VIII. The Calm Before the Gale
17 февраля 2026 г., 00:02
К кораблю все подтянулись только к рассвету, не сговариваясь. Небо было пока практически бесцветным, просвет зари прятался за редкими облаками у линии горизонта, а чайки на берегу кричали лениво и раздражённо, будто и они чувствовали, что утро началось не так, как должно.
Пристань уже обыскивали.
Британские солдаты ходили строем, без спешки, но с житейской скукой от того, что сегодняшний день едва ли будет отличаться от всех предыдущих. Они проверяли трюмы, заглядывали под тенты, тыкали прикладами в ящики, переругивались с местными жителями, иногда смеялись между собой. Красные мундиры резали глаз на фоне бескрайней стихии, и каждый лишний шаг в их сторону казался опасным.
Светить лицами было нельзя, поэтому решение пришло сразу и ни у кого не вызвало возражений — Минхо должен был вернуться на причал один.
Он сделал это спокойно, без пафоса и без суеты, словно действительно был тем, за кого собирался себя выдать. Даже оставил Джисону всё свое оружие до последнего ножика, до последней жалкой горстки пороха. Скинул на плечи Веснушки свой капитанский камзол с монетами в придачу и зачем-то — наверное, больше забавы ради, — хорошенько обтерся об Хвана, чтобы перебить остатком чужого парфюма заметный шлейф хмельного, выпитого накануне.
Походка Ли была по-прежнему ровной и решительной. Он вальяжно плеснул в лицо водой из первой попавшейся бочки на пристани, чтобы смыть след минувшей ночи, остановился у конца патруля, обменялся с солдатами парой фраз, сначала коротких и нейтральных, а потом более резких. В голосе появилась раздражённая деловитость, а в жестах напускное нетерпение человека, которому мешали заниматься собственными делами.
Он спорил, показывал какие-то бумаги, сложенные в три погибели и потрёпанные временем, явно не раз переходившие из рук в руки. Солдаты хмурились, переглядывались, один из них что-то процедил сквозь зубы, но Минхо не отступал и продолжал говорить ёмко, уверенно, с тем нажимом, который обычно срабатывал лучше любых угроз.
В какой-то момент он чуть наклонился ближе к самому молодому из них, ещё не обветренному, с детским лицом, и незаметным движением вложил ему в ладонь пару серебряных. Юнец замер, оторопело моргнул, потом сжал пальцы и так же быстро спрятал руку за спину, оглянувшись по сторонам.
После этого разговор завершился. Господина Ли отпустили, как честного торговца на галеоне, гружённом одними продуктами, которому не повезло оказаться не в том месте и не в то время, из-за чего он теперь знатно опаздывал по срокам. А флаг… Да, да, он обязательно сейчас же прикажет поднять британский флаг.
Он кивнул, бросил напоследок что-то ворчливое, покачав головой, и направился обратно к кораблю, не ускоряя шаг и не оглядываясь. Только поднявшись по трапу, Минхо позволил себе изменить выражение лица на привычное.
Швартовые отдали сразу, без лишних команд и вопросов. Канаты натянули, паруса приняли ветер, и корабль начал отходить от пристани почти буднично, без спешки и без шума, как будто это был самый обычный выход в море, а не бегство из-под носа у патрулей.
Команда при этом была на нервах. Они мало что понимали, но старались помалкивать и не мелькать на виду лишний раз. Кто-то сжимал пальцы до побелевших костяшек, кто-то украдкой оглядывался на берег, выискивая потерянных членов экипажа, кто-то нервно усмехался. Никто не говорил вслух о том, что могло бы случиться, задержись капитан на берегу хоть на пару минут дольше.
Порт медленно отдалялся, растворяясь в утреннем мареве, и вместе с ним исчезали крики, шаги и запахи. Вода становилась глубже и темнее, а воздух чище и холоднее. Они огибали остров, уходя вправо, туда, где береговая линия ломалась и терялась из виду, и «Падший» снова покачивался на волнах так, словно всё происходящее было для него лишь очередным запланированным поворотом на пути.
Шлюпку разбойники увели без особых усилий и даже как-то до абсурда по смешному. Хан взял это на себя без жеребьёвки и лишних обсуждений.
Одинокий рыбак сидел у кромки воды, ковырялся в снастях и что-то бормотал себе под нос. Шлюпка была привязана рядом, старая и потертая, но ещё крепкая, с парой весел, брошенных на дно.
Джисон подошёл к старику непринуждённо, присел рядом на корточки, заглянул в сети, покачал головой, цокнул языком и что-то начал набалтывать быстро и оживлённо, тем самым тоном, от которого люди обычно забывали смотреть по сторонам. Старик тоже вот хмыкнул, буркнул что-то ворчливо и на пару долгих минут весь его мир сузился до жалоб на тяжкую жизнь.
