VII. One Day on Solid Ground
14 февраля 2026 г., 00:04
К закату они вернулись, как и обещали. Солнце уже почти касалось воды, распластав вдоль пристани длинные, гротескно вытянутые тени, и «Падший» стоял на своём месте непоколебимо, будто действительно терпеливо и преданно ждал своих людей. Город за спиной гудел уже приглушённо и устало после долгого дня, а воздух оставался тёплым и вязким, пахнущим солью, дымом и рыбой.
Хан свистнул громко, с тем самым переливом, который невозможно было перепутать ни с чьим другим. Из-за борта тут же показались две макушки.
Первым к краю неторопливо приблизился Хёнджин с таким видом, словно изначально знал, что именно его, если понадобится, будут ждать. Он опёрся рукой о дерево, слегка склонил голову набок и посмотрел вниз с нарочито скучающим выражением, хотя глаза его тут же быстро нашли среди вернувшихся Бана.
Следом рядом бодро вынырнул Феликс, щурясь от закатного света и улыбаясь так открыто широко, будто его только что позвали не просто сойти на берег ради знатной гулянки, а, как минимум, пригласили на личное ночное рандеву.
— Выходите, отпразднуем, — подмигнул им Джисон, обернувшись коротко через плечо, когда к кораблю уже подошли остальные.
Часть пиратов была заметно навеселе. Раскрасневшиеся, громкие, с бутылками в руках, они поднимались на галеон, хлопая друг друга по плечам, переругиваясь вполголоса и спотыкаясь о собственные ноги с той уверенностью, что море простит любую глупость. Их время на суше закончилось, день — тоже.
Ли, Бан и Со остались внизу.
Феликс пропустил крайнего матроса, а потом с готовностью рванул по трапу почти бегом, будто боялся, что праздник начнётся без него. На последней влажной доске нога его маленько соскользнула, но Чанбин рефлекторно поймал его раньше, чем тот успел испугаться. Подхватил за талию, удержал, а затем нарочно приподнял на миг в воздухе и звучно поставил обратно на пристань.
Ёнбок рассмеялся искренне звонко, совершенно не пытаясь скрыть восторг, и тут же вцепился в его рукав, прижимаясь ближе так естественно, словно именно там ему и полагалось быть.
Хёнджин спустился следом медленно, вальяжно, с той нарочитой небрежностью, за которой у него всегда пряталась настороженность. Бёдра качнулись чуть сильнее, чем требовалось для равновесия, серьга в ухе поймала блик заката, а волосы мягко скользнули по плечу назад, открыв тонкую линию шеи.
Чан не сводил с него глаз.
— Идём, — негромко бросил капитан Ли, хитро хмыкнув. — Старпом сегодня угощает.
Джисон хохотнул и первым развернулся обратно в сторону города, уже что-то напевая себе под нос. Минхо пошёл рядом с ним, чуть отставая, но не теряя бдительности — взгляд цепкий, походка расслабленная ровно настолько, чтобы никто не принял это за усталость.
Следом выдвинулись Чанбин и Ёнбок. Со держался спокойно, почти невозмутимо, но руку Феликса всё равно не отпустил, а вокруг посматривал внимательно, словно праздник праздником, а нож под рёбрами в портовом городе никто не отменял.
Чан же задержался на секунду. Он сделал шаг в сторону и демонстративно поднял руку, пропуская Хёнджина вперёд с галантной учтивостью, неуместно красивой для разбойника и явно намеренной, чтобы принять её за случайность. На губах у него появилась та самая лёгкая улыбка, редкая, почти незаметная, которую редко видел кто-то, кроме Хвана.
— Прошу, — шепнул Кристофер.
Джин взглянул на него искоса, незаметно прикусив щёку изнутри. В сверкающих глазах его промелькнуло что-то нечитаемое, осторожное, тут же спрятанное глубже, пока никто не успел разглядеть. Потом он всё же прошёл мимо, показательно громко усмехнувшись, словно хотел оставить за собой последнее слово хотя бы так.
В городе уже начали постепенно зажигать фонарные огни. Они шли вшестером, но не вместе, на допустимом расстоянии, как это бывает у людей, которые уже чувствуют друг друга и не нуждаются в плотном строю.
Порт гудел вечерней жизнью.
Узкие улочки наполнились разношёрстным, невнятным шумом: шаги, голоса, звон посуды, где-то смех, где-то ругань. Из окон тянуло свечным теплом и запахами: жареным мясом, какими-то пряностями, молоком и вином. Камни под ногами ещё оставались прогретыми после жаркого дня, и от этого казалось, будто земля сама подталкивала идти дальше.
Минхо с Джисоном неторопливо прогуливались впереди всех.
Капитан выглядел собранным и всё ещё предельно внимательным, будто город был картой, а он мысленно отмечал каждый поворот. Не следовало забывать о возможном преследовании и погоне, они слышали прежде громкие переговоры на центральной площади и видели, как подтянулись дополнительные группы патруля.
Хан же болтал без умолку, то замирая у витрин, то внезапно меняя направление, как ветер. Он даже сорвал с какой-то клумбы диковинный тёмный цветок, пахнущий чем-то горьким и сладким одновременно, и тут же, не раздумывая, сунул бутон себе за ухо.
— Ну, а что, — заявил он, поймав несколько насмешливых взглядов, и вздернул подбородок. — Мне ведь идёт!
Позади держались Чанбин и Ёнбок.
Их шаги совпадали почти идеально, не нарочно, но так естественно, будто тела сами давно договорились о ритме. Феликс то и дело замедлялся, увлечённо вытягивая шею, чтобы рассмотреть какую-нибудь мелочь: старую вывеску над лавкой, потемневшую от времени; резную узорчатую дверь; яркий отрез ткани, вывешенный на прилавке.
Чанбин каждый раз оказывался рядом раньше, чем Ёнбок успевал позвать его. Он не торопил, не одёргивал, не тянул за собой, только склонялся чуть ближе и с такой же серьёзной вовлечённостью изучал то, что приглянулось Веснушке.
В конце замыкали Джин и Крис. Они шли не рядом, держались по противоположным сторонам узкой мостовой, периодически посматривая друг на друга.
Хёнджин невесомо касался пальцами то облупившегося угла здания, то колючих веток кустарника, то холодных пиков копий, выставленных на продажу у оружейной лавки. Он пытался тронуть всё вскользь, словно не мог просто идти, когда внутри было чересчур много нерастраченного волнения.
Кристофер, напротив, держал руки крепко сцепленными за спиной. Осанка его оставалась безупречно прямой, шаг ровным, а взгляд внешне спокойным, но стоило Хвану только чуть замедлиться, как внимание Бана неизменно обращалось к нему. Связь между ними была слишком заметна, чтобы её отрицать, и слишком хрупка, чтобы выставлять напоказ.
