V. Where Fates Begin to Entwine
11 февраля 2026 г., 00:00
Палуба дышала ровно и тихо, но так показательно устало, будто корабль уже нахлебался прибрежной суеты и рвался снова поскорее в море.
Ночь вступила в полную силу, и сумерки сгущались быстро. Ветер тянул с севера прохладой, шевелил паруса, и где-то высоко над головой, в переплетении канатов, что-то иногда вздыхало и скрипело, словно сам дух «Падшего» театрально негодовал.
Снизу, из глубины корпуса ещё доносились остаточные голоса и звон посуды — там убирали после ужина, гасили лампы и шептались вполголоса. Наверху же старались держаться незаметно, ведь слишком близко был порт, много лишнего внимания ненароком можно было привлечь к себе.
Хёнджин вышел обратно из каюты не потому, что не спалось или было одиноко одному, а чтобы хоть чем-то занять беспокойные руки. Он на секунду замер у двери, позволив глазам привыкнуть к полумраку, и почти сразу увидел Криса у фальшборта. Тёмная фигура проступала на фоне ещё более мрачного неба, привычно ровная и собранная. Он никуда не уходил после их разговора и стоял теперь так, будто держал не перила, а весь корабль, и смотрел туда, где островные огни дрожали над водой.
Хван отвёл взгляд сразу же, словно это было вопросом чести — не дать себе даже шанса вернуться мыслями к сказанному и сделанному ранее. Он, не раздумывая, метнулся к лестнице в трюм, где ещё слышался тихий смех.
В ближайшем отсеке возился Хан с несколькими бывалыми. Он устроился на корточках возле стены, припав к ней спиной, перебирая тросы и старые катушки, которые скрипели после смены парусов и кое-где требовали смазки и подтяжки. Джисон работал легко, будто родился на палубе: ловко продевал верёвку, проверял натяжение, щёлкал узлами, как картами в пальцах шулера. При этом умудрялся болтать негромко, но так заразительно, что вокруг него обстановка всегда становилась чуть теплее.
— О, — протянул он, заметив Хёнджина в проёме, и улыбнулся так, будто приглашал не к работе, а к празднику. — Ваше благородие спустилось с небес?
Хван показательно фыркнул и всё же присел рядом, не задавая лишних вопросов.
— С небес тут только дожди, — ответил он сухо, взяв в руки конец другого троса, чтобы намотать с опорой на локоть. Канат был шероховатым, тёплым от дневного солнца и чужих ладоней. — Покажи, как надо.
Хан мгновенно оживился.
— Смотри, вот так, чтобы крепко держалось, а не просто висело без дела, — он наклонился ближе, пальцами быстро сформировал петлю в начале, подтянул ровный узел и продемонстрировал. — Ты ведь любишь, когда красиво, да?
— Я люблю, когда надёжно, — отрезал Хёнджин, но уголки губ всё равно мельком дрогнули. Он повторил сначала неуклюже, потом увереннее, и показал результат.
Джисон коротко присвистнул.
— Ничего себе. А я думал, ты из тех, кто бесится, если ноготок сломает.
— Я из тех, кто бесится, если голова без дела, — тихо хмыкнул Хёнджин и снова дёрнул узел, укрепляя. — Руки хотя бы не врут.
Да, руки точно не врали, когда оплетали шею разбойника.
Хан не стал лезть дальше, он всегда как-то интуитивно умел чувствовать границу. Вместо этого просто толкнул ему под бок ещё одну катушку и улыбнулся уже без иронии, по-настоящему, по-доброму.
— Тогда держи. Раз уж ты у нас теперь… в банде.
Джин усмехнулся негромко, но отчетливо, и на секунду в нём стало меньше колючей неприступности и больше простого, человеческого.
Именно в этот момент по узкому коридору прошёл Минхо. Он, очевидно, направлялся к ним, ведь капитан вообще редко гулял без цели и всегда двигался так решительно и уверенно, будто даже ветерок на пути был частью плана. Однако, приблизившись, Ли не стал вмешиваться.
Его взгляд скользнул по Хану, по Хвану, по их рукам, по натянутому тросу, и остановился на секунду не с подозрением или неуместной ревностью, скорее с оценкой. Он всегда замечал, где что-то полноценно вязалось, а где ещё могло ускользнуть прямо из рук.
Минхо замедлил шаг, потом почти незаметно свернул в сторону люка, ведущего вниз, передумав на ходу. Там, где всё уже происходило само собой, капитану лучше было не мешать.
В оружейном отсеке пахло порохом, маслом и металлом — тем самым сухим, приставучим запахом, который остаётся на руках, даже если помыть их дважды. Чанбин сидел на ящике, склонившись над тарой с картечью. Рядом лежали тряпка, щётка и пара небольших холщовых мешков, аккуратно выложенных стопкой.