Этого времени хватило.
Чан и Бин зашли со стороны берега. Холодная волна доходила им почти до пояса, одежда сразу намокла, сапоги отяжелели, но они не замедлились. Шлюпка покачивалась у помоста, привязанная кое-как, словно её хозяин был уверен, что никто не посмеет даже подумать о воровстве такой рухляди. Со молча перерезал канат, Бан придержал борт, и вместе они тихо вывели средство очередного побега в сторону, дальше по рыбацкому причалу, где уже притаились в тени навеса Хван и Ли.
Всплеск всё же прозвучал на фоне болтовни Хан Джисона. Старик обернулся, глаза его резко округлились, рот открылся для крика — ни шлюпки, ни весел, ни следов, только лениво покачивалась вода.
— Чего… — воскликнул он и завертел головой в поисках пропажи. — Куда?!
В этот же миг Хан сорвался с места. Он пробежал по хлипкому помосту и с размаху запрыгнул в лодку, куда уже забрались остальные. Та опасно качнулась, заскрипела, но устояла.
— Эй! — заорал рыбак, размахивая руками. — Негодяи!!!
Джисон обернулся, отсалютовал от виска и широко, ослепительно улыбнулся.
— Спасибо тебе, добрый человек, — крикнул он весело. — Во век не забудем!
Шлюпка рванула вперёд, вёсла зачерпнули воду, и расстояние между ними и берегом стало стремительно расти. Рыбак ещё силился что-то выкрикивать им вслед, но слова тонули в плеске и ветре, а потом он сплюнул от негодования, устало обернулся, ссутулив плечи, и замер. На ящике, где он сидел прежде, аккуратно лежала пара золотых монет. Тут и на новую шлюпку бы хватило, и осталось бы рыбы прикупить на сдачу.
Смех воришки же разносился над морем уже слишком далеко, чтобы его можно было догнать. Хан грёб с таким азартом, будто участвовал в гонке, Бин спокойно и мощно удерживал вес на корме, пока Чан сидел на носу спиной к горизонту, наблюдая за удаляющимся берегом. Они двигались быстро и, только когда отчалили достаточно, позволили себе короткий смешок.
— Ну что, господа, — протянул Джисон, оглянувшись с прищуром сначала на одну парочку, а потом на другую, — домой?
Ёнбок лучезарно улыбнулся ему в ответ. Хёнджин звучно усмехнулся.
Они догребли до оговоренного места, и корабль вырос перед ними тёмной громадой, где сверху уже ждали. Кто-то свесился через борт, что-то выкрикивая, кто-то вовремя подал канат, и через пару мгновений их вытянули на палубу со смехом, с радостными возгласами, будто возвращали не беглецов, а старых друзей с удачного промысла.
— Живые! — крикнул один.
— А я говорил! — отозвался другой. — Удачливые черти!
Минхо стоял у штурвала, наблюдая за происходящим с тем спокойным выражением, за которым всегда скрывалась уверенность. Он уже успел пообещать команде часть «навара» разбойников, и это чувствовалось в воздухе, напряжение сменилось почти по-детски наивным предвкушением.
Чан усмехнулся, вытащил из карманов добычу и, не делая из этого спектакля, молча протянул боцману, чтобы тот уже разделил все доли по пиратскому уставу. Тот мгновенно прихватил, прижал к груди, глянул и замер.
На минуту палуба притихла, а потом вновь взорвалась ликованием: кто-то присвистнул, кто-то выругался в неверии, один из юнг подпрыгнул от радости. Старпома тут же окружили матросы, захлопали по спине и плечам так, что он едва успел увернуться от особенно ретивых.
Хан, отвечая на чужие расспросы, только развёл руками, будто всё это было сущим пустяком. Бин покачал головой с довольной улыбкой, пока Ёнбок смотрел вокруг широко раскрытыми глазами, всё ещё не до конца осознавая, что они действительно провернули такое. Хёнджин наблюдал же чуть отстранённо, но уголки его губ всё же невольно тянулись вверх.