Они заглянули в пару лавок, где хозяева уже собирались закрываться, но всё ещё были готовы торговаться. Хан успел выпросить у хозяйки пригоршню засахаренных орехов «за красивую улыбку». Минхо купил что-то нужное и не объяснил, что именно, тут же спрятав. Феликс долго рассматривал стеклянные бутылочки с ароматическими маслами, пока Чанбин терпеливо ждал и изредка чихал от первой же пробы.
После так же вшестером нагрянули в кабак. Он встретил их привычным балаганом, дымом жаровни и запахами хмеля, табака и взмокших тел. Они ввалились внутрь почти разом, заполнив небольшое пространство собой не громко, но ощутимо. Пираты всегда умели не привлекать лишнего внимания и одновременно притягивать все взгляды.
Устроились не за одним длинным столом, как села бы обычная шумная компания, а разошлись по соседним бочкам парами, выбирая места так, чтобы каждый угол зала оставался под присмотром. Никто не говорил об этом вслух, не указывал, куда садиться, но все сами знали, как надо: спиной к стене, взглядом к двери, плечом к тому, кому доверяешь. Так было проще, спокойнее и даже, странным образом, почти уединённо.
Минхо лишь раз окинул всех быстрым взглядом, пересчитав по старой капитанской привычке, от которой уже не избавиться. Убедившись, что все на месте, опустился напротив Джисона и сел так, чтобы поясница коснулась спины Хвана.
— Вы как? — негромко спросил он через плечо, обращаясь и к нему, и к Ёнбоку, устроившемуся чуть правее.
Хёнджин огляделся. Взгляд его скользнул по залу равнодушно, без явного напряжения или особого интереса, но цепко, чтобы принять это за рассеянность. Он сразу заметил местных служителей удовольствия: двух женщин в пёстрых, нарочито открытых платьях и совсем молодого паренька с подведёнными глазами, мягкими губами и робкой, выученной улыбкой.
— Непривычно, — хмыкнул Джин, чуть поёжился и отвёл взгляд. — Но терпимо.
За соседней бочкой Чанбин тут же нахмурился и подался ближе, всматриваясь уже не в зал, а в лицо Ёнбока.
— Мы можем пойти в другое место, — предложил он сразу, без раздумий.
Феликс накрыл его ладонь своей лёгким, уверенным жестом, зная, как именно успокоить мужчину.
— Не нужно, — мягко улыбнулся он. — Мы всегда гадали, каково это…
Он запнулся, подбирая слова, и на мгновение опустил глаза на их соединённые руки.
— Побыть обычным гостем, — договорил Ёнбок тише. — Не тем, кто должен забрать всё до последнего медяка, пока его самого не обобрали.
В его голосе не было ни горечи, ни стыда, ни просьбы о жалости, только простое, почти детское любопытство к жизни, которую другие люди считали настолько обыденной, что даже не замечали её.
Хёнджин задумчиво кивнул, подтверждая сказанное, и тогда заметил, как Кристофер, сидевший напротив, не глядя, подтолкнул к нему свою пинту пенного. Просто сдвинул кружку по дереву без вопроса, без пояснений, будто заранее знал, что Хван поймёт правильно.
Джин хмыкнул, кружку всё же подхватил обеими руками и сделал несколько крупных глотков. Пиво оказалось холодным, горьким и терпким, но удивительно вкусным. Самым вкусным в его жизни.
Они заказали горячее: мясо, тушёное с травами, свежий хлеб с хрустящей коркой, густую похлёбку, от которой сразу становилось тепло где-то под рёбрами. Потом ещё выпивки. Затем ещё. Разговоры постепенно расползлись, стали ленивыми, обрывистыми, почти ненужными, пока в какой-то момент не стихли вовсе.
Молчание не было неловким. В нём можно было выдохнуть и расслабиться, сидя рядом — спина к спине, плечом к плечу, коленом почти касаясь чужого колена, — и позволить шуму таверны облепить вокруг плотным, тёплым коконом.
Смех за соседним столом, звон кружек, скрип половиц, чьи-то шаги, грубая песня у стойки, запах пыли, дыма, пролитого эля и мяса — всё это вдруг стало фоном.
На короткий миг, редкий и почти бесценный, они были не беглецами, не пиратами, не добычей и не угрозой для чужого спокойствия. Просто людьми.
Все шестеро вышли сразу, как только доели и допили, не желая задерживаться дольше необходимого. Пьяный гул в таверне набухал, переливаясь через край допустимого, и происходящее в общем зале постепенно скатывалось из шумного веселья в откровенную, непотребную мерзость.
Воздух там загустел настолько, что даже Хан, обычно способный находить удовольствие в любом хаосе, первым потянулся к двери.
Прохладная улица встретила их почти ласково, обманчиво спокойно. Хёнджин глубоко вдохнул полной грудью, прикрыл глаза всего на миг, позволяя холоду коснуться разгорячённого лица, и именно тогда из-за угла вышел патруль.
Красные, безупречно вычищенные мундиры, тяжёлые шпаги наготове, наглаженные воротники и эти идиотские парики, от одного вида которых любому порядочному пирату хотелось совершить преступление просто из чувства эстетической справедливости.
Командир остановился, впился в них взглядом и тут же выпрямился так резко, будто лично поймал удачу за глотку.
— Вон те! — рявкнул он, ткнув пальцем в их сторону с такой уверенностью, словно шестерых людей можно было признать виновными уже за то, что они выглядели недостаточно прилично. — Поймать живо! Допросить!
— Дьявол бы вас побрал, — прошипел Минхо.
В следующую секунду он с такой силой пихнул Чана и Хана в спины, что оба едва не влетели друг в друга.
— ЧЕГО ВСТАЛИ?! БЕЖИМ!
Повторять не пришлось. Феликс успел только удивлённо ойкнуть, но Чанбин и Хёнджин уже дёрнули его за руки раньше, чем тот успел понять, куда ставить ноги.
Улица, ещё мгновение назад пустая и сонная, взорвалась звуками. Топот ударил по мостовой, монеты зазвенели в карманах, где-то вскрикнула женщина, кто-то испуганно отпрянул к стене, а патруль позади поднимал такой шум, будто за ними гналась не горстка солдат, а целая проклятая армия.
Пираты неслись, не разбирая дороги. Корзины летели в стороны, тюки переворачивались, гужевые повозки опасно раскачивались на колёсах, лошади ржали и шарахались, дёргая упряжь, а бочки, сбитые чьим-то плечом, катились вниз по склону, грохоча. Кто-то то и дело попадался им под ноги, кого-то отталкивали без извинений, кто-то успевал осыпать их проклятиями уже вслед.
— Направо! — крикнул Бан.
Солдаты бежали следом злые, совсем ещё зелёные, неуклюжие. Шпаги били их по бёдрам, неуместные каблуки скользили по камню, укороченные штаны и белоснежные гольфы цеплялись за всё подряд, стремительно покрываясь грязью.
Вид у них был настолько нелепый, что Джисон первым не выдержал и расхохотался во весь голос, когда один из преследователей поскользнулся и растянулся в луже, с громким, почти торжественным шлепком встретившись лицом с грязью.