Он работал молча, с тем сосредоточенным, медитативным спокойствием, которое у людей, подобных ему, часто заменяло молитву.
Минхо остановился в арке, не скрываясь, и уперся руками в косяки, чуть ссутулившись.
— О, матрос, — хмыкнул он, хитро прищурившись. — Разговор есть.
Чанбин поднял голову, затем прямой взгляд, без особой дерзости, но и без напускной угодливости.
— Слушаю, капитан.
Ли шагнул внутрь, задумчиво поднял один утяжелённый шарик и покрутил пальцами, будто проверял не железку, а терпение собеседника.
— Ты хорошо держишься, — помолчав, начал вновь Минхо, уже тише и вкрадчивее. — Отвечаешь за свои слова, но молчишь, когда надо.
— А когда не надо? — ровным голосом спросил Бин, но на лице его мелькнула тень усмешки.
Минхо коротко хмыкнул.
— Тогда говорят другие, — он положил картечь обратно. — Твои приятели… Занятная вы шайка, если честно. Приятно наблюдать.
Чанбин не ответил, молчал секунду, другую, а потом просто кивнул.
— Мы семья. Если это понятие вообще применимо для таких, как мы.
— Да, — согласился Минхо, словно мысленно поставил себе отметку. — Это отличает вас от прочих, и, вероятно, именно поэтому вы всё ещё живы. Более того, жили весьма припеваючи, как я понял.
Он посмотрел на Со внимательнее.
— Удачливые, все до одного. Или, сказать вернее, везучие, пока один за всех, а все за одного?
Ли не выделил ничего интонацией, не сделал акцента на словах, но он всё равно прозвучал.
Чанбин это услышал.
— Братство не по крови, но на крови, верно? — дёрнул уголком губ капитан, взглянув прямо в глаза напротив, откровенно намекая.
Со без тени страха посмотрел в ответ и даже тогда не выказал ни йоты неповиновения, но и дал понять ясно, что лишнего о своих не скажет.
— Какова ваша главная цель? — продолжил Минхо, не заостряя внимания на чужом молчании. — К чему стремитесь прийти в конце? Чего желаете больше всего на свете?
— Жить, — ответил Чанбин просто и честно. — Чтобы нас не преследовали и не гнали. Чтобы было где проснуться утром и куда вернуться вечером.
Минхо кивнул, не удивившись.
— После всего, что натворили?
Бин опустил взгляд на орудия, на свои руки, на мозоли на них.
— Мы никогда не убивали забавы ради и не грабили бедных. Нам нечего стыдиться.
— Благородные разбойники? Романтично, — не удержался от новой полуулыбки капитан.
— Мы никогда не брали больше, чем было необходимо, в первую очередь, чтобы оставаться людьми.
— Человечность — ценное качество, — подметил Ли. — Но редкая роскошь.
На долгий миг они оба замолчали, размышляя над услышанным и сказанным. Чанбин шумно вздохнул, потянулся за тряпицей и вернулся к прежнему занятию. Минхо, наблюдая за ним, спросил уже куда тише, нечто куда более важное.
— А если отбросить в сторону вопросы этики… Ради своих близких, — произнес он на грани шепота, — на что ты готов пойти?
Бин замер, но головы не поднял. Голос его, когда всё же прозвучал, стал низким, но звучал твердо.
— Я хочу, чтобы они были в безопасности, — ответил он решительно. — И сделаю ради этого всё, что потребуется.
Минхо постоял ещё секунду, словно решал, стоило ли продолжать разговор дальше, но в итоге только коротко бросил:
— Понял.
И развернулся, чтобы уйти так же спокойно, как пришёл, словно этот странный диалог был частью самой обыденной корабельной рутины.
Наверху тем временем Ёнбок стоял у лестницы и наблюдал. Он не подслушивал, ни в ком случае, просто видел, как всё медленно расплеталось и тут же завязывалось заново в уже совершенно иные, непривычные узоры: Хёнджин рядом с Джисоном, Минхо возле Чанбина. Мало движения, много смысла, и как будто ни единого места, где ему самому было бы уместно оказаться. Кроме одного.
Чан всё ещё был у борта в передней части галеона, задумчивый и неподвижный, не прячущийся и всё же отчётливо отгороженный от остальных. Ликс, глядя на него, шумно сглотнул и поджал губы перед сложным выбором. Пальцы неосознанно нашли край кафтана и стиснули ткань, пока та не смялась.
Бок сам себе не мог объяснить внятно, почему этот мужчина так беспокоил его с самой первой встречи. Вероятно, причиной тому стали события в таверне и поведение разбойника по отношению к Джинни.
Бин всегда говорит, что он не плохой человек, — всплыло в голове.