***
Через пару дней пути по бескрайним просторам пиратам уже казалось, что море словно решило стереть само себя. Туман лежал так плотно, что в нём тонули и горизонт, и небо, и само ощущение времени. Невозможно было понять, утро сейчас или уже вечер, свет не менялся, не становился ни теплее и ни холоднее, был просто однообразно рассеянный, будто корабль застрял в безвестных водах. Влажный воздух оседал на коже, на такелаже, на волосах, пропитывал одежду и доски палубы, делая всё скользким, приглушённым, чуждым. «Падший» шёл медленно и осторожно, почти наощупь. Скрип корпуса звучал иначе, плеск волн под бортом казался тягучим и вязким. Колокол молчал, команды отдавались вполголоса, и даже смех, если где-то и возникал, тут же затухал. Курс уже держали на Тортугу, где по договорённости с капитаном Ли должны были сойти все временные члены экипажа. Мысль об этом витала вокруг, не проговариваемая вслух, но ощущалась остро, как заноза под кожей. Джисон и Чанбин сидели на коленях на верхней палубе, бок о бок, над длинной полосой новой парусины. Полотно было растянуто, прижато камнями и пахло солью и дёгтем. Со держал в руках железную лопатку, аккуратно вдавливая тёплую смолу в ткань. Хан следом проходился пальцами, проверяя, не осталось ли пустот, где вода могла бы найти лазейку и раньше положенного изъесть материал. Работа была монотонной, почти медитативной. Смола тянулась, липла к коже, пачкала ногти. Джисон несколько раз шмыгнул носом от холода, поморщился от тяжёлого, непривычного запаха, откинул со лба прядь волос и продолжил, не жалуясь. Сегодня отчего-то извечный весельчак молчал дольше обычного, даже не болтал попусту. Чанбин это заметил, но не стал лезть с вопросами, просто работал рядом, плечом к плечу, помогая товарищу. Иногда их локти задевали друг друга случайно, иногда Хан подкидывал в воздухе камень, отвлекаясь на короткий отдых, а Со молча перехватывал инструмент удобнее, наблюдая за Джисоном, пока тот не видел. Прошло, должно быть, пятнадцать минут. Может, полчаса. — Липнет, зараза, — наконец буркнул Хан, отдёрнув пальцы и вытерев их о штаны. — Такое ощущение, что потом ещё неделю не отмоюсь. — Отмоешься, — ровно ответил Чанбин, не поднимая головы. — Или привыкнешь. Младший хмыкнул, снова замолчал, аккуратно прижал край парусины, проверяя шов, и вдруг спросил, не глядя, будто между делом: — Что вы сделали с лошадьми? — поинтересовался Джисон, продолжая разговор, начатый ещё неделю тому назад на берегу, с которого всё и началось. Рука Чанбина с лопаткой замерла совсем ненадолго, ровно настолько, чтобы понять, о чём шла речь. Он медленно выдохнул и продолжил работу, вдавливая смолу глубже, будто это помогало собрать мысли. Их верные кони, крепкие и выносливые, умные и понятливые до странности… Они прошли с ними через многое, стали негласной частью команды и остались где-то там далеко, за сотни миль отсюда. — Завели в один из жилых дворов, — ответил Бин после паузы. — Там была конюшня, не богатая, но ухоженная. Привязали и ушли. Хан кивнул, всё так же не поднимая взгляда. — Значит, не бросили. — Нет, — коротко подтвердил Со. Туман сгущался всё сильнее. Где-то впереди глухо хлопнул парус, и звук тут же растворился, как будто его никогда и не было. Джисон снова потянулся за камнем, перевернул его в ладони, рассматривая. — А корабль? — спросил он спустя ещё минуту. — Как нашли нужный? Чанбин усмехнулся краешком губ, всё-таки выпрямившись. — Поспрашивали на пристани, — сказал он сначала, потом подумал и добавил. — Но, если честно… он бросался в глаза. — «Падший», — протянул Хан с лёгкой улыбкой, и в голосе мелькнуло что-то тёплое. — Да, такой не спрячешь. Они коротко переглянулись. Взгляд был понимающий, такой, который появляется только между теми, кто видел одно и то же действо, пусть и с разных сторон. Работа почти закончилась, шов был ровным, плотным, надёжным. Хан сел на пятки, размял запястья, потом вдруг вздохнул так тяжело, будто этот воздух держал в груди давно. — Столько всего разом произошло, — сказал он, покачав головой, не веря собственным словам. — Я иногда даже не понимаю, в какой именно момент всё так закрутилось. Когда я решил стать пиратом или когда вы поднялись на борт? Или когда мы отчалили… Чанбин отложил инструменты, провёл ладонью по парусине, проверил, не остыла ли смола. — Когда зашли в ту таверну, — сказал он просто. Хан усмехнулся, кивнув, и потянулся в стороны, раскинув руки, чтобы размять мышцы. — Иногда я скучаю, — признался он вдруг. — По тем временам, когда мы были просто втроём, без