Хёнджин подхватил следом, и смех вырвался у него резко, хрипло, почти безумно, будто всё напряжение наконец нашло лазейку и выплеснулось наружу. Ёнбок засмеялся звонко и удивлённо, когда Чан на бегу смачно шлёпнул ближайшего коня по крупу, и тот, ошалев, взвился на дыбы, заржал и рванул поперёк улицы, перегородив солдатам путь вместе с телегой, кучей мешков и громко ругающимся возницей.
Через несколько минут улыбались и посмеивались себе под нос уже все шестеро. А потом в воздухе засвистели пули. Одна ударила в стену совсем рядом, разбив камень в белую крошку. Вторая проскочила выше, над головами, и где-то позади раздался звон битого окна.
Минхо пригнулся резко, почти инстинктивно, и уже без всякого смеха скомандовал коротко и чётко:
— Разделяемся!
Они с Ханом, не сговариваясь, юркнули за ближайший поворот и мгновенно исчезли в плотной тени переулка.
— Увидимся позже! — крикнул Ликс на прощание весело, и они с Бином, не разжимая рук, рванули в противоположную сторону, лавируя между испуганными прохожими.
— Сюда! — бросил Бан громче.
Хван даже не задумался, рванул за ним сразу, слепо доверившись, хотя закоулок впереди упирался в тупик. Кристофер добежал первым, развернулся, крепко сцепил руки и подставил их без единой лишней команды. Хёнджин наступил в его ладони, оттолкнулся и перелетел через невысокую ограду так, будто всю жизнь только этим и занимался. Приземлился на ноги, слегка покачнулся, но тут же выпрямился.
Крис перемахнул следом.
По другую сторону город звучал иначе, глуше, изолированнее, с отголосками погони, но без прямой угрозы. Они замерли в тени, прижавшись к прохладной стене, чтобы перевести дыхание. Сердце у обоих колотилось так бешено, словно собиралось пробить рёбра и вырваться наружу. Воздуха не хватало, губы пересохли, в висках стучала кровь, и всё тело ещё полнилось адреналином.
Хёнджин чуть повернул голову и медленно поднял взгляд на Бана. В глазах горел пьяный блеск, грудь ходила неровно, а на устах, вопреки всему, появилась опасная улыбка.
— Так вот какие они, — томно шепнул он, глядя из-под пушистых ресниц, — свидания с разбойниками.
Кристофер широко улыбнулся в ответ и откинулся затылком к стене, всё ещё тяжело дыша.
Где-то вдали снова раздался раздражённый крик командира патруля, но здесь, в тени между домами, было уже не до этого. Мир сузился до прохладного камня за спиной, чужого прерывистого выдоха рядом и этого красноречивого взгляда, от которого невозможно было отвернуться.
Ли и Хан сами не заметили, как город начал уходить из-под ног. Сначала вдруг оборвались улицы, закончилась каменная кладка дорог, и грязь стала липнуть к подошвам, утяжеляя шаги. Потом последовали какие-то ветхие лестницы, кривые проходы между домами, где окна гасли одно за другим. После показались пустыри на окраине, низкие заборы, скрипучие ворота, появился узнаваемый запах курятников и коровьих пастбищ, который становился всё сильнее, чем ближе они поднимались к ветреному возвышению.
Минхо шёл молча не потому, что был зол, просто прислушивался, отмечая, как стихает топот позади, как глохнут крики, как за спиной растворяется шумиха, и остаётся только ровный, настойчивый стук крови в ушах.
Хан же рядом не умолкал, комментировал, смеялся, ругался и снова смеялся, как будто погони для него были разновидностью забавы. Но и он, когда они наконец вынырнули на верхушку холма, замолк на полуслове, будто впервые увидел подобный захватывающий вид.
Они остановились.
Внизу лежала пристань — россыпь огней, шевеление теней, блеск воды между корпусами кораблей. Мачты торчали, как тёмные иглы, и где-то там, чуть в стороне, можно было различить силуэт галеона, знакомый до боли. «Падший» стоял у причала почти неправдоподобно спокойно, и от одной мысли, что он там, ждёт, что он — точка опоры в этом хаосе, Минхо стало легче.
— Ну что же… — выдохнул Хан, но не договорил. Мы пока живы.
Они опустились прямо на землю. Трава была влажной, колючей, под ладонями чувствовались мелкие камни. Оба пахли дорогой: потом, дымом, пивом, незнакомыми улицами, металлом в карманах. Это был смешанный запах свободы, который в портах всегда отдавал опасностью, как будто можно вдохнуть слишком глубоко и подавиться.
Хан раскинул ноги широко, устроился нагло, удобно, будто это была его личная смотровая площадка. Порывшись в жилете, нашел пару орешков ещё с рынка и, как ни в чём не бывало, сунул в рот.
Минхо достал портсигар. Движения его были такие неторопливые, от которых чужие шаткие нервы обычно сразу сдавали. Он скрутил табак аккуратно, поджёг, затянулся и выпустил дым вверх, в ночное небо, где он тут же распался и исчез, словно ветер продолжал жадно глотать их следы.
Лунный свет подсвечивал профиль капитана, делая в этот раз строгие черты мягче, не добрее, но человечнее. В такие моменты Минхо выглядел так, будто он на самом деле не воевал с миром, а вёл долгий, неустанный спор на равных.
Хан покосился на него быстро, почти украдкой, и тут же отвернулся обратно к огням, словно смотреть долго было тоже своего рода опасностью. Ли сделал ещё одну затяжку и только потом, решив что-то внутри себя, вскинул руку к нему без предупреждения, без «иди сюда».
Он притянул Джисона к себе и прижал спиной к груди крепко и плотно, как подтягивают к борту канат, чтобы тот не болтался на ветру. В этом жесте не было грубости или показной нежности, только простая, практичная забота. К полуночи заметно посвежело, а они взмокли после бега, и теперь влажная ткань липла к коже. У Хана на висках всё ещё блестела влага, дыхание выравнивалось медленно, рывками, он то и дело ёрзал или вздрагивал от ветра, и Минхо чувствовал это всем телом.
Джисон сначала напрягся на секунду, но потом выдохнул, расслабился и откинулся затылком на плечо капитана так, словно его наконец уложили в единственно правильное положение. Эта простая поза внезапно стала слишком интимной для двух людей, которые так долго прятались за выдуманными рамками, шутками, приказами и удобной дистанцией.
— Давно так не веселился, — выдохнул Джисон с улыбкой, глядя вниз на город, где ещё могли искать «вон тех оборванцев».
— Думал, для вас это плёвое дело, — тихо хмыкнул Минхо.
Хан чуть повернул голову, желая увидеть его лицо, но остановился на полпути и ответил честно, как будто темнота давала на это право.
— Поначалу так и было, — легонько кивнул он. — Но мы наловчились, и нас потом не арестовывали. Ну… два раза всего, и то мы быстро сбежали.
Джисон помолчал, и улыбка, ещё недавно живая и дерзкая, постепенно сошла с губ.
