За стеклом

Тишина в гостевой комнате пентхауса Майерс была абсолютной, пока её не разорвала резкая, настойчивая вибрация личного телефона Дженны, лежавшего на прикроватной тумбочке. Это был не обычный звонок — сигнал шёл по зашифрованной линии, обходя все настройки «не беспокоить». Сон, и без того поверхностный и чуткий, оставил её мгновенно. Она вскинулась, рука инстинктивно потянулась не к телефону, а под подушку, где лежала кобура с холодной сталью. Осознав, где находится, она выдохнула, смахнула с лица тёмные пряди волос и схватила аппарат. На дисплее — «Ривера». Время — 06:17. — Ортега, — её голос прозвучал хрипло, но чётко. — Дженна, ты где? — Голос Риверы был сдавленным, неестественно тихим, но в нём слышалось напряжённое, почти лихорадочное возбуждение. И что-то ещё — опенок плохих новостей, которые она не хотела, но была обязана сообщить. — У Майерс. В пентхаусе. Переночевала. В чём дело? — Дженна уже встала, на ощупь ища носки. — Слушай, тут... держись. Эдвард. Тот парень, друг Эммы. Его нашли. Полчаса назад. Дженна замерла. Пальцы, натягивавшие носок, остановились. — Он жив? — Да, но в состоянии, близком к критическому. Нашли в переулке за клубом «Вавилон». Тёмная дыра, ни одной камеры в радиусе ста метров. — Ривера сделал паузу, и Дженна услышала, как он закуривает. — Работали над ним, Дженна. Не просто побили. Раскатали в лепёшку. Сломанные рёбра, рука, сотрясение, многочисленные гематомы, внутреннее кровотечение. И… — он снова замолчал, и в этой паузе было больше смысла, чем в словах. — И что, Ривера? — её голос стал ледяным. — И метка. На груди. Вырезана. Буква «М». Аккуратно, хирургическим ножом, судя по краям. Неглубоко, но читается отчётливо. Мир вокруг Дженны на секунду поплыл. Буква «М». Майерс. Послание. Угроза. Театральное, садистское заявление. Это был он. Тот самый. Он не просто продолжал игру — он поднимал ставки, меняя поле боя. — Анонимный звонок в «скорую», — продолжил Ривера, словно читая её мысли. — С заблокированного. Сообщили адрес. Больше ничего. Врачи говорят, если бы не этот звонок, ещё час — и он бы истёк. На месте нашли только его, ключи и разбитый телефон. Никаких следов, кроме его же крови. Чистая работа. — Я выезжаю, — сказала Дженна, уже натягивая джинсы. — Через двадцать минут буду. Встречай у входа в реанимацию. Никаких утечек, понял? Ни в прессу, ни своим. Это часть одного дела. — Понял. Жду. Связь прервалась. Дженна, не зашнуровывая до конца ботинки, накинула на водолазку кожаный пиджак и вышла в коридор. Предрассветная тишина особняка была гулкой, почти зловещей. Она прошла быстрыми, бесшумными шагами к комнате Эммы. Дверь, как и вчера, была приоткрыта. Внутри, в мягком свете ночника, она увидела смутный силуэт под одеялом и огромную тёмную массу плюшевого мишки, прислонившегося к изголовью. Профессиональный этикет, границы, условности — всё это было сметено ледяным ветром экстренности. Она вошла, не постучав, и подошла к кровати. Эмма спала на боку, лицом к двери, её дыхание было ровным, глубоким — тем самым редким, целительным сном, которого она была лишена последние дни. Будить её было жестоко. Но молчать — преступно. — Эмма, — произнесла Дженна тихо, но твёрдо, положив ладонь на её плечо, поверх тонкой ткани ночной рубашки. — Эмма, проснись. Срочно. Та зашевелилась, издала недовольный, сонный звук, похожий на мяуканье котёнка. Ресницы дрогнули, приоткрылись. В тусклом свете её глаза были мутными, несфокусированными. Увидев Дженну, склонившуюся над ней, она не испугалась, лишь глубже нахмурилась. — Дженна? Что… который час? — голос был сиплым от сна. — Шесть двадцать. Извини, что так рано. Экстренная ситуация. — Дженна села на край кровати, её поза была прямой, как струна. — Эдвард. Его нашли. Он в больнице Святого Михаила. В реанимации. Слова сработали, как удар электрошокера. Сон испарился мгновенно. Глаза Эммы расширились, в них вспыхнул сначала чистый, непонимающий шок, а затем — леденящий, всепоглощающий ужас, который, казалось, вытягивал из её лица все краски, оставляя мертвенную бледность. Она резко села, сбросив одеяло, её руки вцепились в простыню. — Что? Как? Что с ним? Он жив? — вопросы вырывались срывающимся, высоким шёпотом. — Кто?.. — Жив. Но в тяжёлом состоянии. Избили. Нашли в переулке. — Дженна говорила отрывисто, давая лишь сухие факты, без эмоциональной окраски, которая могла спровоцировать истерику. — Мне нужно ехать туда сейчас. Тебе тоже стоит быть там. И… разбуди Джона. Он должен знать. Эмма уже не слушала. Она сорвалась с кровати, босиком, в одной короткой шелковой рубашке, и почти побежала к двери, её движения были резкими, деревянными от паники. Дженна видела, как дрожь пробежала по её оголённым плечам. Она сама поднялась и направилась к себе — нужно было проверить оружие, привести в порядок сумку, быть готовой ко всему. Эмма ворвалась в спальню Джона, не стуча. Он