договоров, без маршрута, без… — он замялся, подбирая слово, — обязательств. Джисон хмыкнул чуть неловко, как будто признавался в слабости, пусть и не считал ее таковой. — Свободные, как ветер, разбойники. Бин посмотрел на него иначе, чуть внимательнее, но мягче одновременно. — Я тоже, — шепнул он тихо. — Но мне легче пережить перемены, пока мы всё ещё вместе, пусть и ненадолго… Слова повисли между ними. Хан повернул голову и посмотрел на друга в ответ с искренней благодарностью, с чем-то почти болезненным. — Да, — согласился он, шумно сглотнув, и губы его вновь растянулись в крошечной, но искренней улыбке. — Вместе нам и море по колено. Они посидели так ещё немного, плечом к плечу, а потом Хан вдруг подался ближе и обнял Со за плечи, притянув к себе без напускного веселья. — Всё будет хорошо, Бин, — сказал он уверенно,, как говорят, не потому что знают наверняка, а потому что нужно, чтобы это стало правдой. Чанбин кивнул, взглянув на палубу, на смолу, на парусину, на свои собственные руки. — Будет, Сони, — ответил он едва слышно. Туман сгущался, а вместе с ним и ощущение, что таких мирных минут у них впереди оставалось всё меньше, и к мысли этой было невозможно привыкнуть. Доски чуть скрипнули. Хан первым уловил движение, поднял голову и увидел Минхо. Капитан стоял у выхода из надстройки, в полутьме, спокойный и собранный, как всегда. Руки сложены за спиной, взгляд цепкий, оценивающий. Он уже всё понял по позам, по тишине, по тому, как корабль дышал вокруг них. Со тоже заметил Ли и выпрямился, поднявшись на ноги вместе с младшим. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга, а потом Минхо негромко сказал, без приказного тона, почти буднично: — Джисон, позови ребят. Хан не стал переспрашивать, кивнул сразу, отряхнул ладони о штаны и уже сделал шаг к лестнице, но Ли добавил тише, но так, что прозвучало куда отчётливее: — Не всех. Пауза. — Только своих. Джисон обернулся, и на мгновение, совсем короткое и хрупкое, на его лице мелькнуло что-то почти счастливое. — Понял, — сказал он просто и поспешил вниз. Минхо же ещё раз бросил взгляд на Чанбина, на заделанный шов, на липкую смолу, на честно сделанную работу, выполнять которую, если честно, тот вовсе не обязан был. — Хорошо постарались, — сказал капитан максимально сдержанно и, поджав губы, отвернулся в сторону тумана. Краем зрения он заметил, как Со, упершись руками в бока, сам осмотрел результат и легонько кивнул, поглощенный мыслями. В центре верхней палубы, на небольшом возвышении, где обычно собирались во время приёма пищи или передышек от работы, они вшестером устроились молча. Ёнбок появился из камбуза с двумя кружками, из которых поднимался пар. Запах был простым и успокаивающим — что-то травяное, с горечью и терпкостью. Он протянул одну Минхо, а другую Хёнджину, задержав на последнем взгляд на секунду дольше, чем требовалось, проверяя, всё ли было в порядке. Разбойники тоже уселись рядом: Джисон забрался на ящик, поджав ноги под себя, Чанбин умостился на полу, пока Чан просто встал, опершись локтями о бочку. Разговоры текли лениво, обрывками, больше про что-то отвлеченное, нежели по делу, но даже в этой рутине чувствовалось напряжение, будто каждый знал, к какой неизбежной теме вели все вскользь брошенные фразы. Капитан сделал глоток, звучно выдохнул, поставил кружку на доски и обвёл всех взглядом. — Не расслабляйтесь, рано ещё, — сказал он ровно, без нажима, и от этого прозвучало только весомее. — В этих водах много кораблей намеренно ищут себе приключения. Минхо сделал паузу, позволив присутствующим осмыслить услышанное. — Не все пираты такие добрые и сговорчивые, как я, — добавил он после. — А уж капитаны… тем более. Джисон усмехнулся, но звук вышел коротким и тут же оборвался. Слова Ли не пугали, не грозили, но словно возвращали с небес на палубу, в ту реальность, где море не прощало ошибок, а самый обыкновенный туман мог скрывать не только берег затерянного острова, но и чужие пушки, готовые выстрелить без предупреждения. Хёнджин сидел неподвижно, обхватив кружку ладонями, и смотрел куда-то в серую пустоту за бортом. Лицо его казалось слишком спокойным для человека, которому оставалось совсем немного до точки маршрута, где всё должно было решиться окончательно. Ёнбок, видя это, задержал дыхание на миг, а потом тихо выдохнул и отвёл взгляд, не имея прав вторгаться в чужую внутреннюю бурю. Капитан заметил всё, потому что наблюдал за обоими давно и достаточно внимательно, чтобы уловить эту странную натянутость, тонкую трещину между речами и поступками. После