Он сделал шаг, потом ещё один, подошёл ближе и сел на край ящика рядом так, чтобы это уже выглядело намеренным, осознанным жестом, а не случайностью. Не сказал, однако, ни слова, не дал ни намека, просто посмотрел туда же, куда смотрел старпом — в темноту над водой, где редкие проблески лунного света мерцали на волнах так, словно прокладывали путь кораблю.
Бан не стал прогонять, не отодвинулся вбок, более того, даже не посмотрел на него. Только спустя время, когда тишина перестала быть неловкой и стала общей, он обернулся. Вдалеке послышался смех Джисона, лёгкий и живой, как звон монеты в глиняном горшке. Доносились голоса многих, их неторопливые шаги при подготовке к отплытию, но Чан смотрел теперь прямо на Ликса, ожидая от него то ли вопроса, то ли пояснения.
Ёнбок наконец решился на глубокий, различимый вздох.
— Ты… всегда такой молчаливый? — спросил он негромко, не осмеливаясь взглянуть прямо в чужие глаза.
Разбойник ответил после короткой паузы.
— Только когда думаю.
— О чём, если не секрет? — осторожно уточнил Ликс, подтянув уголок губ.
Чан звучно выдохнул и получился почти смешок, но без веселья.
— О том, что делать дальше.
Ёнбок кивнул, будто понял без уточнений, услышал куда больше, чем было ему сказано.
— Бинни сказал… — начал он, но запнулся. — Нет. Не так.
Чуть помолчал, размышляя, и добавил тише.
— Я чувствую, что ты не тот, кем пытаешься казаться.
Бан отвел взгляд обратно к воде, и голос его, когда он заговорил, прозвучал чуточку мягче.
— Бин добряк, но иногда ошибается в людях, — хмыкнул он. — Я и сам даже не знаю, кто я на самом деле. Но хорошего в жизни сделал мало, тут говорить не о чем.
Ёнбок улыбнулся уже шире.
— Любой другой на твоем месте уже в грудь бы себя бил и клялся, что из самых бравых и честных.
Чан сначала промолчал, но потом коротко усмехнулся.
— Не хочу отбирать хлеб у Хана.
Ветер прошёлся по палубе, качнул снасти. Где-то позади дозорный устало переступил с ноги на ногу. Бок же рассмеялся почти беззвучно, прикрыв ладонью рот, а затем впервые взглянул на мужчину, повернувшись.
— Мне хватает факта того, что ты остановился тогда, развернул лошадей и решил вернуться, — сказал Ли уже серьёзно. — Отказался от всех своих планов, рисковал жизнью и даже поднялся на борт проклятого пиратского судна.
Он заметил, как Бан растерянно моргнул и вновь отвернулся, задумчиво нахмурившись.
— И всё лишь ради того, чтобы убедиться в безопасности Джинни и гарантировать его побег, — договорил практически шёпотом Ёнбок.
— Не делай из меня доблестного рыцаря, — покачал отрицательно головой Чан, не глядя более в ответ. — Я преследовал свои личные цели.
— Ты переживал о нём, — настойчивее, чуть громче и твёрже добавил Ли, прищурившись. — И защитил его тогда… Каждый день защищаешь и присматриваешь, я же вижу. Этого достаточно.
Он сделал паузу достаточно долгую, чтобы последующие слова не прозвучали поспешно и не потеряли веса.
— Ты точно не можешь быть плохим человеком в моих глазах.
Разбойник не ответил, но Феликс не ушёл, договорив, а по-прежнему продолжил сидеть на том ящике, покачивая ногой. Вода всё так же хлестала по корпусу в попытке дотянуться до бушприта, а луна заинтересованно наблюдала из-за облаков.
Чан тоже решил просто… остаться.