лежал на животе, лицом в подушку, одна рука свисала с кровати. Спал он всегда тяжело, как вырубленный. Она тряхнула его за плечо. — Джон! Блять Джон, вставай! Проснись! Он забормотал что-то невнятное, повернулся на бок, приоткрыл один глаз. — Мм? Эмма? Опять плохой сон? — его голос был густым, непроснувшимся. — Это не сон! — её голос дрожал, в нём звучала та самая паника, которая заставила его мгновенно прийти в себя. — Это Эдвард! Его нашли! Он в больнице! Его… его избили до полусмерти! Джон сел на кровати так резко, что у него хрустнули позвонки. Сон слетел с его лица, как маска, обнажив напряжённые, острые черты. Глаза, обычно насмешливые или уставшие, теперь горели холодным, ясным светом. — Где? Когда? Детали? — его вопросы были краткими, как выстрелы. — Только что. Дженне позвонили. Больница Святого Михаила. Переулок. Нужно ехать, — Эмма говорила быстро, её пальцы судорожно мяли край собственной рубашки. — Сейчас же. Джон кивнул, уже вставая. Его тело, мощное и расслабленное во сне, теперь было собрано, каждая мышца готова к действию. — Иди, одевайся. Тепло. Я через пять минут. — Он уже тянулся к джинсам, скомканным на стуле. Они разбежались по своим комнатам. Тихий дом наполнился приглушёнными, но лихорадочными звуками: бегущая вода в душе, шуршание одежды, звяканье ключей, торопливые шаги по паркету. Пока Эмма под почти ледяными струями душа пыталась заглушить внутреннюю дрожь и прочистить голову, Дженна, уже полностью готовая, решала следующую задачу в холле. Эмме нужна была её команда, её друзья. Но её смартфон с контактами был вещественным доказательством, а на этом утилитарном «кирпиче» не было ни одного нужного номера. Она не знала их наизусть. Это был пробел в безопасности, который следовало устранить немедленно. Дженна достала служебный планшет, вошла в зашифрованную базу данных по делу Майерс. Все ближайшие контакты Эммы были там: Джессика Лоуренс, Карина Вон, Марк Торрес, Сандра Чен. Она набрала первый номер — Джессики. Тот ответил на шестой гудок, голос был сонным, раздражённым. — Алло? Кто это? Зачем блять звонить в такую рань? — Детектив Ортега. Говорю от имени Эммы Майерс, — чётко произнесла Дженна. — С ней всё в порядке. Но произошло чрезвычайное происшествие. Её друг, Эдвард, доставлен в больницу Святого Михаила с тяжёлыми травмами. Эмма просит вас, а также Карину, Марка и Сандру приехать туда как можно скорее. Она будет там. На той стороне наступила мёртвая тишина, потом резкий вдох. — Боже… Эдвард? Что случилось? Как Эмма? Она там? — Она со мной. Мы выезжаем. Пожалуйста, предупредите остальных. И… прошу сохранять эту информацию в тайне. Пока что. — Да… да, конечно. Я выезжаю. Сейчас же. Дженна проделала то же самое с остальными номерами. Реакции были схожими: шок, мгновенное пробуждение, паника, сменяющаяся мобилизованностью. Задача была выполнена. Через двадцать минут все трое собрались у лифта. Дженна — в своей кожаной куртке, с сумкой через плечо, в которой лежал не только планшет, но и заряженный пистолет. Эмма — в тёмных облегающих джинсах, чёрном водолазном свитере и потрёпанной кожаной куртке Джона, которая висела на ней мешком, но, кажется, давала ей ощущение дополнительной защиты. Джон — в своей неизменной чёрной косухе, тёмных джинсах, лицо — каменная маска решимости. Никто не говорил. Воздух был густым от невысказанных мыслей и тяжёлых предчувствий. Джон сел за руль своего Dodge Challenger. Рык двигателя в замкнутом пространстве гаража прозвучал как вызов тишине. Они выехали в холодное, сырое, ещё не проснувшееся утро. Дорога до больницы заняла немногим больше двадцати минут. Больница Святого Михаила, массивное здание из тёмного кирпича и стекла, возвышалась над округой, как мрачный монумент. Джон припарковался рядом с несколькими полицейскими машинами без опознавательных знаков. У главного входа, затягиваясь дешёвой сигаретой, их ждал детектив Ривера. В своём вечном потрёпанном тренче, с густой щетиной и усталыми глазами, он кивнул Дженне, потом оценивающе окинул взглядом Эмму и Джона. — Ортега. Мисс Майерс. Мистер Майерс. Проходите. Ваши уже здесь, в холле у реанимации. Они прошли сквозь автоматические двери в царство антисептического запаха, приглушённого света и тишины, нарушаемой лишь далёкими шагами и пиканием аппаратуры. Этот запах — смесь хлорки, лекарств и человеческого страдания — навсегда врезался в память любого, кто хоть раз бывал в таких местах. В небольшом, тускло освещённом холле перед отделением интенсивной терапии сидели четверо. Джессика, Карина, Марк и Сандра. Увидев Эмму, они все разом поднялись. На мгновение воцарилась неловкая, звенящая тишина. Потом Джессика сделала шаг вперёд и, не говоря ни слова, обняла Эмму. Объятие было не просто дружеским — оно было крепким, почти отчаянным, в нём был и страх, и облегчение, и немой вопрос. За ней потянулись остальные. Эмма стояла, погружённая