. Это звучит цинично, но это правда моей работы. Когда случается такое, я становлюсь не человеком, а функцией. Функцией по сбору улик и поимке преступника. И эту функцию я вчера выполняла. Её ответ был честным, без прикрас, без попыток себя выгородить. Эмма молча обдумывала его. Он имел смысл. Болевой, жёсткий, но смысл. Это была правда профессионала, а не утешение друга. — Я приняла это, — наконец сказала она, выдыхая. — Спасибо за прямоту. И… за то, что доверила Джону. И за то, что вчера… что ты сделала. Ты действительно спасла меня. Дженна кивнула, и в её глазах на мгновение мелькнуло что-то похожее на облегчение. — Он… кажется, человек, на которого можно положиться, когда всё рушится. Не каждый брат стал бы так действовать. Они поговорили ещё около часа. Дженна изложила свои теории, пока ещё сырые и зыбкие: что нападавший, вероятно, так или иначе связан с делом отца, с его бизнесом; что это может быть месть за какую-то старую обиду, запугивание с целью что-то получить, или часть какой-то более сложной, неясной им схемы. Она просила Эмму вспомнить любые мелочи, любые странности в поведении отца или матери перед отъездом, любых людей, которые могли бы держать на их семью зуб. Эмма мало что могла добавить — мир её отца был для неё книгой за семью печатями, а её собственный круг общения казался теперь мелким и незначительным. Беседа постепенно иссякла, разговор стал повторяться по кругу. На улице давно стемнело, в окнах зажглись огни ночного города. Дженна посмотрела на часы на планшете. — Мне пора. У меня ещё тонна отчётов, которые нужно сдать до утра… — Останься, — неожиданно, но твёрдо сказала Эмма. Её голос прозвучал тихо, но в нём не было просьбы — было решение. — Уже ночь. Ехать одной после всего, что происходит. Останься переночевать. Здесь много свободных комнат. Все они, вроде, даже застелены. Дженна удивлённо подняла бровь. Очевидно, такое предложение выходило далеко за рамки обычных отношений детектива и свидетеля, нарушало все профессиональные границы. — Эмма, я не уверена, что это уместно… Я… — Пожалуйста, — перебила её Эмма, и в её глазах, уставших, но ясных, читалась не просьба, а необходимость. Немного детская, беззащитная, но твёрдая. — Я… мне будет спокойнее. И тебе, наверное, тоже не нужно сейчас одной колесить по ночному городу, зная, что там кто-то… — она не договорила, но смысл был ясен. Дженна задумалась. Профессиональная часть её, воспитанная годами службы, протестовала. Личная часть, уставшая, напуганная за эту девушку и, возможно, за себя, — соглашалась. К тому же, остаться здесь означало быть ближе к Эмме, лучше её обезопасить. — Хорошо, — наконец сказала она, сдаваясь. — На одну ночь. Спасибо. Эмма улыбнулась, слабой, но искренней улыбкой, первой за этот долгий день. — Отлично. Я сейчас предупрежу Джона. Она вышла из кабинета, нашла брата на кухне, где он что-то изучал на своём ноутбуке, попивая кофе. — Дженна остаётся переночевать, — сообщила она. — Я предложила. Она согласилась. Джон посмотрел на неё, оценивая, взвешивая риски и преимущества. Потом кивнул, без возражений. — Логично. Предложу ей комнату на том же этаже, что и мы. Подальше от лестницы и ближе к нашему крылу. На случай чего. — Спасибо, — сказала Эмма, и в этом «спасибо» было многое: за понимание, за поддержку, за то, что он не стал спорить. Эмма вернулась к Дженне, проводила её до просторной гостевой комнаты в противоположном конце их жилого этажа. Комната была стерильно чистой, с панорамным окном, собственной ванной и гардеробной. Всё было готово — свежее бельё, полотенца, даже небольшой набор туалетных принадлежей в нераспечатанных упаковках. — Если что-то нужно — я рядом, моя комната вон там, — сказала Эмма, стоя в дверях и указывая в сторону коридора. — И… ещё раз спасибо. За всё. — Спокойной ночи, Эмма, — тихо ответила Дженна. — Постарайся выспаться. Двери закрылись. Эмма вернулась в свою комнату. Джон уже делал последний обход, проверяя замки на окнах, дверях, глядя на мониторы камер. Они перекинулись короткими, ничего не значащими фразами, потом разошлись по своим спальням. Дом погрузился в ночную тишину. Но это была уже другая тишина. Не пугающая пустота заброшенного музея, а тишина крепости, в которой, кроме двух напуганных наследников, теперь спал ещё один человек — уставший детектив с планшетом, полным неразгаданных загадок, и, как Эмма не сомневалась, со служебным пистолетом в сумке, лежавшей на ночном столике рядом с кроватью. За окнами огромного города мерцали огни, не умолкал ни на секунду далёкий гул жизни. Где-то в этой ночи, в этой паутине огней и теней, прятался тот, кто написал записку. Тот, кто стрелял. Тот, кто обещал, что это только начало. Но сегодня, впервые за долгое время, Эмма легла в кровать, обняв огромного, мягкого, пахнущего новизной плюшевого мишку, и почувствовала, что она не одна в этой тёмной, стеклянной башне. Рядом были Джон. И Дженна. Это не делало мир безопасным. Но это давало крошечную, хрупкую, но реальную надежду. Надежду на то, что утро, которое придёт, будет не страшнее этой ночи. И что, возможно, вместе они смогут найти ответы. Или, по крайней мере, продержаться до тех пор, пока ответы не найдут их сами.