— А если ловили на месте…
Минхо не перебивал, только лениво курил и выдыхал дым чуть в сторону, отворачиваясь, чтобы тот не шёл юнге в лицо. Его ладонь всё ещё лежала у Хана на груди, и большой палец едва заметно, почти неосознанно поглаживал по одежде в такт чужому дыханию.
— …то мы делали то, что нужно, — закончил Джисон тихо, и в тоне его впервые за вечер не было смешка.
Минхо спросил просто, практически без интонации, но от этой прямоты слова прозвучали холоднее:
— Убивали?
Хан кивнул, опустил взгляд на порт внизу и на мгновение будто стал старше. Не взрослее по годам, а мудрее по прожитому опыту.
— Либо ты, либо тебя.
Ли тоже коротко кивнул, словно слышал эту фразу тысячу раз и столько же раз сам жил по ней.
— Верно.
Они замолчали. Тишина не была пустой, в ней шевелились отголоски всего случившегося за день: и кража в особняке, и смех в таверне, и побег от патруля, и короткая вспышка страха в глазах Ёнбока, когда улица вдруг стала опасной ловушкой. В этой паузе было то, о чём не говорят попусту вслух, потому что если скажешь, оно станет слишком реальным, слишком тяжёлым бременем, чтобы потом нести его с собой.
Так и сидели.
Капитан в своём черном камзоле, расстёгнутом после бега, с малость засученными рукавами, открывающими предплечья, на которых белели старые неровные шрамы. Табак в его самокрутке пах терпко и горько, смешиваясь с солью, потом и чем-то железным — тем самым неуловимым запахом, который навсегда въедался в тех, кто часто смотрел смерти в лицо.
Юнга рядом с ним выглядел легче, живее, ещё без гнетущего отпечатка моря. Светлая лёгкая рубаха сбилась на бок, жилет был расстёгнут, на ключицах темнели следы загара, а на шее висели разношерстные подвесы, пережившие, возможно, больше, чем сам владелец. Волосы растрепались, пряди налипли ко лбу, и Джисон время от времени дёргал головой, будто ему всё ещё было жарко или просто хотелось хоть немного подвигаться.
Он первым нарушил молчание, но не очередной болтовнёй, а темой осторожной и значимой, к какой подходят не сразу.
— Ты не испугался, среагировал быстро, — заметил Хан. — Сколько же дерьма ты тоже повидал за жизнь.
Ли усмехнулся краешком губ.
— Я испугался ровно настолько, чтобы не наделать глупостей.
— Врёшь, — тихо фыркнул Джисон. — Ты из тех, кто в панике становится только собраннее.
— Ты это уже проверил? — Минхо лениво, почти игриво приподнял бровь.
— Я вообще многое успел узнать о тебе от команды, кэп, — Хан сделал вид, что говорил гордо, но тут же улыбнулся и добавил уже шёпотом. — Но на деле… сегодня увидел, как ты боялся уже за нас с парнями.
Вот это стало точным ударом и не в сердце, глубже — в ту часть души, которую годами держали под замком из самодисциплины, жёстких приказов и привычки отвечать не только за себя.
Минхо не ответил. Его пальцы, что держали дотлевший окурок, на секунду замерли, пока он решал, отмахнуться или быть честным. Впервые за долгое время в нём победило второе.
— Я не должен, — сказал он тихо, поразмыслив. — Нет смысла привязываться к тем, кто со мной временно.
Хан устроился удобнее, будто именно эту фразу и ждал. Его плечи расслабились, затылок сильнее прижался к груди капитана, улыбка стала мягче.
— А если не временно? — спросил он спокойно. — Если навсегда?
— Я верю фактам, — сухо отрезал Минхо и притянул его к себе, как будто это было доказательством обратного. Жест выдал больше, чем слова. — А не строю воздушных замков.
Джисон рассмеялся негромко, но без привычной дерзости.
— Странный ты, Ли Минхо.
— Это говорит мне человек, который носил цветок за ухом до погони от солдат.
— Это было красиво, — невозмутимо парировал Джисон. — А солдаты… — он наклонился чуть вперёд, бегло осмотрев себя, и вдруг воскликнул. — Они вообще видели себя со стороны?! Эти колготы должны быть запрещены законом. И я даже знать не хочу, как их бубенцы там вообще себя чувствуют.
Минхо не удержался. Сначала только фыркнул, потом коротко качнул головой, а через секунду всё-таки рассмеялся негромко, хрипловато, словно давно разучился делать это свободно.
Хан улыбнулся шире, почувствовав, что лёд треснул, и именно поэтому рискнул зайти дальше, но не с новой шуткой, а вопросом, который весь вечер крутился у него в голове.
— Скажи… — начал он, помолчал немного, подбирая слова, и только потом продолжил. — Ты бы хотел, чтобы… они остались? Бин с Чаном. Веснушка с принцем. Твоя команда, мои друзья, наши случайные попутчики.
Ли так долго молчал, что Хан уже почти пожалел, что вообще заговорил, но давить не стал, лишь тихо добавил:
— Я ведь говорил тебе, что не уйду, и я не лгал. Для меня это уже решённый вопрос. Просто… — он запнулся и нервно провёл языком по пересохшим губам. — Я не знаю, что происходит у тебя в голове. Может, ты до сих пор считаешь нас ошибкой.
Ещё одна короткая пауза.
— Даже меня.
Минхо шумно втянул воздух через нос и устало выдохнул ртом.
— Ошибка — это когда человек нагло берётся за дело, которого не понимает. Когда лезет принимать решения, не учитывая обстоятельства и не представляя, чем они обернутся, — произнёс он наконец, не отрывая взгляда от ночного города. — А вы… учитесь слишком быстро.
Он осёкся, словно признание оказалось тяжелее, чем ожидалось, и усмехнулся безрадостно.
— И когда я разрешил вам остаться, прекрасно понимал, что последствия будут, просто не знал, какие именно.
Хан улыбнулся легонько, робко, почти неуверенно, будто боялся спугнуть этот разговор.
— То есть…?
— То есть мне всё сложнее находить причины, почему это было плохой идеей, — сухо отрезал Минхо нарочито привычным капитанским тоном, словно специально прятался за ним. Но следующая фраза всё равно прозвучала тише и честнее. — Тяжело искать промахи, которых нет. И отрицать очевидное я не собираюсь…
Он запнулся на мгновение.
— С вами корабль словно ожил.
Джисон медленно повернул голову и чуть приподнял, пытаясь поймать его взгляд.
— Значит, не жалеешь? — спросил он очень тихо, на выдохе. — Что тогда выбрал меня?
Минхо ответил усталой, немного ломкой улыбкой того, кто сам не знал правды.
— Не уверен, что вообще я тогда что-то выбирал, — он опустил глаза. — В тот вечер впервые за долгое время мне показалось, что я перестал держать жизнь за горло.
Слова дались трудно.
— Будто кто-то другой уже всё решил за меня, — он негромко хмыкнул. — Наверное… судьба.
Джисон ещё несколько секунд молчал, а потом совершенно серьёзно произнёс вовсе не то, что ожидалось:
— Поэтично.