в этот круг тепла и поддержки, чувствуя, как комок подступает к горлу. — Эмма, боже мой, — выдохнула Джессика, отстраняясь, но не отпуская её плечи. — Мы с ума сходили. Ни звонка, ни сообщения… Мы думали, с тобой что-то случилось… — У меня… забрали телефон, — тихо сказала Эмма, её голос звучал виновато. — Основной. Детектив Ортега. Для следствия. У меня только этот… — она показала уродливый аппарат. — А ваших номеров я не знала наизусть. Простите. — Пустое, главное, что ты цела, — сказала Карина, её тихий голос дрогнул. — Но что… что происходит, Эмма? С тобой? С Эдвардом? Эмма перевела взгляд на Дженну, потом на Джона. Рассказывать всё здесь, у дверей, за которыми, возможно, умирал их друг, было немыслимо. — Это… долго объяснять, — выдохнула она. — Давайте сначала к Эдварду… Потом. Вечером, у меня. Я всё расскажу. Всю правду. Обещаю. Они согласились молчаливыми кивками. Вопросы остались, но отложены. Марк молча протянул ей смятый клочок бумаги, на котором корявым почерком были выведены четыре номера телефона. — Держи. На всякий. Эмма взяла бумажку, сжала в ладони, как талисман. Дженна тем временем перекинулась с Риверой парой тихих, быстрых фраз, потом подошла к двери в реанимацию. Медсестра за постом, увидев удостоверение, молча нажала кнопку. Тяжёлая дверь отъехала с тихим шипением. — Заходите, — сказала Дженна. — Но ненадолго. И тихо. Они вошли. Воздух здесь был ещё холоднее, ещё стерильнее. Звуки — писк кардиомониторов, равномерное шипение аппарата ИВЛ, к счастью, не подключённого к Эдварду, мерное гудение насосов — создавали жутковатый электронный фон. За стеклянной перегородкой, в палате, лежал Эдвард. Вид его заставил Эмму вскрикнуть — коротко, беззвучно, лишь воздух вырвался из её сжатого горла. Джессика ахнула, прикрыв рот ладонью. Это было почти неузнаваемое лицо. Опухшее, в синяках всех мыслимых оттенков — от лилово-чёрного до жёлто-зелёного по краям. Глаза заплыли, превратившись в узкие щёлки. Губы распухли и были рассечены. Но самое ужасное — свежий, аккуратный шрам на левой щеке, чуть ниже скулы. Не рваная рана от удара, а ровный, почти изящный разрез, уже сшитый тонкими нитями. Руки, лежащие поверх одеяла, были в ссадинах и кровоподтёках, левая — в гипсе от запястья до локтя. Он был подключен к капельницам, датчики на груди передавали данные на монитор, где зелёная кривая выписывала неровный, но устойчивый ритм. Он спал, или был под сильными седативными — его дыхание было глубоким, ровным, но слишком механическим. Все застыли на пороге, не решаясь нарушить эту страшную картину. Только Дженна и Ривера вошли внутрь палаты. Дженна внимательно, по-профессиональному холодно осмотрела лицо Эдварда, её взгляд задержался на шраме, потом скользнул вниз, к краю больничной рубашки, где угадывались контуры повязки на груди. — Всем, кроме детектива Риверы, выйти, пожалуйста, — сказала она, обернувшись. Её голос в тишине палаты прозвучал громко и не допускал возражений. — Нам нужно задать ему вопросы, как только он придёт в себя. Это важно для расследования. Джон молча положил руку на плечо Эммы и мягко, но настойчиво развернул её к выходу. Друзья, потупив взгляды, потянулись за ними. Дверь закрылась, но через стекло было видно, как Дженна склоняется над кроватью, что-то тихо говоря Ривере. В холле воцарилась гнетущая тишина. Все расселись на жёсткие пластиковые стулья. Эмма сжала в кулаке тот самый листок с номерами, ощущая, как бумага впивается в кожу. — Эмма, — наконец не выдержала Сандра, её обычно весёлый голос сейчас был хриплым. — Ты уверена, что с тобой всё в порядке? Ты выглядишь… будто тебя через мясорубку прокрутили. — Я жива, — повторила Эмма свой новый, горький девиз. — Это пока главное. — А что с Эдвардом? — спросил Марк, не поднимая глаз. — Он что, в долги влез? С кем-то связался? — Не знаю, — честно ответила Эмма. — Но детективы выяснят. Они просидели так минут двадцать, погружённые в тяжёлые мысли, изредка перебрасываясь ничего не значащими фразами. Эмма чувствовала на себе их взгляды — полные беспокойства, недоумения, немого укора. Она понимала их. Полное отсутствие информации было хуже самой страшной правды. Наконец дверь палаты открылась. Первым вышел Ривера, его лицо было непроницаемым. Затем Дженна. В её глазах горел тот самый аналитический огонёк, который зажигался, когда в голове начинал складываться пазл. Она нашла взглядом Эмму и едва заметно кивнула в сторону коридора. Эмма встала, извиняюще кивнув друзьям, и пошла за ней. Дженна отвела её к стоявшему неподалёку автомату с кофе. Убогий аппарат с потёртым корпусом казался единственным островком нормальности в этом царстве боли. — Кофе? — спросила Дженна, доставая несколько купюр. Эмма покачала головой. Её желудок сжался в тугой болезненный узел. Дженна опустила монеты, нажала кнопку. Аппарат заурчал, начав готовить чёрную, безвкусную жидкость. — Он очнулся на