X. The Pirate’s Paradise
23 февраля 2026 г., 00:05
Тортуга показалась на горизонте.
Гавань, которую ждали, как праздник души и тела, медленно вырастала из марева, напичканная мачтами, чёрными и бордовыми флагами, силуэтами кораблей, стоявших так плотно, будто море здесь давно перестало быть свободным. Обычно этот вид будоражил кровь, тянул за собой предвкушение наживы, похоти и разврата, грабежа и разбоя, смеха, рома и шума кабаков. Сейчас же он казался тесным, тяжёлым, почти удушающим — порт, в который шли не для разгула, а для подсчета потерь.
«Падший» покачивался осторожно, осознавая своё израненное состояние. Обшивка скрипела при каждом движении, снасти звенели глухо. Кораблю нужен был основательный ремонт, что сулило длительную остановку на пару недель. Пороховой трюм зиял пустотами, оружейный — прорехами. Команда знала это так же ясно, как и то, что пополнение требовалось не только запасам провианта, но и людям.
Но хуже всего было то, что это место сулило стать конечной остановкой для части из них.
Минхо стоял на верхней палубе у борта, не опираясь, не сутулясь, будто держал себя намеренно ровно. В ладони он легонько подкидывал серебряное песо, то самое. Металл поднимался, ловил свет мутного утра и падал обратно с коротким, сухим щелчком. Снова вверх. Снова вниз. Ритм был почти медитативным, как дыхание перед принятием трудного решения.
Ли всматривался в очертания гавани, в знакомый беспорядок мачт, в движение шлюпок, в полуразрушенные причалы. Тортуга, как и всегда, полнилась пиратскими кораблями, жила своей привычной шумной жизнью, и от этого становилось только тяжелее. Здесь будут новые сделки, будут слёзные прощания. Здесь кто-то сойдёт на берег не на пару дней, а уже навсегда.
Серебро вновь взлетело, на миг зависло в воздухе и вернулось в ладонь. Минхо услышал шаги прежде, чем увидел размытые тени на досках. Палуба отозвалась знакомым скрипом. Он не стал оборачиваться, догадываясь, кто шёл.
Чан приблизился первым и встал рядом, не нарушая личного пространства, но обозначая своё присутствие. За ним появился Хёнджин, чуть тише, чуть отстранённее, он остановился с другой стороны от старпома и упёрся локтями о перила, легонько наклонившись вперёд.
Трое у борта. Трое, пережившие слишком многое за слишком короткое время. Но несмотря на всё произошедшее и всё грядущее, Минхо позволил себе лёгкую улыбку, бросив на них один любопытный взгляд.
Эти двое, — подумал он, хмыкнув. — С первого дня знал, что будут вместе рано или поздно.
Песо перекатилось между пальцами, звучно щелкнув по серебряным кольцам. Море плескалось у ног, гавань шумела в отдалении, но между ними стояла плотная, вязкая тишина. Капитан нарушил её первым.
— Не торопитесь бежать, не попрощавшись, как причалим, — сказал он негромко. — Предлагаю сначала знатно напиться и забыться до беспамятства.
Хёнджин тихо усмехнулся, не повернув головы.
— Мы никуда пока не спешим.
Минхо уловил это «мы» сразу, отметил и отложил в памяти, хотя на губах дрогнула лишь тень улыбки. Он не стал акцентировать всеобщее внимание, пусть и хотел. Сейчас было не время для шуток.
— Думаешь, тот ублюдок сейчас там же? — спросил Чан, глядя вперёд, в сторону порта, будто мог высмотреть нужное пиратское судно среди сотни чужих.
— Уверен, что да, — поморщился Минхо и медленно обернулся к Бану с прищуром. — Хочешь переговорить с ним по-мужски? Ты у нас из злопамятных, да?
— На суше он у меня заговорит иначе, — ответил старпом с тем деланным спокойствием, за которым всегда крылась настоящая опасность. Вены на его сжатых кулаках не врали.