Минхо хотел ответить чем-нибудь колким, съязвить поострее, но почему-то не смог. Вместо этого он лишь уткнулся носом в растрёпанную макушку Джисона и медленно вдохнул. Паренёк пах чем-то удивительно живым, домашним, к чему пират успел незаметно для самого себя привыкнуть.
Его ладонь скользнула выше, нащупала край чужого воротника и ненадолго задержалась там, где под невидимой бронёй билось тепло. Кончики пальцев, скользнувшие под ткань, были холодными, но Хан даже не вздрогнул.
Они снова замолчали. Где-то вдалеке залаяла собака, глухо скрипнула старая дверь, сверкнула искра факела и тут же погасла. Город продолжал жить своей жизнью, а они сидели над ним, как над картой, на которой пока ещё не было отмечено самое главное — красный крестик с местоположением сокровищ.
Хан вдруг сказал почти рассеянно, не в тему, но в этом крылось слишком много смысла.
— Знаешь, что вспомнил?
— Мм?
— Когда мы переспали, — хмыкнул Джисон и улыбнулся, но продолжил уже тише, вкрадчивее. — Ты сказал… давай будем вместе без ролей, без масок, без завышенных ожиданий, глупой ревности и попыток выяснить, кто «главнее».
Минхо промолчал, только ощутимо, почти до боли прикусил губу изнутри. Конечно, он помнил.
Хан продолжил.
— Я не знаю, что будет завтра, через неделю, на Тортуге, после нее. Будем ли мы вообще живы к тому моменту… Но я знаю одно наверняка. Я не хочу снова остаться без… — он замедлился, и конец фразы вышел нехотя, будто произнести Джисон хотел совсем иное, — цели.
Капитан медленно выдохнул.
— Твоя цель — объявить всему миру об отношениях со мной? — спросил он без издевки, смешка или иронии.
— Не объявить, дурак, — шикнул Джисон, дернув уголком губ. — Быть с тобой.
В этом даже не крылось никакой романтики. Это была простая, обыкновенная, но искренняя правда.
Минхо на секунду закрыл глаза, словно это оказалось чересчур для него, вот так прямо, в лоб, без защиты. А потом всё же ответил едва слышно, боязливо, совсем не по-капитански:
— Ты уже мой, забыл?
Хан замер, не шевелясь, только дыхание его стало осторожнее, будто любое движение могло разрушить этот важный момент.
— Правда? — спросил он шёпотом. — Ты действительно так считаешь?
Минхо не ответил словами, просто повернул его лицо к себе, наклонился и, обвив рукой крепче за шею, прижал к своей груди достаточно тесно, чтобы любым сомнениям не осталось места. А после припал к его губам поцелуем.
Всего лишь двое мужчин на холме над портом… Один с властью и грузом ответственности на плечах, другой с юношеской дерзостью, за которой пряталась неподъемная усталость и желание быть нужным.
Луна висела над ними как немой свидетель, а «Падший» вдалеке тоскливо покачивался, скучая и зазывая обоих обратно. Только когда в городе начали редеть огни и ночной ветер стал ещё холоднее, Минхо наконец заговорил снова, уже проще и легче, как будто лишние оковы ныне были сброшены.
— Мы вернемся к этому разговору позже.
Хан улыбнулся, взглянув на него.
— Готовься сдвинуть свой зад и уступить мне половину койки.
Капитан посмотрел на него сверху вниз: на растрепанные волосы, прилипший к лицу загар, изгиб очаровательной улыбки и неподдельные искры в глазах.
— Совсем юнги оборзели, — демонстративно усмехнулся он и сжал пальцами щеки Джисона. — Как будто у тебя будет время на сон!
Оба тихо рассмеялись, как люди, которые договорились. Те, что остались рядом до самого рассвета, впервые подступившись к тому, что стоило обсудить ещё на том берегу.
***
Со и Ли ушли настолько далеко от пристани, что огни города остались позади размытым, дрожащим отражением на воде. Здесь пляж казался необжитым, пустым, вытянутым, будто сам океан хотел дать им больше пространства. Песок под ногами был плотным и прохладным, влажным от недавнего прилива, а пенные волны накатывали тяжело и шумно. Шли молча. Пальцы их переплелись сами собой, без вопроса и подтверждения. Маленькая, тёплая и лёгкая ладонь Ёнбока лежала в широкой ладони Чанбина, чуть шершавой, с мозолями от непростой работы. Со шагал чуть впереди, подстраивая шаг так, чтобы не тянуть и не замедлять Ли, из привычки защищать и вести, даже когда в этом не было особой нужды. В какой-то момент Бок тихо хмыкнул и, кивнув на воду, предложил: — Давай сапоги снимем. Всегда хотел сделать нечто подобное. Они остановились и сели прямо на песок, не заботясь о том, что одежда намокнет. Чанбин первым стянул свою обувь, отставив в сторону, потом аккуратно помог Ёнбоку, не торопясь, будто это был целый ритуал. Когда Веснушка встал и решительно подбежал к морю, холод тут же коснулся щиколоток, и он невольно крупно вздрогнул, но тут же улыбнулся почти по-детски. — Уххх, как бодрит, — хохотнул он, обернувшись на разбойника. — Глазом моргнуть не успеешь, как замёрзнешь, — буркнул Со, но в голосе не было строгости. Он все равно позволил парню сделать задуманное. Они пошли вдоль кромки воды, оставляя за собой цепочку следов, которую волны тут же безжалостно стирали. Ветер трепал волосы, солёные брызги оседали на коже, и в этом всём было что-то удивительно настоящее, будто мир на миг стал проще, без кораблей, погонь и опасностей. Когда усталость всё-таки догнала тело, они снова сели, но теперь ближе к дюнам. Чанбин опёрся руками сзади, вытянув ноги, а Ёнбок устроился рядом, почти вплотную, опустив голову ему на плечо. Некоторое время они просто смотрели на тёмную линию горизонта, а потом Ли повернулся медленно, желая проверить, не спугнёт ли момент, и поцеловал Со. Поцелуй вышел неторопливым, тягучим и вязким, как тёплый воск. Губы искали друг друга лениво, с остановками, с выдохами между касаниями. Чанбин отвечал без нажима, нашел опору рукой возле бедра Ёнбока, а другой потянулся и невесомо огладил его щеку, по пути заправив прядь волос за ухо. Когда они всё же отстранились, дыхание малость сбилось от спокойного, ровного тепла, разлившегося где-то под рёбрами. Они легли на песок прямо там же, рядом, не размыкая рук, и взглянули вверх. Небо здесь было усыпанно звёздами так плотно, будто их разбросали щедрой рукой. Феликс приподнялся на локте и прищурился, всматриваясь. — Вон то созвездие, — сказал он тихо, мотнув головой, — у нас называли Морским Путником. По легенде, это душа смотрителя маяка, который погиб в море, но так и не захотел уйти. Он остался, чтобы освещать путь тем, кто заблудился. — Ужас какой, — проворчал Чанбин, нахмурившись. — Все легенды такие? — Не знаю, — улыбнулся Бок. — Я поспрашиваю у стариков на корабле. Они посмеялись негромко, чтобы не нарушить покой ночи. Спустя двадцать минут Феликс вдруг сел, подтянув