пару минут, — тихо начала Дженна, глядя на струйку кофе, наполняющую стаканчик. — Сознание спутанное, но он кое-что сказал. Запомни это. Эмма замерла, впиваясь в неё взглядом. — Его избивали двое. Крепкие, знающие, где бить. Один держал, второй работал. И был… третий. Не участвовал. Стоял поодаль. В тени. В балаклаве. — Дженна сделала паузу, дав словам осесть. — Эдвард запомнил его глаза. Сквозь прорези. Светлые. Очень светлые. Серые, почти прозрачные, ледяные. И голос. Спокойный, ровный, без эмоций. Он отдавал приказы. «Ещё по рёбрам», «не трогать голову, пусть говорит». Эмма почувствовала, как ноги подкашиваются. Она прислонилась спиной к холодной стене, чтобы не упасть. Глаза. Голос. Стиль. Это был он. Тот самый призрак из кафе. Тот, кто писал записки. Он был здесь, в нескольких метрах от неё, всего несколько часов назад. — Он… спрашивал про тебя, — продолжила Дженна, её голос стал ещё тише, почти шёпотом. — Интересовался, где ты, с кем общаешься, что знаешь о смерти Евы. Эдвард, судя по всему, ничего внятного не сказал. Он действительно не в курсе. Тогда… — Дженна взяла стаканчик, но не пила. — Тогда человек в балаклаве сам подошёл. Достал нож. И сделал этот шрам на щеке. Сказал: «Передай Эмме. Скажи, что я рядом. Что это только начало». А потом… — она отпила глоток кофе и поморщилась. — Потом приказал своим людям «закончить дело». И ушёл. Букву «М» на груди вырезали уже после его ухода. Видимо, для пущей ясности. Чтобы мы не сомневались, кому адресовано. Эмма стояла, не в силах пошевелиться. В ушах стоял звон, мир сузился до голоса Дженны и леденящего ужаса, который медленно заполнял её изнутри. Он не просто преследовал её. Он методично, с садистской жестокостью, вырезал её окружение. Ева — смерть как пример. Эдвард — живое, изувеченное предупреждение. Кто следующий? Эти четверо в холле? Джон? Дженна? — Он… он отпадает, — хрипло выдохнула она. — Эдвард. От всех подозрений. Он жертва. Так же, как я. Дженна кивнула, поставила недопитый кофе на аппарат. — Да. Это было первое, что пришло в голову. Его пытали, чтобы вынудить информацию о тебе. Значит, он не в сговоре. Но это… это делает ситуацию в миллион раз хуже, Эмма. Потому что теперь мы точно знаем — угроза внешняя. Холодная, расчётливая, безжалостная. И он явно получает удовольствие. Играет. Эдвард — это удар по тебе. Психологический. Чтобы ты знала: я могу дотянуться до любого, кто тебе дорог. В любое время. В любом месте. Эмма закрыла глаза. Ей хотелось кричать, биться головой о стену, бежать. Но она стояла. Потому что бежать было некуда. — Нужно… нужно рассказать им, — прошептала она, открывая глаза. В них не было слёз. Был лёд. Тот самый защитный лёд, который начинал нарастать в её душе. — Джессике, Карине… всем. Они должны знать правду. Дженна изучающе посмотрела на неё, оценивая состояние. Видела не истерику, а хрупкую, но настоящую решимость. — Согласна, — сказала она. — Но сделаем это правильно. Вместе. Войдём, сядем, и ты расскажешь всё, что можешь. Я добавлю детали по Эдварду. Они имеют право знать. Они вернулись в холл. Все подняли на них встревоженные лица. — Ребята, — начала Эмма. Её голос звучал тихо, но чётко, без дрожи. — Нам нужно поговорить. Вернёмся к Эдварду на минутку, а потом… я всё объясню. Они вошли обратно в палату. Эдвард лежал неподвижно, но, кажется, его веки дрожали. Все молча окружили кровать. Карина тихо всхлипнула. Марк сжал кулаки так, что костяшки побелели. Джессика положила руку на его неповреждённое предплечье, её пальцы слегка дрожали. Они постояли так несколько минут. Это было молчаливое прощание с тем Эдвардом, которого они знали. Тот парень, скорее всего, умер в том переулке. Врач, пожилая женщина с усталыми, но добрыми глазами за очками, заглянула в палату. — Простите, но пациенту нужен абсолютный покой. Посещения лучше ограничить. Приходите завтра, днём. Все молча кивнули и, бросив последние взгляды на неподвижную фигуру, вышли. В холле Эмма обвела взглядом друзей. — Встречаемся сегодня вечером у меня. В семь. Я всё расскажу. Всю правду. И про то, что на самом деле случилось с Эдвардом. — Она увидела, как в их глазах загораются вопросы, смешанные со страхом. — Не здесь. И мне нужно время, чтобы собраться с мыслями. Они не спорили. Обменялись короткими, крепкими объятиями и ушли, их шаги затихли в коридоре. Джон подошёл к Эмме. — Поехали домой. Тебе нужно прийти в себя. В машине царило молчание. Эмма смотрела в окно, но не видела города. Перед глазами стояло лицо Эдварда. И буква «М». Вина, тяжёлая и несправедливая, давила на грудь. Дома, скинув куртку, она первым делом пошла на кухню, где Джон уже ставил чайник. — Джон, — сказала она, садясь на стул. — Ты должен знать детали. Всё, что сказала Дженна. Он повернулся, его лицо было серьёзным. — Говори. И она рассказала. Про балаклаву, про светлые глаза, про нож, про послание. Про букву «М». Джон