он обернулся поочередно на Со и Бана, намереваясь озвучить запланированный вопрос, всё тот же, неизменно важный. «Сойдете здесь?». Минхо даже разомкнул губы, прежде нервно облизнув их, и… не стал. Оставил висеть между ними тишину, недосказанность, возможность или случайность, вместо финального вердикта, который уже нельзя будет отменить. Дымка продолжала стелиться вокруг, сгущаясь и размывая очертания корабля, будто нарочно стирая границы между «сейчас» и «потом». В этой серой, вязкой неопределённости все прежние слова, сказанные каждым из них когда-либо, повисли над головами тяжелым напоминанием, что путь ещё не был окончен. Но цена за ошибку будет высокой, если позволить себе забыть, кем они были и где находились в самом начале. С кем и где они были сейчас. Из-за непогоды работу на палубе отложили. Канаты буквально сырели на глазах, под ногами было скользко, а любая попытка возиться с парусами или такелажем грозила лишней травмой. Влажность пробиралась под одежды, и даже движение уже не спасало от зябкого, липкого холода, который не просто щипал кожу, а будто медленно проникал под неё и вгрызался в кости. Капитан быстро оценил обстановку и предложил Хвану и Ли натаскать воды и нагреть её. В одном из отсеков среднего яруса, почти вплотную к камбузу, что с каменной печью, щели и доски были тщательно промазаны. Там можно было при желании удержать пар, запереть тепло внутри и на короткое время устроить что-то вроде бани. Те двое согласились без возражений — чистота была самым главным и самым трудоемким вопросом для них на корабле. Оба привыкли к совершенно иным условиям. Ведра таскали по очереди, не прибегая к помощи дремавших внизу матросов. Вода плескалась, проливаясь на доски, печь глухо потрескивала, отдавая жар, а пар постепенно наполнял отсек. Воздух становился густым и тяжёлым, но на этот раз это ощущалось приятно, словно обволакивающее одеяло после мороза. Когда всё было готово, мужчины без суеты, стыда и стеснения вошли внутрь. Минхо, впрочем, делал все с какой-то почти военной выправкой, без лишних посиделок за пустыми разговорами. Он помылся за считанные минуты, сменил одежду на чистую и тёплую, бросил короткий взгляд на Бока и Джина и, не сказав ни слова, вышел. Хёнджин и Ёнбок заметили его уход, когда дверь уже беззвучно закрылась позади. Они только приступили, помогали друг другу по привычке, без лишних просьб или какой-то неловкости. Горячая вода из кувшинов и небольших котлов стекала по коже, смешивалась с мыльной пеной и несколькими каплями масел, наполняя пространство каким-то мягким цветочным запахом. Ли аккуратно промывал Хвану его длинные волосы. Пальцы двигались бережно, внимательно, почти ласково, словно он боялся нарушить этот хрупкий миг тишины. Старший же сидел, прикрыв глаза, наслаждаясь убаюкивающими прикосновениями и ощущением тепла, которое наконец прогнало холод. Ёнбок даже честно старался не задерживать беспокойный взгляд надолго, но всё равно снова и снова видел бесконечную вереницу ярко-бордовых отметин на чужом теле, будто росчерки прожитых недавно эмоций, запечатленных прямо на коже. — Знаешь… — начал Бок, тщательно подбирая слова. — Ты мог бы отправиться дальше со мной и Бином… Он говорил негромко, почти шёпотом, но в голосе слышалась робкая надежда и неприкрытое волнение. Хёнджин медленно открыл глаза и посмотрел на потолок через завесу пара, а потом легонько запрокинул голову назад и взглянул уже на Ли снизу вверх. Улыбка проступила на его лице мягкая, почти нежная. Он не ответил сразу, позволил воде стечь по шее и спине, а потом только едва заметно пожал плечами. — Нет, спасибо. Не хочу. Это был не резкий отказ, скорее честное признание, осознанное им самим только что. Ёнбок выдохнул, коротко кивнул, принимая этот ответ таким, каким он был, и продолжил смывать мыльные разводы с чужой кожи, не задавая больше вопросов. Они закончили практически одновременно, будто и в этом не было нужды договариваться. Пар уже медленно оседал, оставляя после себя влажные пятна на стенах и полу, вода в кувшинах остыла, а запах мыла и масел постепенно потерял резкость. Бок оделся и теперь возился у скамьи с сапогами, тогда как Джин всё ещё стоял у котла, стирая с лица потекший макияж, и, казалось, не торопился выходить из этого разморенного состояния. — Иди вперед, — сказал он негромко, не оборачиваясь. — Я тебя догоню. Ли на мгновение замер, поджал губы, но всё же кивнул. — Ладно, — ответил он и направился к двери. — Я положил полотенце справа от тебя. На пороге вдруг послышалось его короткое, удивлённое: — Ой… Хёнджин в этот момент выпрямился, стряхивая воду с ресниц, и не стал поворачиваться. — Ты в порядке? — уточнил он. — А… да, — донеслось уже тише, с лёгкой заминкой. — Я ушел! Дверь вновь закрылась, и шаги Ликса быстро растворились в коридоре, утонув в скрипе старых половиц. Джин же откинул влажные волосы назад, только начал вытирать лицо и в этот самый миг почувствовал чужие руки на своей талии, уверенные ровно настолько, будто были там всегда. Горячий выдох опалил распаренную кожу чуть ниже уха. Пальцы с нажимом повели по бокам, по торсу с обеих сторон, жадно и властно, а после вверх, к груди, где задержались, сжав ещё крепче. Хёнджин не вздрогнул и не испугался, ведь знал, кто стоял за спиной. Он почувствовал это даже раньше, чем успел осмыслить, что кто-то вошел,, тем глубинным рефлексом, который не имел ничего общего с логикой. Узнал телом, что еще помнило чужое присутствие. Кристофер стал целовать тягуче, мучительно медленно, с нарочитой оттяжкой, будто пробовал на вкус дюйм за дюймом: от мочки вниз по шее, над ключицей, к плечу. Его дыхание обжигало, и вслед за ним по коже Джина мгновенно расползались мелкие мурашки. А потом зубы ощутимо, до видного следа сомкнулись сзади, у загривка, в самом чувствительном месте, не до крови, конечно, но так, чтобы побаливало и отзывалось после ещё около получаса, даже когда всё закончится. Хёнджин прикусил губу, но не удержал приглушенный, низкий стон. Он прикрыл глаза и позволил себе на несколько долгих секунд раствориться в этом захлёстывающем ощущении, но затем вдруг усмехнулся, не открывая глаз: — Старший помощник, кажется, в меня упирается ваш кортелас. Чан не отстранился. Послышался лишь его короткий, тихий смешок. — Ты не дал мне свой ответ, — напомнил он, не прекращая ласк и впечатывая слова прямиком в кожу. — Тортуга — последний рубеж. Дальше я не смогу делать вид, что не спрашивал. — Не начинай, по-человечески прошу, — выдохнул Хёнджин. — Давай хотя бы наедине не будем ничего из себя изображать. Кристофер замер. Это длилось всего долю секунды, но Джин почувствовал нутром, как ощущают внезапную пустоту под ногами, как оборванное сердцебиение, как оглушающий удар. А потом он услышал, как Чан разочарованно усмехнулся. Лучше бы он сказал ему твёрдое и чёткое «нет», чем вот так… Разбойник шагнул назад и разом убрал руки, словно их там никогда и не было. Хёнджин, слегка растерянный и удивленный, сразу же обернулся и успел поймать обрывок чужой эмоции, отразившейся на лице слишком явно, чтобы можно было её не заметить. Эта холодная, отстранённая улыбка ему совершенно не понравилась. — Понял, — бросил Бан сдержанно и приподнял бровь, глядя на него уже иначе. — Сообщишь сам, если пожелаешь. Он выдержал паузу, прежде чем договорил, и вот тогда уголки его губ опустились окончательно. — Я больше поднимать тему не стану. А после развернулся и вышел. Джин же остался стоять, глядя на закрытую дверь несколько долгих минут, в течение которых распаренное тело стремительно остывало и ослабевало, а внутри расползалось щемящее чувство, будто что-то очень важное только что было произнесено вслух и в то же время упущено безвозвратно. Они действительно практически не разговаривали все следующие дни. Не намеренно избегали друг друга, нет, не было ни демонстративных жестов, ни колких фраз, ни резких углов. Они по-прежнему оказывались рядом, сталкивались плечами в узких проходах, обменивались короткими, незаметными прикосновениями, такими приятельскими, на которые никто обычно не обращает внимания. Хёнджин чувствовал, что Кристофер держал его на расстоянии не явно, но четко, будто между ними возникла невидимая граница. Раньше там была протянутая с приглашением ладонь, открытая и честная, теперь оказалась выставленная вперёд рука, не отталкивающая, просто не подпускающая подойти ближе. Если бы Хван его поцеловал, Бан бы ответил. Если бы увел за собой в каюту, тот бы пошел. Даже если бы предложил себя вновь, он бы, вероятно, взял, не отказываясь, но… Во всем этом не было бы и доли тех эмоций и чувств, что вспыхнули между ними в храме. И оба, вроде как, понимали головой, что ни один из них не готов был ни к чему серьёзному, не искал для себя постоянных связей и, того хуже, настоящих отношений, не стремился ни к обещаниям «долго и счастливо», ни к формулировкам «твой-мой», ни к словам, которые потом нельзя было бы забрать назад. Поехали со мной. Но и отпустить друг друга так просто они тоже, казалось, уже не могли. Из жадности, ненасытности, ревности и отчаяния — или всего и сразу, ни