***
Отплывали тихо, без команд в полный голос, без фонарей, без привычной суеты, с которой обычно прощались с берегом. Всё делалось практически наощупь, так, будто не хотели будить море раньше положенного времени. На верхней палубе говорили жестами, узлы затягивали медленно, без лишних движений. Канаты скользили по дереву приглушённо, ведь их заранее смазали, чтобы не выдали ни треском, ни скрипом. После все притаились в люках и на лестницах, скрывшись в тени. Кто-то невольно задержал дыхание, кто-то сжал пальцы в кулак. Только капитан остался у штурвала, удерживая курс по ветру, и боцман подле него, в трубу рассматривавший постепенно отдаляющуюся от них крепость форта. Никто не шутил. Даже Хан молчал — а это редкость, почти примета. Тишина стала плотной и теперь давила на уши, на грудь, на мысли. Где-то вдалеке глухо ударил колокол. Один раз. Второй. Третий. Звук прокатился по воде и рассыпался, не дотянувшись до них. Ничего не произошло: ни крика солдат, ни пушечного залпа, ни вспышки огня на дозорной башне под британским флагом. Корабль направился дальше смело и уверенно, словно стихия сама подхватила его под днище и унесла прочь от чужих берегов. Паруса натянулись с глухим звуком, закрепленные канаты на мачтах удержали порыв, и «Падший» стал стремительно набирать скорость. Только когда остров остался далеко позади, Минхо дал знак. Флаг подняли не сразу, где-то минуту матросы бережно, почти благоговейно держали ткань в руках, словно какую-то святыню. Лишь после позволили чёрному полотнищу взметнуться над кормой. В этот миг кто-то выдохнул, кто-то коротко рассмеялся, кто-то закрыл глаза и беззвучно шепнул не то молитву, не то проклятие. Напряжение ушло разом, как уходит давняя перманентная боль, к которой ненароком успели привыкнуть. Путь был открыт, и теперь назад уже точно не оглядывались. Один за другим матросы разошлись по койкам, дежурных Минхо коротким жестом без слов отпустил сам. Сегодня он мог позволить себе роскошь остаться наверху одному. Капитан прошёлся по палубе вдоль всего борта, привычно проверяя взглядом то, что давно знал наизусть: тени мачт, натяжение снастей, ровное дыхание «Падшего». Остановился у штурвала, поправил фиксирующий канат, убедился, что компас лежит ровно, и стрелка спокойна. Всё на своих местах. Всё под контролем. Только после этого сел прямо там, на мостике, у переборки. Усталость накрыла не сразу, а как-то усыпляюще мягко. Минхо снял флягу с пояса, сделал пару неторопливых глотков без цели напиться, просто чтобы согреться изнутри и немного притупить назойливые мысли после вылазки в порт, и тогда вдруг услышал… пение. Сначала тихое, почти неразличимое, словно отзвук сна или обрывок миража, будто само море решило скрасить его одиночество. Потом голос стал проясняться, нарастать, приближаться — живой, тёплый, слишком человеческий, чтобы оказаться наваждением. Моё сердце так тоскует, Ни к чему мне денег звон, Капитан замер, словно очарованный, и не обернулся сразу, сначала дослушал до конца. Лишь моряк меня утешит, Ведь дороже злата он… Минхо узнал его. Когда глухие шаги послышались на ступенях, подтвердив догадку, он усмехнулся и лишь тогда поднял голову. — Я уж было подумал, что к нам на борт забралась русалка, — протянул Ли с ленивой улыбкой. Хан появился в круге слабого фонарного света, растрёпанный, босиком, с озорным блеском в глазах и тем самым самодовольным выражением на лице, которое невозможно было спутать ни с чьим другим. Он явно наслаждался произведённым эффектом. — Русал, — поправил он легко, со смешком кивнув, — приплыл украсть одного молодого и крайне привлекательного капитана. Джисон остановился, не поднимаясь до конца и не приближаясь, будто в этот раз впервые решил сначала спросить разрешения. — Побыть с тобой? Минхо не дал скорого ответа, задумавшись. Одинаково сильно хотелось сказать «да» и «нет». День выдался тяжёлым, ночь обещала стать короткой — было уже давно за полночь, а утром предстоял ранний подъем. И всё же такие минуты наедине выпадали слишком редко, чтобы от них отмахиваться. Шанс просто посидеть и поговорить вдвоем на палубе оставался ничтожным. Ли не ответил прямо, вместо этого сказал, будто между делом: — Четыре дня ходу до следующей остановки. Ещё около недели до Тортуги. Хан усмехнулся, уловив его настроение и ход мыслей без лишних объяснений. Опёрся локтём о перила лестницы и склонил голову чуть набок. — Покажешь мне самый злачный город в этом жалком мире? Минхо посмотрел на него внимательнее, дольше, чем раньше, мягче, чем когда-либо прежде. — Покажу, — шепнул он едва слышно. — Почему нет… Все равно останемся тут одни. Тишина вернулась, но теперь была другой. Джисон