слушал, не перебивая. Когда она закончила, он несколько секунд просто смотрел на неё, потом резко развернулся и ударил кулаком по столешнице из полированного камня. Звук получился глухим, но мощным. — Уёбки, — прошипел он. — Безмозглые, подлые уёбки. — Он не подлый, — тихо возразила Эмма. — Он расчётлив. И он знает, что делает. Это не эмоции. Это… план. Джон тяжко вздохнул, потирая ушибленные костяшки. — Ты права. Значит, и у нас должен быть план. Но сначала — отдых. Иди, переоденься. Обед через час. После обеда, который прошёл почти молча, они разошлись. Джон ушёл в свой кабинет, Эмма — в гостиную. Она пыталась читать, смотреть телевизор, но мысли возвращались к вечеру. Как рассказать? С чего начать? Как смотреть в глаза друзьям, зная, что она, возможно, навлекла на них беду? Время тянулось мучительно медленно. В семь без десяти раздался звонок домофона. Охрана доложила о прибытии гостей. Эмма глубоко вдохнула, выровняла спину и пошла открывать. На пороге стояли все четверо. Они выглядели собраннее, чем утром, но в их глазах читалась та же смесь ожидания, страха и решимости. — Проходите, — сказала Эмма. В гостиной Джон стоял у камина, скрестив руки. Дженна сидела в кресле немного в стороне, её планшет лежал на коленях. Воцарилась неловкая тишина. Эмма встала перед ними. — Спасибо, что пришли, — начала она. — Я знаю, у вас миллион вопросов. И вы имеете на них право. Я расскажу всё по порядку. Но предупреждаю — это будет страшно. И после этого ваша жизнь, возможно, уже не будет прежней. Она увидела, как они переглянулись, но никто не ушёл. И Эмма начала рассказывать. Не спеша, подробно, иногда запинаясь. Про подозрения Дженны, про встречу в кафе «Бесконечность». Тут она остановилась и взглянула на Дженну. — Дженна, может, ты? Ты лучше знаешь детали. Дженна встала. Её рассказ был сухим, протокольным, но от этого не менее жутким. Она описала стрельбу, хаос, спасение. Как они нашли записку. Она достала тот самый прозрачный пакет и положила на журнальный столик. — Прочитайте, — тихо сказала Эмма. — Вслух не надо. Они по очереди брали пакет, вчитывались. Эмма видела, как бледнеют их лица, как у Карины дрожит нижняя губа, как Марк снимает очки, чтобы протереть глаза. — Блять… — прошептала Джессика, откладывая пакет. — Кто это мог написать? — Тот же, кто стрелял, — сказала Дженна. — И тот же, кто избил Эдварда. И она рассказала про утренние показания. Про человека в балаклаве. Про нож. Про букву «М». Про послание: «Передай Эмме. Скажи, что это только начало». Когда она закончила, в гостиной воцарилась гробовая тишина. Джессика сидела, уставившись в пустоту. Карина плакала беззвучно. Марк смотрел в пол. Сандра обхватила себя руками. Прошло пять долгих минут. Первой очнулась Джессика. — И что теперь? — спросила она, её голос дрожал, но был твёрдым. — Что нам делать? Как тебе помочь? Эти слова разбудили остальных. Карина вытерла слёзы. — Мы с тобой, Эмма. До конца. — Он тронул нашего друга, — хрипло сказал Марк. — Значит, и это наша война. — Мы не дадим ему запугать нас, — добавила Сандра. Эмма почувствовала, как что-то тёплое и огромное подкатывает к горлу. Это были слёзы, но не от страха. — Спасибо, — выдохнула она. — Вы не представляете, как это важно. Но вы должны понять — вы в опасности. Ваша безопасность… — Наша безопасность — это наша забота, — перебила Джессика. — Мы будем осторожны. Но мы не бросим тебя. Они проговорили ещё около часа. Обсуждали меры безопасности, договорились всегда быть на связи. Дженна дала советы. Было уже поздно. — Нам пора, — сказала Джессика, поднимаясь. Они обняли Эмму, попрощались и ушли. В доме снова стало тихо. Дженна собрала свой планшет. — Мне тоже нужно ехать. Отчёты… — Останься, — сказала Эмма. — Снова. Дженна покачала головой. — Не могу, Эмма. У меня своя жизнь. Своя квартира. — Она сделала паузу. — Но… если хочешь… можешь поехать со мной. Ко мне. Остаться на ночь. Предложение повисло в воздухе. Эмма посмотрела на Джона. Тот пожал плечами. — Да, — быстро сказала Эмма. — Да, я хочу. Она собрала небольшую сумку, попрощалась с Джоном, и они вышли. Машина Дженны — тёмно-серый внедорожник — была чистой внутри. Пахло кожей, кофе и чем-то ещё — её духами, лёгкими, с нотками бергамота. Дом Дженны оказался солидным двухэтажным особняком в тихом районе. Она ввела код на воротах, они заехали в гараж. Внутри было уютно. Тёплые тона, деревянный пол, книги на полках, большой диван, камин. Дом, в котором живут. — Можешь оставить сумку тут, — сказала Дженна, снимая куртку. — Хочешь вина? Мне кажется, сегодня заслужили. — Да, пожалуйста. Дженна принесла два бокала красного вина. Они выпили по глотку. Вино было тёплым, согревающим. — Спасибо, что пригласила, — тихо сказала Эмма. — Мне нужно было вырваться оттуда. — Я понимаю, — ответила Дженна. — Иногда стены начинают давить. Они просидели так некоторое время. Потом Эмма спросила: — А может фильм посмотреть? Что-нибудь… не про убийства. Дженна усмехнулась. — Думаю, найдётся. Она выбрала старую романтическую комедию. Они сели на диван, накрылись большим пледом. Начались титры. Эмма смотрела, стараясь погрузиться в простой мир на экране. Постепенно напряжение дня начало отпускать. Тепло от вина, от камина, от пледа делало своё дело. Глаза начали слипаться. Она не заметила, как уснула. Её голова нашла опору на плече Дженны. Дженна почувствовала это. Она досмотрела фильм до конца, потом осторожно выключила телевизор. В комнате остался только свет от догорающих углей в камине. Она посмотрела на спящую Эмму. Её лицо в мягком свете выглядело мирным, почти беззаботным. Поднимать её, вести наверх, казалось кощунственным. Дженна осторожно поправила плед, чтобы лучше укрыть её, затем сама прислонилась головой к спинке дивана. Запах шампуня Эммы, её дыхание, её вес на плече — всё это было непривычно, но… не плохо. «Всего на минутку», — подумала она, закрывая глаза. Но усталость была сильнее. Её дыхание выровнялось, синхронизировалось с дыханием Эммы. Так они и уснули — на большом диване, под одним пледом, в свете догорающего камина. Часы показывали далеко за полночь, когда свет в комнате погас. Не плавно, а резко, с едва слышным щелчком, погрузив всё в абсолютную, густую темноту. Лунный свет, пробивавшийся сквозь облака, был слишком слаб, чтобы разогнать эту мглу. Дженна проснулась мгновенно, её тело напряглось ещё до того, как сознание полностью вернулось. Инстинкт. Рука уже потянулась к тому месту на пояснице, где обычно была кобура, но сейчас её там не было — пистолет лежал в сумке на кухонном столе. Она замерла, слушая. Тишина. Слишком глубокая. Отсутствовал даже привычный гул бытовой техники. — Эмма, — тихо позвала она, чувствуя, как та вздрагивает и просыпается рядом. — Мм? Что? — голос Эммы был сонным, испуганным. — Не двигайся. Тихо. Пропал свет. Эмма замерла. Дженна осторожно приподнялась, её глаза медленно привыкали к темноте, выхватывая смутные очертания мебели. Она встала, босиком, бесшумно ступая по деревянному полу. — Где щиток? — прошептала Эмма из темноты. — В прихожей, у входа в гараж. Сиди тут. Дженна двинулась на ощупь к арке, ведущей в холл. Её ноги помнили планировку. В голове проносились варианты: отключение электричества в районе, авария на подстанции… или что-то более целенаправленное. Она старалась отогнать последнюю мысль. Тем временем Эмма, оставшись одна в непроглядной темноте, почувствовала, как её охватывает знакомая, удушающая паника. Темнота всегда была для неё абстрактным понятием — в её мире всегда горел свет. Но сейчас это была физическая, осязаемая тьма, полная невидимых угроз. Она сжала край пледа, пытаясь унять дрожь. И тогда её осенило. Странная, иррациональная, но неудержимая мысль. В этой тьме, в этой изоляции, был шанс. Шанс вырваться не только из страха, но и из всех условностей, ролей, ожиданий. Шанс быть не жертвой, а тем, кто действует. Кто выбирает. Дрожащими, но решительными пальцами она сбросила с себя плед. Потом стянула через голову мягкую футболку, которую дала ей Дженна. Расстегнула и скинула спортивные штаны. Холодный воздух комнаты коснулся её кожи, заставив покрыться мурашками. Она осталась только в тонком шёлковом бюстгальтере и таких же трусиках — бледном, почти невидимом в темноте пятне. Она села, поджав под себя ноги, и ждала, слушая приближающиеся осторожные шаги Дженны. Дженна вернулась, её силуэт вырисовался в проёме арки. — Ничего не горит во всём районе, — тихо сообщила она, голос её был напряжённым. — Улицы тёмные. Похоже на масштабное отключение. Должно… — она замолчала, её глаза, уже немного привыкшие к темноте, уловили движение, смутный силуэт на диване. Не тот, что был раньше. — Эмма? Она сделала шаг ближе, и тогда увидела. Увидела бледную кожу, отливающую в лунном свете, словно перламутр. Увидела тонкую талию, изгиб бёдер, тень между грудями. Увидела, что Эмма сидит, почти обнажённая, и смотрит прямо на неё. Взгляд её в темноте был не испуганным, а… выжидающим. Горящим. У Дженны перехватило дыхание. Мысли, все эти профессиональные расчёты, оценки угрозы, планы действий — разом испарились, оставив после себя только это зрелище и оглушительный гул собственной крови в ушах. Она замерла на месте, не в силах пошевелиться, не в силах отвести глаз. — Что… — она попыталась что-то сказать, но голос сорвался. — Эмма, ты… замёрзнешь. — Мне не холодно, — прозвучал ответ. Голос Эммы был тихим, но удивительно твёрдым, без тени сомнения или стыда. В нём была решимость, которая парализовала Дженну сильнее любой угрозы. И тогда Эмма встала. Плавно, как в замедленной съёмке. Она сделала шаг, потом второй, приближаясь к Дженне, которая стояла, словно вкопанная. Расстояние между ними сократилось до сантиметров. Дженна чувствовала исходящее от неё тепло, слышала её учащённое