один из них не знал. Тогда Хёнджин решил для себя, что пусть так все и будет. Кристофер сам обозначил срок, сам поставил условия, которые отрицал, — попробовать, пока они не сойдут на сушу. До Тортуги оставались считанные мили, значит, они просто завершили заплыв досрочно. Жаль только этот подлец соврал, что за попытку денег не берут… Джин чувствовал, что его вновь обманули и обокрали, но в этот раз куда основательнее. Иногда Хван ловил себя на странной, колкой мысли: а что вообще между ними было? Ничего стоящего. Получается, просто жажда близости без попыток заглянуть глубже в душу? Зачем тогда было бросаться за ним обратно, защищать, оберегать? Каждый ведь уже получил своё. Джин был уверен, Крис сам не знал, зачем это сделал. Никакого «вместе», никаких разговоров о будущем ни вскользь, ни всерьёз. Они просто шли на поводу у тел, движимые чем-то древним и чересчур приземлённым одновременно, и Хёнджин тоже был сторонником такого расклада дел, но всё же… Принадлежать всецело он никому не хотел, даже Кристоферу. Он себе-то в этой жизни ещё на деле не принадлежал ни дня, даже вкуса свободы познать не успел, не заимел ни одной глупой мечты, как вдруг связал в своей голове побег на волю прямиком со встречей с этим мужчиной. Потому, видимо, и решил вырвать эту нарывающую занозу, пока было ещё не поздно, пока не загноило. Чан улыбался, но злился, Джин не улыбался и не злился, и это было хуже всего. Феликс заметил, Минхо заметил. Чанбин и Джисон сделали вид, что ничего и не знали. Команда тоже почувствовала изменения почти сразу, как чувствуют смену ветра, не глядя на флаги. Матросы начали шутить иногда по-доброму, иногда с насмешкой, но нашёптывали старпому все до одного, что «любовь» у пиратов всегда заканчивается так же быстро, как и деньги. Смеялись легко, без прямых упреков в сторону бывшего служителя удовольствия, но каждое слово всё равно Бана почему-то цепляло. Однако едва ли он показал это хоть кому-то из присутствующих на корабле. Кристофер оставался безупречно собранным, сосредоточенным на дисциплине, на вахтах, на деле. Он говорил ровно, двигался точно, не позволял себе лишнего ни в словах, ни в жестах. Таким его знали все, таким его уважали. Только лишь иногда он задерживал взгляд там, где не следовало, так, словно проверял, ещё тянет или… уже нет. Тянуло просто чертовски. Хёнджин же стал отстранённым, порой даже слишком, будто мыслями уже ушёл дальше за горизонт, за рубеж, за ту точку на карте, где всё должно было решиться для него. Где больше не нужно было бы делать вид, что его что-то держало здесь.***
В кубрике всегда было тесно от количества людей, низкого потолка и плотного смога табачного дыма. Фонари горели тускло, раскачиваясь вместе с кораблём, и свет от них ложился жёлтыми пятнами на лица, балки и натянутые гамаки. Здесь вечер от вечера пили без спешки, передавая бутылки из рук в руки, говорили громко, перебивая друг друга, и смеялись так радостно в предвкушении скорого прибытия, будто впереди их ждал настоящий праздник. Ёнбок забрался в спальный гамак Со, устроился боком, свернувшись калачиком, и замер, пытаясь сделаться меньше. Ткань мягко покачивалась, поскрипывала. Чанбин сидел рядом на сундуке, упершись локтями в колени, и время от времени легонько подталкивал его, задавая спокойный, почти убаюкивающий ритм. Чан лежал рядом, вытянувшись на настиле на полу, закинув руки за голову и ногу на ногу. Глаза его были закрыты, лицо спокойное, но он не спал и слушал всё, что происходило вокруг, не упуская ни единого слова, ни одной интонации. Старые матросы сегодня совсем разошлись. Разговоры неизменно крутились вокруг Тортуги с таким смакованием, словно речь шла не просто о городе греха, а о самом настоящем пиратском рае. Шутили грубо, без злобы, но и без попытки приукрасить. Говорили о налётах, о том, кто и сколько там обычно сопротивляется, а кто ломается сразу, о том, где бабы построптивее, а где мальчишки поспособнее. Смех поднимался волнами, неровный и сиплый, перемежался глотками и звоном склянок. Для новичков это стало очередным настоящим столкновением с реальностью. Не с романтикой парусов и свободного моря, не с азартом погони или удачного побега, а с грязной, липкой стороной пиратства, где удовольствие измерялось чужим страхом, а добыча не только монетами. Ёнбок молчал, растерянно смотрел в потолок, и пальцы его время от времени сжимались на ткани гамака, выдавая напряжение, которое он не мог скрыть. Чанбин это видел, Чан тоже, но все они словно негласно договорились: это не их история. Они уйдут