всё-таки неторопливо поднялся и со вздохом сел рядом, оставив между ними небольшое расстояние, которое не требовало касаний. Они заговорили о море, о маршрутах, о моряках, о том, что каждый считал домом когда-то. Ни о чём судьбоносном, но и ни о чём пустом. Говорили долго, и ночь текла незаметно. Когда на востоке вдруг уже начало светлеть, Хан первым уловил шорохи снизу. Пираты постепенно просыпались, кто-то кашлянул, кто-то ругнулся спросонья. — Мне пора, — сказал он негромко, нехотя, не скрывая этого. Минхо сдержанно кивнул и не стал удерживать, не стал прощаться, ведь разлука была несерьёзной и временной, пусть и знали оба, что продолжить разговор смогут ещё не скоро. Хан обернулся лишь раз и исчез за поворотом лестницы. Почти сразу оттуда появился Хёнджин. Хван подошел молча. Он не кивнул, не улыбнулся, просто опустился рядом с Ли аккуратно, без лишней возни и шума, где прежде сидел Джисон. Почти коснулся плеча капитана своим и поднял взгляд в ту же сторону, к рассеивающемуся полумраку бескрайнего океана, куда держал свой путь галеон. Минхо легонько тряхнул в воздухе флягой, и звук подсказал, что последние капли плескались об стенки. Не глядя, он протянул её компаньону с немым предложением. Хёнджин качнул головой, отказавшись, а потом вдруг расплылся в той самой, медленной, опасной, хитрой улыбке, когда сразу становилось понятно, сейчас будет что-то. Ли уловил перемену боковым зрением и даже немного напрягся в спине и плечах. В руках Хвана неожиданно появился небольшой свёрток, простой и неброский, перевязанный обычной бечевкой. Он несильно подкинул его в воздухе, будто взвешивал не содержимое, а вложенный смысл, после чего так же без единого слова лёгким движением переложил его на бедро удивленного капитана. Минхо вскинул брови, опустил, нахмурил, допил остаток рома и, закрыв флягу, откинул её в сторону. Уже хотел задать логичный вопрос, но Джин его опередил, поднялся с места неспешно, плавно, как человек, который уже сделал всё, что хотел, и теперь просто наслаждался моментом. Он обернулся вскользь и глянул на Ли сверху вниз с нарочитой насмешкой. — Подарок, — бросил коротко, почти в точности передразнив интонацию капитана пару дней назад. А потом добавил уже тише, хмыкнув. — Вам двоим. И прежде чем Минхо успел что-либо сказать, Хёнджин уже развернулся и ушёл, не торопясь, растворившись в тени так же легко и вальяжно, как и появился прежде. Ли медленно опустил взгляд, подёрнул свёрток за край и развернул один только уголок. Внутри оказалось не оружие, не деньги, не одежда и даже не тайная записка. — Наглец, — выдохнул капитан сквозь зубы. Это была вещица очень конкретная — жёсткие металлические кандалы, но облегчённые, тонко сделанные, совсем не для тюремных нужд. С намёком. Со знанием. Минхо усмехнулся широко, почти одобрительно, с тем самым выражением, с каким обычно принимал особенно неожиданные удары судьбы. — Надо же, — пробормотал он себе под нос, всё ещё пытаясь найти брешь, где мог попасться. — Какие наблюдательные пассажиры нынче пошли… Они ведь сидели с Ханом прямо над каютным отсеком. Хван мог слышать их, но, видимо, догадывался уже и до того, раз прикупил такое во время вылазки на рынок. Где-то совсем рядом раздались голоса и шаги поднимающихся боцмана с парочкой матросов. Капитан не обернулся, только аккуратно поднял подарок и убрал его за ворот камзола. Что же, шутка была засчитана. Но Ли не собирался прекращать в ответ дразнить красавца из таверны за голодные взгляды на их старпома.***
В глубине нижнего яруса всегда было темно и тихо, особенно поздней ночью, когда корабль и команда погружались в затяжной, крепкий сон. Свет фонарей из коридорного пролёта до отдельных отсеков почти не доходил, лишь редкие полосы пробивались сквозь щели между досками и тут же тонули в пыли и тени. Узкое пространство за стеллажом с ящиками, набитыми мешками и канатными мотками казалось вовсе забытым и стертым со всех схем корабля, поэтому там было крайне удобно прятаться. Ёнбок нашел это местечко случайно. Он всегда был любопытным, да и привык изучать различные лазейки, ведь никогда не знаешь, что случится и где однажды придётся искать безопасный угол. Ситуация с Хёнджином только подкрепила его в этом убеждении. Так вот, в этом укромном закутке он иногда исчезал так естественно, что команда даже не успевала заметить. А если вдруг его и начинали искать, Ли ловко выскальзывал из темноты, петлял коридорами и появлялся где-нибудь ближе к трапу с привычной улыбкой, словно никуда и не пропадал. Обычно он просто сидел там, прислонившись спиной к прохладной стене, слушал шёпот морских волн, прикрыв глаза, и позволял себе на минуту-другую подышать