дыхание, вдыхала её запах — смесь своего шампуня, вина и чего-то неуловимого, чисто эммовского. — Я устала бояться, — прошептала Эмма, её губы были так близко, что дыхание обожгло кожу Дженны. — Устала ждать. Устала быть мишенью. Я хочу… чувствовать. Здесь. Сейчас. С тобой. Пока ещё можно. Её руки поднялись, коснулись лица Дженны. Пальцы скользнули по скулам, к вискам, впустились в тёмные волосы. Прикосновение было одновременно робким и требовательным. Для Дженны это было последним рубежом, который рухнул. Все барьеры — профессиональные, личные, те, что она годами выстраивала вокруг себя, — рассыпались в прах под этим прикосновением, под этим шёпотом в темноте. Осталась только жажда. Жажда тепла, жизни, подтверждения того, что они ещё здесь, ещё дышат, ещё чувствуют, несмотря на окружающий их ад. И какое-то глубинное, неосознанное влечение, которое тлело где-то внутри с момента их первой встречи и теперь вспыхнуло ослепительным пламенем. Она не помнила, кто начал поцелуй. Кажется, это сделали они обе одновременно. Это был не нежный, исследующий поцелуй. Это был голодный, отчаянный, яростный поцелуй, в котором выплеснулись все накопленные за эти дни страх, ярость, беспомощность и та запретная нежность, которую они боялись признать. Губы Эммы были мягкими и требовательными, её язык смелым и настойчивым. Дженна ответила ей с той же силой, её руки обхватили Эмму за талию, прижимая к себе так плотно, что, казалось, их тела готовы были слиться воедино. Они целовались, стоя в темноте, забыв о времени, о мире за стенами, об угрозах. Существовали только они, этот поцелуй и нарастающий, всепоглощающий пожар внутри. Потом Дженна, не разрывая поцелуя, наклонилась, подхватила Эмму на руки. Та была удивительно лёгкой. Эмма обвила её шею, вжалась всем телом, её ноги обхватили Дженну за талию. Дженна понесла её, ориентируясь по памяти, в спальню на первом этаже. Она пихнула дверь плечом, вошла внутрь и опустила Эмму на большую кровать с мягким матрасом. Лунный свет, пробивавшийся сквозь незанавешенное окно, слабо освещал комнату, выхватывая из мрака простыни, изголовье, их тела. Дженна стояла над Эммой, скидывая с себя футболку, потом джинсы. Её движения были быстрыми, нетерпеливыми. Эмма лежала, наблюдая за ней, её глаза в полумраке блестели, как у дикой кошки. Потом она потянулась к ней. — Дженна… — её шёпот был похож на стон. Дженна опустилась на кровать рядом с ней, их тела соприкоснулись — кожа к коже. Эмма вздрогнула от контакта, её руки скользнули по спине Дженны, ощущая под пальцами напряжённые мышцы, шрамы, о которых она не знала. Дженна снова нашла её губы, но теперь её поцелуи стали медленнее, глубже, исследовательскими. Она целовала уголки её рта, линию челюсти, спускалась по шее к ключице. Её губы были горячими, влажными. Эмма выгнула спину, тихо застонав, когда Дженна коснулась губами её груди через тонкую ткань бюстгальтера. — Сними… — прошептала Эмма, её голос дрожал от нетерпения. Дженна послушно расстегнула застёжку сзади, освобождая её грудь. Она склонилась, и тёплый, влажный рот обхватил один сосок, потом другой. Язык водил по чувствительной коже, зубы слегка покусывали. Волны удовольствия, горячие и острые, прокатывались по телу Эммы, заставляя её стонать громче, впиваться пальцами в плечи Дженны. — Ты так красива… — прошептала Дженна, её голос был хриплым, полным благоговения. — Так невероятно красива… Её рука скользнула вниз, по животу Эммы, к краю её трусиков. Пальцы ласково провели по коже внутренней поверхности бёдер, заставив Эмму вздрогнуть. Потом они нашли влажную ткань, под которой скрывалось её тепло. Дженна неспешно, почти мучительно медленно, стянула последнюю преграду, и Эмма помогла ей, скидывая её с себя. Теперь между ними не было ничего. Дженна снова поцеловала Эмму в губы, вбирая в себя её стоны, пока её пальцы продолжали свой нежный, исследующий путь. Она находила её центр, скользила по нежной, уже влажной складке, изучая её реакцию по вздрагиваниям тела, по прерывистому дыханию. Эмма была вся в её власти, и Дженна чувствовала головокружительную силу этого, смешанную с нежностью. — Пожалуйста… — взмолилась Эмма, её бедра непроизвольно приподнялись навстречу прикосновению. Дженна ввела один палец внутрь, медленно, давая ей привыкнуть. Эмма вскрикнула, её внутренние мышцы сжались вокруг пальца. Дженна замерла, целуя её в шею, в ухо, шепча успокаивающие слова. — Всё хорошо… расслабься… я здесь… Потом она начала двигать пальцем, сначала осторожно, потом увереннее, находя ритм, который заставлял Эмму стонать и извиваться. Второй палец присоединился к первому, растягивая, наполняя её. Дженна чувствовала, как тело Эммы отзывается, как жар разливается по её собственной крови. Она наклонилась, захватив губами напряжённый сосок, одновременно ускоряя движения пальцев. Эмма потеряла счёт времени и пространству. Существовало только