подмёрзшие колени к груди, и стал стряхивать песок с ног. Чанбин тут же поднялся следом и без слов присел перед ним на корточки, чтобы помочь. Со делал всё тщательно, почти скрупулёзно: щекотал стопы, смахивал песчинки с пальцев и с пяток, нежно проводил ладонью по коже, проверяя, не холодно ли. Потом пододвинул сапоги и помог надеть их, придерживая, а затем подтянул ремешки так, чтобы было удобно. Ёнбок смотрел на него открыто, без попытки спрятать лёгкое смущение, с той самой улыбкой, в которой не было ни капли сомнения. Он сделал правильный выбор, самый верный в своей жизни. — Все мои мысли только о тебе, — произнес он тихо, но отчётливо. — Все переживания, надежды и мечты. Чанбин сначала замер, затем поднял медленно взгляд, всё ещё сидя перед ним, и на секунду растерялся. Так редко его заставали врасплох. — Думаю, — продолжил Ёнбок, на самом деле покраснев ещё сильнее, но смело взглянув в глаза напротив, — я беспамятно влюблён в тебя с самого первого дня. Волна шумно разбилась о берег. — Не думал, что услышу когда-нибудь подобное в свой адрес, — выдохнул Со и потянулся по привычке почесать затылок. Веснушка легонько шлёпнул его по плечу без какой-либо напускной обиды или неловкого смешка, будто сказал таким образом «какой же ты дурачок». Он не ждал ответа, правда. Ему было достаточно того, что он признался сам. Но когда Ли всё же поднялся на ноги, Со вдруг обнял его так крепко, что Бок даже выдохнул разом от неожиданности. Сильные руки сомкнулись вокруг него, прижали намертво к груди, словно Бин боялся, что тот исчезнет, стоит лишь ослабить хватку. — Я тоже, солнце, — прошептал разбойник почти неслышно. — Спасибо тебе. Ёнбок закрыл глаза и широко улыбнулся. Ресницы дрогнули — от ветра или от подступивших слёз, уже было не важно. Они остались стоять так, без счета времени, без лишних слов, под шум прибоя, под холодным, честным светом звёзд. Как люди, которые нашли друг друга там, где другие даже не искали.***
Заброшенное здание на окраине встретило их пробирающим до костей сквозняком. Ветер гулял по пустому залу, терялся под сводами высоченного купола, цеплялся за остатки лепнины, трепал обрывки тканей, когда-то бывших знаменами. Камень под ногами был холодным, покрытым пылью и мелкими осколками: здесь когда-то молились, шептали, клялись и, судя по следам, умирали тоже. Хёнджин вошел внутрь первым. Подошвы высоких сапог глухо ступали по плитам, осторожные шаги отдавались эхом, штаны плотно облегали бедра, а тёмный кафтан с замысловатым узором сидел на нем, как вторая кожа — слишком дорогой для путника, слишком красивый для беглеца. Распущенные волосы рваными прядями падали на плечи, цеплялись за ворот. Глаза были подведены черным из старой привычки. Чан держался позади. Рубаха его была, как всегда, расстегнута, кожа под ней пылала после бега, на ключицах поблёскивала влага. Кольца переливались полированным серебром на пальцах, кожаные браслеты изредка поскрипывали при движении рук. Тяжёлый плащ казался накинутым на плечи небрежно, словно мог в любой момент быть сброшен. Разбойник не смотрел на стены, на следы былого роскошного убранства, на позолоту разбитого канделябра, распластанного на полу. Он не отводил взгляда от своего спутника. — Вряд ли бы меня пустили в подобное место, будь оно действующим, — хмыкнул Хван, остановившись задумчиво посреди зала. Он впервые был в храме, пусть даже разгромленном и забытом. Голос звучал лениво, чуть устало и хрипло после холодного воздуха, но в нем чувствовалась насмешка над святостью, над правилами, над всем, что когда-то пыталось его отвергнуть. Чан молчал настолько долго, что горло едва не подвело его, когда он всё же заговорил. — Зачастую самые святые места прокляты. Он перевел взгляд на треснувший алтарь, на осыпавшиеся символы. — Самые светлые запятнаны. Его руки сжались в кулаки. — А те, что укрыты мраком… скрывают куда больше праведной чистоты. Хёнджин медленно обернулся и посмотрел на мужчину прямо, так внимательно, словно пытался разглядеть не лицо, а то, что скрывалось за ним. В этот миг он отчетливо понял, что Бану не было никакого дела до того, сколько грязи нес за пазухой Хван, как и до того, кем его называли раньше. — Значит, мне здесь самое место, — сказал он и усмехнулся краешком губ. — Исповедь. Так это называется? Кристофер хмыкнул, но ничего не сказал. Он не считал, что Джин должен был когда-либо делать подобное. Лестница на второй этаж держалась чудом, и они поднялись по ней осторожно, но без лишних раздумий о риске. Наверху оказалось чуть светлее; огромное разбитое, некогда витражное окно пропускало лунный свет, расчерчивая пол блёклыми, выцветшими пятнами. Сохранилась лишь часть фигур: ангелы, святые, буквы, уже почти стёртые временем и чьей-то яростью. Хёнджин подошёл ближе, провёл пальцами по раме, будто так смог бы увидеть обрывок прошлого великолепия этого места. Чан остановился в нескольких шагах позади. Он не спешил, слушал, как на улице завывал ветер, как срывались вздохи с чужих губ. Видел, как изящная фигура подсвечивалась в расколотом проёме, как переливались узоры кафтана, как волосы покачивались от сквозняка. Чувствовал, как в собственной груди всё сильнее ворошилось что-то тяжёлое, настырное и болезненное. — Поехали со мной, — произнес Бан хриплым шепотом. Прозвучало ровно, но в тоне таилось слишком много страхов, слишком много надежд. — Куда угодно… В Англию. На большую землю. На другой конец света. Рука Хёнджина замерла в воздухе, палец едва коснулся острого края стекла. Когда он всё же обернулся, взгляд его казался грустным, но улыбка оставалась нарочито спокойной, выверенной. Джин заметил, что Крис стоял, опёршись бедром на хлипкую ограду второго этажа, прямо возле пустоты, над пропастью, как в первую их встречу, но теперь наоборот. Привычная чёрная повязка всё ещё была на нём, будто часть аскезы или тайного обета, а не упрямого образа. Хван не торопился подходить ближе. Он лишь развернулся корпусом, замер напротив, на расстоянии в несколько шагов, и посмотрел так, словно хотел запомнить каждую деталь, отпечатать на подкорке сознания. Взгляд скользнул по чужой уверенной позе, по широким плечам, по открытой линии шеи. Задержался на глазах, таких глубоких и беспокойных, как море в шторм. Мимолетная мысль пришла в голову и вдруг тут же обратилась решением. Хёнджин сделал шаг, затем ещё один, ещё. Кристофер не шевельнулся, не отстранился, даже не моргнул, только слегка, почти незаметно напрягся по привычке, как в ожидании удара. Их лица оказались слишком близко. Джин неторопливо