длинно, глубоко, медленно. Разрешал себе побыть «потерянным», каким, казалось, жить проще и легче, чем собой настоящим. Он храбрился перед остальными, для Джинни и Минхо в частности. Держался с широкой улыбкой на лице перед чужаками из старой команды, перед Ханом и Баном, которых знал пока ещё весьма условно, чтобы открываться полностью. Он старался ради Чанбина. Не хотел как-либо давить на него, чтобы не отпугнуть, и боялся стать обузой, непосильной ношей, головной болью и ходячей проблемой для человека, который не привык идти по жизни со страхом, то и дело оборачиваясь на отстающего позади мотылька. Влажные ресницы вновь предательски дрогнули, и Ёнбок зажмурился крепче. Он боялся, что Бин действительно отвернулся бы от него, заговори они о будущем, но время неумолимо шло, и… Разбойник иногда сам осторожно поднимал эту тему, нащупывая границу, а Ли каждый раз пугался. Он думал, что услышит нечто такое, что навсегда поставит четкую и бесповоротную точку в их истории. Обманщик. Лгун. Слабак. Он ведь клялся и себе, и Со, что будет рядом ровно до тех пор, пока ему позволят. Точно так же гордо смирится и уйдет, если его попросят. Его, конечно, ещё не просили, наоборот, иногда казалось, что разбойник и вовсе не мыслил ни о каком будущем без Веснушки. Но что если любовь, которую они выдумали на одну ночь и зачем-то забрали с собой в путь дальше, и впрямь кончится быстро, резко и больно? Оборвётся, как ветхий, истончившийся трос, который связывал две совершенно неподходящие друг другу детали. Я сойду с тобой на сушу, если позовёшь, — сказал ему Чанбин после того безумного шторма. — И останусь с тобой в море, если так решишь. Ёнбок шумно сглотнул, вспоминая. Я хочу лишь одного, — подумал он тогда, но не произнёс вслух, не нашёл в себе смелости сказать эту наивную, глупую, отчасти детскую правду. — Быть с тобой, в этом мире или в любом другом. Где-то неподалёку послышались неторопливые, твёрдые, узнаваемые шаги. Ли уже научился отличать Со от десятка других мужчин по звуку, по ритму, по тому, как воздух менялся вместе с его дыханием. Сердце отозвалось прежде, чем разум успел придумать оправдание. Ёнбок осторожно высунулся из-за стеллажа ровно настолько, чтобы увидеть знакомый силуэт. Чанбин заметил его, замедлил шаг, метнул взгляд в сторону темноты, будто и шёл сюда именно за тем, чтобы найти. Ликс протянул руку к нему мягко, просто чтобы дать знать: я здесь. Бин не промедлил, его пальцы тут же сомкнулись, сжимая чужие в ответ уверенно, тепло, словно этого касания только и ждали. Ни слова не прозвучало. Бок сделал шаг назад, увлекая Бина за собой в то узкое пространство, в свое безопасное место, где едва ли хватало места на двоих. Канаты и мешки шуршали под локтями, доски холодили спину, а пыльный воздух щекотал ноздри, но идея казалась дельной, единственно правильной. Они остановились, когда дальше отступать уже было некуда, и оказались настолько близко друг к другу, что дыхание сразу стало общим, а границы условными. От этого почему-то было удивительно уютно и спокойно. Ёнбок медленно выдохнул и позволил себе легонько опереться на Чанбина. Тот принял вес без колебаний, обвив теплыми руками по плечам, и оставил смазанный поцелуй где-то на виске. — Тут тихо, — шепнул веснушчатый мальчишка, как когда-то в амбаре с сеном на окраине порта. — Угу, — ответил бывший разбойник. — И никто не мешает. Бок улыбнулся едва заметно. Он больше не краснел от каждого прикосновения, не замирал, как раньше, ведь они практически не отходили друг от друга все эти дни. Он догадывался, что могло бы случиться дальше, и уже прекрасно знал, как Бин двигался, когда никуда не спешил, где задерживал пальцы, где нарочно почти не касался, чтобы Ли сам тянулся навстречу. Поэтому Ёнбок подался ближе первым, совсем чуть-чуть, буквально на дюйм, но этого оказалось достаточно, чтобы оставшееся расстояние исчезло окончательно. Их лбы встретились, кончики носов соприкоснулись, а сердцебиение подстроилось медленно, но верно, как будто они давно нашли общий ритм и лишь в очередной раз вернулись к нему. Им больше не нужно было проверять почву под ногами. Они знали, где шагнуть дальше, где стоит остановиться, а где можно позволить себе потерять равновесие. Чанбин потянулся и коснулся губами переносицы Феликса в привычном, простом, почти домашнем жесте. Потом скользнул ниже и поцеловал дважды в щеку. Затем оставил тёплый след в уголке рта, задержавшись там чуть дольше. Ёнбок повернул голову навстречу. Поцелуй получился мягким, не глубоким и не жадным, но таким уверенным, где не нужно доказывать желание, ведь оно и так всегда было где-то между заботой и нежностью, густое и плотное, как воздух в этом