это нарастающее, невыносимое давление где-то в глубине, эти ловкие пальцы Дженны, её губы на груди, её голос, шепчущий что-то по-испански, что Эмма не понимала, но что звучало как самая сладкая музыка. Она цеплялась за простыни, её спина выгибалась, ноги дрожали. — Я… я не могу… — она застонала, чувствуя, как волна подступает, готовая смыть её. — Можешь, — страстно прошептала Дженна прямо в её губы. — Отпусти себя. Я с тобой. И Эмма отпустила. Оргазм накрыл её с такой силой, что она вскрикнула, её тело вздрогнуло в конвульсиях, а внутренние мышцы сжались вокруг пальцев Дженны в пульсирующем ритме. Мир сузился до вспышек света за закрытыми веками и этого всепоглощающего, сладкого освобождения. Дженна медленно вынула пальцы, не переставая целовать её, прижимая к себе, позволяя отливу волны унести все страхи, хоть на мгновение. Эмма лежала, тяжело дыша, её тело обмякло, покрытое тонкой плёнкой пота. Потом, через несколько мгновений, она открыла глаза. В них был не только покой, но и новая, тёмная искра. Она перевернулась, оказавшись сверху, и посмотрела на Дженну снизу вверх. — Теперь ты, — тихо сказала она, и в её голосе звучало обещание. Её пальцы нашли пряжку ремня Дженны, потом пуговицу джинсов. Дженна позволила ей, закинув руки за голову, наблюдая, как Эмма, с новой, хищной грацией, освобождает её от одежды. Когда Дженна осталась полностью обнажённой, Эмма замерла, её взгляд скользил по её телу — сильному, подтянутому, с чёткими линиями мышц, со шрамом на боку и ещё одним, более старым, на плече. — Ты… совершенна, — прошептала Эмма, наклоняясь и касаясь губами шрама на её боку. Затем она опустилась ниже, её поцелуи и прикосновения становились смелее, настойчивее. Она исследовала Дженну так же тщательно, как та исследовала её. Её язык скользил по коже живота, спускался ниже, к тёмным завиткам волос. Дженна застонала, когда губы Эммы коснулись самого чувствительного места. Сначала робко, потом увереннее. Эмма училась, слушая её дыхание, её тихие команды и одобрения, следуя за её реакциями. Это было нечто совершенно новое для Дженны. Она привыкла контролировать, быть сильной, защищать. Теперь же она отдала этот контроль Эмме, позволила ей вести. И в этой уязвимости была невероятная, освобождающая сила. Волны удовольствия накатывали всё сильнее, её бедра начали двигаться в такт движениям Эммы. — Да… вот так… — вырвалось у неё хрипло. Эмма ускорила темп, одна её рука нашла грудь Дженны, лаская и щипля сосок, а другая скользнула между её ягодиц, вызывая новый, глубокий стон. Дженна чувствовала, как напряжение нарастает где-то в самой глубине, собираясь в тугой, горячий узел. Её пальцы вцепились в простыни. — Эмма… я близко… Оргазм Дженны был не таким взрывным, как у Эммы, но более глубоким, продолжительным, сотрясающим всё её существо. Он прокатился длинной, мощной волной, заставив её выгнуться и тихо закричать, её внутренности сжимались в ритмичных спазмах. Эмма не отрывалась от неё, пока последние отголоски не утихли, а затем поднялась и легла рядом, прижимаясь всем телом. Они лежали, тяжело дыша, их тела были влажными, сердца бились в унисон. Темнота вокруг казалась уже не враждебной, а уютной, защищающей. Дженна повернула голову, её губы нашли ухо Эммы. — Я… я впервые почувствовала такое, — прошептала она, и её голос был полон изумления, почти благоговения. — Такой оргазм. Такую… близость. Эмма улыбнулась в темноте, её рука легла на живот Дженны. — Я тоже. Они снова поцеловались, но теперь этот поцелуй был медленным, нежным, полным благодарности и обещания. Потом Эмма перевернулась, прижавшись спиной к Дженне. Та обняла её, притянула к себе так близко, как только могла, их тела идеально совпали по изгибам. Дженна прижала лицо к затылку Эммы, вдыхая запах её волос. — Спи, — тихо сказала она. — Я здесь. Я никуда не денусь. Эмма кивнула, её дыхание постепенно выровнялось и стало глубоким. Дженна лежала, слушая его, чувствуя под своей ладонью ритмичный подъём и опускание её груди. Усталость, смешанная с блаженным удовлетворением, накрыла её с головой. Но последней мыслью, перед тем как сон унёс её, было не сладкое воспоминание об оргазме, а твёрдое, стальное обещание самой себе. Она будет защищать эту хрупкую, смелую, невероятную девушку, спящую у неё на руках. До последнего вздоха. Ценой чего угодно. Потому что то, что вспыхнуло между ними в этой ночи, было сильнее любого страха, ярче любой тьмы. Снаружи, в мире, лишённом электричества, воцарилась странная, древняя тишина. Где-то в этой ночи бродил призрак со светлыми глазами. Но здесь, в этой комнате, под одним одеялом, две израненные души нашли временное убежище друг в друге. И пока они спали, переплетённые, город медленно начинал оживать, уличные фонари замигали и снова зажглись, один за другим, как звёзды после бури. Но свет в спальне Дженны так и не включили. Он им был больше не нужен.