поднял руку и осознанно, намеренно коснулся ладонью чужой повязки, а после снял её одним плавным движением, бескомпромиссно, почти торжественно. Чан позволил ему сделать это, не дернулся, не выдохнул громче, лишь зрачки его расширились, а взгляд стал ещё внимательнее, острее, будто теперь он видел больше. Ткань отлетела в сторону, взметнулась в воздухе и осела вниз где-то за спиной Бана, растворившись в темноте первого этажа. Пальцы Хвана тут же зарылись в чуть вьющиеся волосы глубоко и стремительно, без малейшего намека на ласку. Это был настоящий захват — цепкий, ощутимый, властный. — Ты не пират, — протянул Джин тихо, едва-едва улыбаясь. Рука его сжалась сильнее. Голова Криса дёрнулась от крошечного рывка. — И не разбойник. Бан не отвёл взгляд, не пошутил, не отступил, не попытался остановить. — И для простого вора больно уж хорош, — Хёнджин перешел на шепот и оказался так близко, что их дыхание смешалось. — Кто же ты на самом деле? — Не знаю, — ответил Кристофер честно, без пауз и попыток уйти от вопроса, и добавил твёрдо, глядя прямо в глаза напротив. — Кем ты хочешь, чтобы я был? — Не знаю, — повторил за ним Хван, слегка пожав плечами, и наклонился ещё, остановившись в паре вдохов от чужого лица. Джин не спешил, с любопытством рассматривая, будто впервые, чужие черты, следы, тени, эмоции, то, как Крис держался, не сопротивляясь, но и не подчиняясь. Как смотрел в ответ без просьбы, вызова или борьбы, с тем редким, опасным спокойствием человека, который уже всё понял и для себя давно решил. Хёнджин не устоял. Устоять перед таким было просто невозможно. — Я тоже не знаю, кто я. Почти неразличимо прошептал он и впился поцелуем в чужие губы первым. Это был не просто миг слабости, напротив, своего рода акт присвоения, ведь на контрасте со случившимся в таверне, в этот раз именно Хван задавал ритм, кусал до боли, толкался языком глубоко, удерживал на месте грубо, прижимал к себе близко. Бан не ответил сразу, не двинулся навстречу, но и сопротивляться не стал. Он позволил этому моменту полноценно случиться, развернуться на полную, и только после, спустя долгую долю минуты, выдохнул рвано и глухо простонал в чужой рот. Словно принял этот новый порядок вещей, новый виток их прежней игры, которую оба были не способны закончить. Ладони Хёнджина решительно легли ему на плечи и надавили с силой. Кристофер, уступив, опустился на пыльный пол с опорой на руки позади. Камень был холодным, кожу словно обожгло, но ещё больше распаляло то, что он видел перед собой. Джин остался по-прежнему стоять над ним. — Теперь мое покаяние точно не примут, — произнёс он почти насмешливо, глядя сверху вниз с лёгким наклоном головы. Покрасневшие губы его медленно изогнулись в тонкой, опасной, но такой самодовольной улыбке. В нём было так много похоти… и так мало раскаяния. Бан усмехнулся с тем самым хриплым оттенком, от которого по позвоночнику сразу пробежала дрожь. Наверное, Хван никогда не сможет обуздать то, как молниеносно реагировало всё его безвольное естество на одно лишь существование этого преступника. — Я куда больший грешник, золотце, — прошептал Кристофер, и в сказанном не прозвучало ни бравады, ни бахвальства. Хёнджин смотрел на него ещё одну минуту, всего одну, взвешивая это признание, примеряя его на себя, а потом неторопливо потянулся к застёжке на своём кафтане. Пуговица за пуговицей поддались пальцам с мягким, почти интимным звуком. Ткань постепенно расходилась, обнажая безупречное тело, по которому лунный свет скользил так, словно тоже хотел коснуться и обласкать. Под кафтаном, конечно же, не оказалось больше ничего, и знание это открывалось Кристоферу не сразу, нарочито неторопливо, с оттяжкой, без малейшей попытки прикрыться. Хёнджин знал, что могло ждать его этой ночью, что он мог получить, стоило лишь ему захотеть, и был всецело готов. Более того, откладывать ещё хоть на миг, на час, на день был уже не в силах, потому теперь щедро давал на себя смотреть, не чураясь собственного довольства этим. Намеренно позволял скользить взглядом по покрывшейся мурашками коже, впитывать забытые памятью детали, желать сильнее и сильнее с каждым дюймом, каждым вдохом. Одежда соскользнула с плеч и упала к ногам бесшумно, как если бы храм сам принял эту жертву. Туда же позже отправились сапоги и штаны. Он разделся полностью, не ускорившись ни на йоту, не замечая ни холода, ни опасности, ни усталости, а потом так же медленно шагнул ближе и плавно опустился на колени на пол между ног мужчины. Теперь уже Кристофер оказался под этим внимательным, изучающим взором. Джин потянулся и коснулся его распаленной кожи холодными кончиками пальцев: от губ по подбородку, вниз по шее, от впадинки между ключиц по груди, до напряженного пресса и ниже, так легко, почти невесомо, но от этого прикосновения дыхание Бана тут же сбилось. Он не отстранился, не стал помогать или мешать, позволил Хвану делать всё самому. Только взгляд его темнел и тяжелел ежесекундно, не упуская ни единого движения чужих рук, от настойчивых ласк которых неминуемым возбуждением наливалось в паху. В ту же небрежную, случайную гору отлетела вскоре и одежда разбойника. Сверху, как финальный штрих, с грохотом упал увесистый мушкетон. Хёнджин решительно, умело, пластично, как дикая кошка, переступил через чужие бедра и забрался на колени Кристофера, упершись ладонями в его плечи, заставив таким образом полностью откинуться на спину. Он не вдавливал, не требовал, просто зафиксировал их обоих так, как если бы хотел запомнить не тело под собой, а саму суть момента — накативший жар, учащённое дыхание, твердость мышц под кожей. — Получается, — прошептал хитро Хван, откинув волосы с лица коротким взмахом головы. — Нам обоим здесь как раз самое место? Храм, давно утративший своё право судить, промолчал в ответ на их улыбки друг другу, приняв очередной грех без должного осуждения. Порыв ветра ворвался через разбитое окно. Витраж тихо звякнул. Цепкие пальцы Джина переместились на грудные мышцы и сжались сильнее, пытаясь найти опору собственному телу. Бёдра же толкнулись плотнее, притираясь без стеснения, покачиваясь без стыда, и поясница выгнулась навстречу ответному движению. Крис шумно, рвано выдохнул, отпустив закушенную прежде губу. Руки его скользнули от чужих колен вверх по ногам, по тазобедренным косточкам, огладили едва приметные впадинки на ягодицах, вернулись к бокам и сомкнулись вокруг талии наконец крепко, ощутимо, по-собственнически. Бан рывком подался вперед и перевернул их обоих, поменяв местами. Прижал Хвана лопатками