закутке. Бин держал его бережно, но крепко, будто для себя окончательно решил, что отпускать больше не хочет. Пальцы Ликса же невесомо скользнули по чужой груди, задержались на солнечном сплетении, в том самом месте, от которого Со всегда чуть глубже вдыхал. Ли сразу почувствовал эту едва заметную реакцию, знакомую до дрожи, и легонько приулыбнулся в поцелуй. — Чего смеешься… — буркнул Бин, но не договорил. — Я просто рад, — шепнул Бок. — Я сейчас так счастлив. Чанбин коротко выдохнул, не удержав ответной улыбки, склонился ниже, оставляя теперь поцелуи на шее и ключицах, прекрасно зная, что тело Ёнбока отзовётся сразу, без шанса спрятать пробежавшие по коже мурашки. Их близость не была поспешной, не была тайком. Всё это ощущалось привычно и ново одновременно, потому что с каждым разом они узнавали друг друга лучше, потому что удовольствие не казалось чем-то постыдным и стало разговором, в котором оба толковали на одном понятном языке. Бок тихо выдохнул имя Бина, не вслух даже, а вскользь, между вдохами, но тот услышал и прижал его к себе ближе, сильнее и крепче, напоминая, что здесь не нужно держать лицо, здесь можно быть настоящим. Со мной ты можешь просто оставаться собой. Слова стали лишними, одежда — тоже. Времени было, к сожалению, до смешного мало, пространства и того меньше, но едва ли у них когда-либо прежде был выбор. Они брали то, что имели, а имели, к счастью, куда больше, чем удобства или условия, — друг друга, в первую очередь. Феликс аккуратно развернулся, стараясь не наступить Чанбину на ноги и не создать лишнего шума, который мог бы их выдать. Руки мужчины тут же его подхватили, придержали, направили, ладони легли на бока и медленно скользнули вверх, поддевая свободный край объемной рубашки. В тусклом полумраке открылся вид на хрупкую, изящную, тонкую линию талии. Бедра толкнулись навстречу друг другу почти рефлекторно, неосознанно, и крошечный, невзрачный полустон сорвался с губ Ли ровно в тот самый миг, когда горячий выдох Со пришёлся куда-то ему в затылок. Ёнбок дернул завязки на своих штанах коротким, неприметным движением, ухватился за пояс и лишь едва потянул вниз, дальше ткань соскользнула сама, не сопротивляясь. Он не услышал, но почувствовал, как Бин сделал то же, но чуть проще и быстрее — немного приспустил одежду так, чтобы она просто не мешала и не создавала лишнего трения. Тёплые пальцы разбойника коснулись нежной обнаженной кожи осторожно, почти воздушно, рисуя неведомый узор, от которого становилось щекотно и сладостно одновременно. Бок зажмурился, закусил губу и чуть привстал на носочках, не удержав реакции на это невесомое прикосновение, а после сбито вдохнул и судорожно, сдавленно выдохнул, когда ладонь Чанбина легла на ягодицу уже весомее, тяжелее и увереннее, чуть потянув ее вбок. В ложбинку увесисто легла налитая возбуждением плоть, методично мягко притираясь. Поясница Ли выгнулась сама собой, не по приказу, не из опыта, не из желания угодить или ускорить действо, а просто потому что тело узнало этот момент, признало эти руки, услышало рваный выдох возле уха. Почувствовало чужой вес, правильный, такой нужный, создающий то неподдельное ощущение принадлежности, от которого улетучивались любые сомнения. Ёнбок чуть повернул голову вбок так, чтобы горячие губы Чанбина вновь коснулись его щеки, и протянул руку назад. Пальцы сами нашли ткань чужой рубахи и сжали крепче, чем Ли собирался, но в этом не было требований или недовольства, лишь тихая, доверчивая, неизменная просьба. Сделай меня своим. Давление на пульсирующие мышцы планомерно усилилось по мере проникновения, а вместе с ним подкрались лёгкое жжение и полуприятное натяжение, отчасти болезненное, но необходимое. Феликс к нему давно привык и оставался терпелив, позволяя себе расслабиться ровно настолько, чтобы толчок стал плавным и беспрерывным. Было немного суховато поначалу, но с ним Чанбин всегда был возбужден настолько, что это даже пугало его самого. Хотя с таким невероятным созданием и не могло быть иначе. Желать его и желать быть с ним в таком ключе было так же естественно, как верить, что солнце встает на востоке и садится на западе. Ёнбок сам стал его солнцем. Глаза обоих бессильно закрылись, но не потому, что они не хотели смотреть, вовсе нет, а потому что так всё чувствовалось сильнее, острее и ярче. Каждое дуновение воздуха, каждый отклик тела, каждый тихий звук, который нельзя было спутать ни с чем другим. Бок подался назад размеренно, тягуче медленно, прощупывая собственный предел до удивления смело и стремительно. Просто доверился ощущениям, этому честному моменту, вверил себя в чужие руки полностью, без остатка, пока ягодицы не коснулись