раньше, сойдут на землю, не дожидаясь подобного зрелища, не видя его, не участвуя в нем. Их ничего не связывало с этими разговорами, с этими планами, с этим миром. Это была удобная мысль, спасительная, за неё хотелось держаться. Но разговоры тем временем заходили всё дальше. Шутки становились более жестокими, образы отвратительными, смех мерзким. Кто-то сказал что-то совсем непотребное, и в этом уже не было никакого веселья, только нескрываемое нетерпение. — Хватит, — бросил Чан коротко. Он даже не повысил голос, просто поднял корпус, плавно сев, уперся руками позади и произнёс одно это слово так жёстко и отчётливо, что оно разрезало воздух. Это не было товарищеской просьбой, так звучало предупреждение. В кубрике резко стало тихо. Его послушались сразу, потому что он был старпомом и потому что капитана рядом не было, и именно из-за отсутствия капитана они позволили себе прежде говорить так свободно нечто грязное, не оглядываясь по сторонам. Словно на миг забыли, что границы всё ещё существовали, даже когда казалось, что за ними никто не следил. Один недовольно хмыкнул, второй отвёл взгляд, но никто не возразил. Фонари поочередно начали гасить, фитили прихватывали прямо пальцами, и жёлтые пятна света исчезали, оставляя после себя только размытые тени. Матросы расходились по своим местам, словно разговор этот никогда и не начинался. Гамак притихшего Ли всё ещё тихо покачивался. Со в последний раз осторожно подтолкнул его и убрал руку, а Бан снова лёг, закрыв глаза, зная, что тишина теперь будет куда громче прежнего балагана.***
В капитанской каюте было жарко и душно, как бывает только после вспыхнувшей искры страсти и отменно проведенного времени наедине, когда действо уже стихло, а воздух всё ещё хранит обрывки чужого тяжелого дыхания и стонов, задавленных собственной ладонью. Минхо сидел на кровати, натягивая камзол прямо на взмокшие плечи, и делал это без спешки, словно не хотел разрушить раньше времени этот зыбкий момент удовлетворения. Волосы его были чуть взъерошены, шпага лежала в ногах поблизости, но лицо оставалось привычно собранным, если не считать какой-то странной мягкости во взгляде. Джисон возился рядом, застёгивая пуговицы на ширинке своих штанов, подпрыгивая при этом чуть неловко в попытке втиснуться, как делал всегда, когда торопился и был при этом чересчур доволен собой. Он покосился на капитана и тихо хохотнул: — В следующий раз намекай как-нибудь понятливее. Я уж подумал, что ты перебрал рома. «Пора пришвартоваться», в открытом-то море! Минхо прищурился, бегло взглянув на него в ответ, и уголок губ его дрогнул. — Надо было сказать, что мне нужна помощь с… — он сделал паузу, позволив словам повиснуть, и хитро улыбнулся, — поиском ключа от моего рундука? — Исключено, — демонстративно сморщился Хан, будто услышал редкостную гадость, но в глазах у него плясало веселье. — «Пальнуть из пушек»? «Принять на корму»? — Это уже прямое злоупотребление капитанской властью! Джисон шагнул ближе, хмыкнул уже спокойнее, а потом наклонился и оставил на губах Ли короткий, пробный, почти дразнящий поцелуй, словно проверял, можно ли ещё. Минхо не шелохнулся, не потянулся следом, не перехватил, просто посмотрел на него чуть иначе, внимательнее, глубже, и от этого взгляда у Хана за секунду сбился весь задор. — Ладно, — буркнул он, со вздохом отступая и направляясь к двери. — Дела не ждут, да? Джисон был почти на пороге, одной рукой придерживал приоткрытую створку, когда Минхо незаметно поднялся, оказался рядом и вдруг хлопнул его по заднице резко, без предупреждения, с тем самым звонким звуком, на который невозможно было не отреагировать. — Ай! — вырвалось у юнги непозволительно громко для раннего утра. Ну, что за привычка, в самом-то деле… Он обернулся с глазами размером с блюдца, на миг даже сжал кулак и угрожающе махнул им в воздухе — жест вышел скорее комичным, чем пугающим, — но тут же опомнился, осознав, кто стоял перед ним. Рука опустилась сама собой. Ли в это время уже оперся локтем о дверную раму, наблюдая за ним с откровенно довольной улыбкой, в которой было больше тепла, чем насмешки. Джисон фыркнул, пробормотал что-то себе под нос и всё-таки вышел, направившись в сторону палубы. Минхо ещё пару секунд смотрел ему вслед, позволяя улыбке задержаться на лице, и в этот самый момент услышал оклик откуда-то сверху, с мостика. Голос квартирмейстера, которого они с Баном лишь пару дней назад назначили на должность, был напряжённый и сдавленный, без шуток и привычной бравады: — Капитан! Там корабль! Улыбка исчезла мгновенно.