к пыльному полу так резко, будто хотел вбить этот миг в историю здания, в память целого мира, вписать в святые письмена. Поцеловал снова жадно, глубоко, почти яростно, так, чтобы даже воздуху в легких стало тесно, так, чтобы кислорода не осталось вовсе. Вышло жёстко, отчасти грубо, как всегда, требовательно. Губы сомкнулись без предупреждения, зубы легонько стукнулись, языки широко прошлись друг по другу и сплелись, заставляя жар разлиться по телу подобно лавине, захлестнув с головой. Каменные плиты под спиной Хёнджина были ледяными, но чужое тело сверху оставалось огненным, таким живым, неумолимо сильным, и от контраста этого было противоречиво хорошо и плохо одновременно. Ладони Кристофера держали крепко, не оставляя шанса сдвинуться — одна теперь оказалась под коленкой, с задней стороны бедра, другая почти моментально метнулась к шее и неподвижно зафиксировала под подбородком. С губ Хвана сорвался короткий, но чересчур громкий и довольный хрип. Глаза его закатились, и он прикрыл их, не сдержав улыбки, подтянул обе ноги ближе к груди, позволяя чужим рукам перехватить его удобнее, раскрыть больше, подмять под себя. Движения обоих были резкими, почти дикими, но в каждом чувствовалась наученная опытом внимательность. Они знали, где можно было продавить сильнее, оставляя видные следы пальцев на коже, а где стоило остановиться, чтобы удовольствие стало лишь острее. Налитая возбуждением плоть не просто случайно соприкасалась, они вжимались друг в друга так отчаянно, будто в этом крылся смысл всего человеческого существования. Так, чтобы от интенсивного трения и скольжения, рваного и грубого, становилось не просто приятно, но и даже болезненно, словно лишь так можно было доказать что-то самим себе. — Только ты знаешь, — выдохнул Хёнджин едва слышно, почти на грани различимого, почувствовав, что его выступающие лопатки уже были исцарапаны трещинами в полу, — как обращаться со мной. Он поймал взгляд Криса своим и словно узлом связал их, не оставляя возможности ещё хоть раз отвести глаза в сторону даже на миг. — Как держать меня в своих руках… Кристофер прищурился и расплылся в широкой многообещающей улыбке, почти безумной. Ох, Джин уже знал, что за ней таилось. В ней не было ни блефа, ни пафоса, только воспоминание, одно на двоих. — И как заставить меня забыть о всех остальных мужчинах на всём этом чёртовом свете. Бан намеренно медленно склонился ниже, позволяя чужим словам осесть у него прямо на коже, и крайний раз вжался в податливое тело, притираясь. В следующее же мгновение Хван самостоятельно скользнул рукой вниз, между ними, и направил его, сильнее подставившись и раскрывшись навстречу проникновению. Кристофер подался вперёд резче прежнего, выбив из Хёнджина воздух и все ненужные мысли одним размашистым, глубоким толчком. Тот захлебнулся стоном, выдохом, вдохом. Губы его распахнулись, уже чуть припухшие, неизменно алые, и с них сорвался хриплый, почти незаметный смешок от неверия самому себе, насколько реальным мог быть этот миг… насколько долгожданным, сладостным и желанным. Где-то на третьем толчке Джин принял его целиком, не сопротивляясь, не пытаясь смягчить оглушающие ощущения и не замечая никакой боли. Сознание дурманила такая правильная наполненность, которой ему так не хватало все последние дни. — Ахх… Чёрт возьми, да… Пальцы впились в плечи разбойника — или пирата, или кем бы он ни был ещё — почти до ран, до кровавых отметин, удерживая и призывая не останавливаться. Они двинулись навстречу друг другу в одном ритме, невыносимо страстном, необузданном и безжалостном, не потому, что так было проще, а потому что иначе не умели. Уже не могли. Не хотели. Огромное пространство с высоченным потолком тотчас наполнилось звуками. Оба дышали загнанно, тяжелее и чаще, чем при погоне прежде, почти на пределе, от чего грудь вздымалась пугающе рвано. Сердца отстукивали по ребрам, словно ритуальные барабаны. От соприкосновения взмокших тел отлетало эхо все более ускоряющихся, неровных и иногда крайне хлёстких шлепков. Вдогонку взмывали вверх и растворялись под сводами протяжные, несдержанные и не сдерживаемые более стоны, иногда затухающие в беспрерывный скулеж, иногда срывающиеся в животный рык. Кожа местами покраснела, местами простирались следы от коротких ногтей. На предплечье у одного остался видный отпечаток зубов, у второго такой же красовался прямо вокруг ореола левого соска, и в этом не было ни стыда, ни попытки вырваться или навредить, только желание быть именно такими дикими, здесь, сейчас, с этим человеком. Длинные волосы Хвана ещё в самом начале разметались по полу, взмокли и спутались, но уже вскоре раз и до самого конца легли в ладонь Бана. Он сжал их в кулак так же сильно, как прежде это делал сам Джин, фиксируя на месте, и тот только звучно всхлипнул, зажмурившись от тянущего удовольствия, от необъяснимой эйфории, что его не брали, им владели, и делали это чертовски умело. Второй ладонью Кристофер продолжал удерживать его за горло достаточно ощутимо, но оставляя возможность дышать, жадно хватая воздух потрескавшимися губами. Хёнджин настырно стискивал его руку своей, вдавливая только больше, чтобы не отпускал ни в коем случае, ни на секунду, ни на миг того неразрывного зрительного контакта, которым они держали друг друга. Глаза в глаза. Каждый размашистый толчок отзывался крупной дрожью по всему телу, усиливающимися спазмами где-то внизу живота и импульсивным сокращением мышц глубоко внутри. Храм по-прежнему молчал. Луна стыдливо заглядывала в разбитое окно. Холодный камень стремительно нагревался от чужого жара. Непристойные звуки множились, а ритм всё чаще и основательнее сбивался. Капелька пота, скатившись с виска, сдалась и сорвалась с подбородка, разбившись о чужую взмокшую кожу. Голоса быстро осипли, а в горле напрочь пересохло, от чего стоны перешли в совершенно иную тональность, но не стихли. Напряжение, копившееся внутри столько времени, наконец отыскало выход и вырвалось теперь на волю надрывным рыком, кровавыми подтёками под пальцами на податливых бёдрах, выплеснулось обжигающей, тягучей волной, от которой потемнело в глазах и странно защемило в груди. Мир за стеной на время словно перестал существовать, растворился в рваном дыхании обоих, в проступающих полосах царапин на левой лопатке, в этом почти священном противоречии, что такая молитва тоже могла быть формой истины. И если какой смельчак когда-то потом спросил бы, кто из них первым шагнул в пропасть той ночью, ответ был бы прост: они держали друг друга, когда прыгали вниз.