чужой разгоряченной кожи. — Ах, Бин… — сорвалось снова тихим всхлипом, словно из настырного желания напомнить самому себе, в чьих объятиях так бесповоротно рассыпался и не жалел о том. Со не ответил, но зарылся носом в волосы Ли, задержался там, будто запоминал его запах, его присутствие, его тепло, и только потом позволил себе новое плавное, выверенное движение с такой амплитудой, от которой сложно было удержаться на ногах. Ёнбок крупно вздрогнул, выгнулся дугой и шумно выдохнул ртом не стон, не обрывистый звук даже, а целый рывок. Колени ослабли, но Бин сразу подхватил его ладонью внизу живота так крепко и надёжно, что казалось, можно было отпустить себя насовсем, улечься щекой на собственное предплечье на какой-то полке стеллажа и тихонько поскуливать от переполняющих нутро ощущений, от спирающего дух удовольствия. Жар постепенно разливался всё ниже и ниже, проникал куда-то глубже, заставляя сердце биться чаще, а всякие мысли терять малейшие очертания. Чанбин задал ритм постепенно, не торопясь. Сначала дал привыкнуть, позволил боли притупиться и лишь после стал двигаться почти незаметно через смещение корпуса, едва уловимое давление ладоней, через медлительное, с оттяжкой в конце скольжение почти до упора. Толкался внутрь так, будто слушал не собственные ощущения, а дыхание Ёнбока, ловил каждый его сбившийся вдох, каждый рваный выдох, каждую паузу между ними. Ликс отвечал неосознанно. Тело само подстраивалось, искало ту самую точку, где обычно резко становилось слишком хорошо и слишком много всего сразу. Он давно перестал думать о том, как стоило держаться, куда деть руки, что будет дальше. Всё это казалось неважным. Остались только ощущения: жар чужого тела, тяжесть дыхания, уже такой родной запах, крепкий хват широких ладоней, неумолимое движение бедер навстречу и медленно нарастающее напряжение, от которого внутри всё сильнее сжималось спазмом и закручивалось в плотный узел. Чанбин был рядом всецело, но не нависал, не подчинял, не прогибал и не подминал под себя, а держал. Его чуткость ощущалась в каждом мгновении, в том, как он вовремя замедлялся, когда чувствовал дрожь, и как понемногу ускорялся, когда тело Ёнбока само просило большего. Это был не напор, не давление — внимание, что дороже любых признаний. Время стало расплываться. Между толчками исчезли границы понимания, где начало, где продолжение, где пауза. Ёмкость секунды растянулась так, что в ней помещались сразу и ожидание, и волна удовольствия, и то странное спокойствие, которое приходит, только когда больше не нужно контролировать себя. Ёнбок не знал, сколько всё это длилось. Он бросил затею считать свой пульс, перестал слышать храп матросов сверху, дыхание корабля, шёпот моря, даже собственные мысли. Осталось только стойкое ощущение, как всё внутри постепенно стягивалось в одну плотную, горячую, почти болезненную точку, готовую вот-вот взорваться, подобно пушечному залпу. Он вцепился пальцами в руку Чанбина на своем животе так сильно, как хватаются за что-то настоящее, чтобы не потеряться, не утонуть и найти дорогу обратно. Со понял всё сразу, постепенно замедлился практически до полной остановки, задержал их обоих на этом пике, позволив ему стать невыносимо правильным, таким нужным, неописуемо ярким, а потом совсем чуть-чуть изменил угол и толкнулся во всю длину до звучного шлепка. Этого хватило. Мир словно схлопнулся, но не ослепляющей вспышкой, не взрывом эмоций, а оглушающей тишиной, от которой заложило перепонки. Ёнбок выдохнул шумно, протяжно, содрогаясь так, будто вместе с воздухом из него ушло всё лишнее, плохое и гнетущее. Тело мгновенно ослабло, но Чанбин неизменно был рядом, по-прежнему держал его, не оставляя даже шанса повалиться ни вниз на пыльный пол, ни внутрь собственных ощущений. Они замерли без слов, без попыток отстраниться, без необходимости что-то добавлять или менять. Чанбин прижался взмокшим лбом к плечу Ёнбока и остался так, не двигаясь, не отпуская, позволяя этому ценному моменту закончиться самому, естественным образом, а Ликс вдруг поймал себя на том, что улыбался… едва-едва, уголками губ, но совершенно счастливо. Если бы кто-то прошёл мимо, он бы ничего не увидел и не услышал. Только две тени в тесноте, только сдержанное дыхание и молчание. Здесь не было спешки, не было никакой тайны. Они не скрывались от других, как и не прятались от самих себя. Существовало одно лишь ощущение, что всё происходило именно так, как должно, что близость — не единичный момент, а длительное, цикличное состояние. Что здесь, сейчас, в этом тёмном, тесном закутке, хотя бы на краткий миг обоим было позволено побыть не смелыми, не сильными, не удобными. Просто нужными.