Хёнджин, посмотрев на Кристофера, склонил голову набок и расплылся в гордой, хитрой, откровенно довольной улыбке, закусив губу. Минхо всё же не удержался от короткого смешка, заметив.
— Что предлагаешь? — уже серьёзнее спросил он, обернувшись корпусом к ним и подступив на полшага ближе.
— Выманить, — начал Чан, равнодушно пожав плечом, несмотря на ещё не до конца ушедшую боль. — Корабль осыпать порохом и поджечь. Команду припугнуть и обобрать. А его… заставить ответить за свои слова и действия. За каждого нашего раненого и убитого взять расплату физически.
Ли всмотрелся в него внимательно, цепко, без насмешки, без скрытых крючков.
— Сколько мне будут стоить твои услуги?
Слова сорвались с уст ровно, почти деловито, без задней мысли, потому что их сделка на тот момент будет завершена, потому что они уже не будут командой. Однако, от того, как Чан и Джин одновременно удивленно уставились на него, Минхо понял, что прозвучало и правда странно.
— Нисколько, — отрезал Бан, вскинув бровь. — Это дело касается меня ровно так же, как и тебя.
Капитан тихо хмыкнул, чуть растерянно моргнув, будто на секунду у него выбило воздух из груди. Потом вернул себе прежнее выражение лица и сдержанно кивнул, принимая такой ответ. Эти ребята знатно натерпелись за время их пути, у них были все причины желать отомстить общему врагу.
По лестнице неторопливо поднялись Чанбин, Ёнбок и Джисон и подошли ближе. Последний по-прежнему висел на плече у Бина, передвигаясь по пространству корабля исключительно с чьей-нибудь помощью. Ногу ему перематывали так основательно, что повязки превращали бедро в какой-то инородный, тяжёлый и статичный груз, неохотно подчиняющийся телу. Джисон уже успел пожаловаться друзьям по дороге, что кровь к ступне по его ощущениям не поступала вовсе, и делал это с таким упрямым драматизмом, будто ему не помогали, а только вредили.
Минхо, не задумываясь, шагнул им навстречу, подхватил Хана под локоть и помог встать у борта. Дал опереться на себя устойчиво, надёжно, так, чтобы палуба перестала качаться под юнгой хотя бы на миг. Тот легонько подпрыгнул на здоровой ноге, ухватился одной рукой за перила, другую закинул на плечи капитану и сразу попытался скрасить повисшее с их приходом молчание.
— Я хочу сегодня напиться до беспамятства, — заявил он с широкой, чуть нахальной улыбкой, словно это было самым разумным планом на ближайшее будущее.
Он не понял, почему Минхо тихо хмыкнул, а Джин с Чаном переглянулись, как заговорщики, быстро и многозначительно.
— Я предлагал то же самое, — пояснил капитан, бросив на него взгляд.
— В этот раз возьмём с собой остальных! — поддержал Ёнбок, улыбнувшись открыто, почти с облегчением, словно сама мысль о шумной пьянке поднимала ему настроение.
— Нельзя, солнце, — мягко отозвался Чанбин, приобняв его за талию. — Кто-то из матросов и один должностной должны остаться и охранять корабль.
Бок нахмурился, но спорить не стал. Джисон приоткрыл рот, намереваясь вставить своё слово, однако передумал и только сильнее опёрся на Минхо, перенеся вес осторожно, будто боялся, что лишнее телодвижение снова вернёт ту нестерпимую боль, мучившую его последние дни. Капитан почувствовал это сразу и опустил ладонь ему на поясницу, придерживая, а после прочистил горло сдержанным покашливанием в кулак, прежде чем озвучил то, что держал в голове с самого утра.
— Знаете, я… — Ли бегло взглянул на каждого, проверяя, все ли здесь и слышат его. — Мы довольно долго будем стоять на ремонте, и я хотел дать знать, что…
Он снова замолчал, тщательно подбирая слова. Никто не перебивал, все ждали терпеливо, не отводя глаз, и только Джисон странно улыбался, поглаживая пальцем ткань чужого камзола, будто уже догадывался, к чему всё шло.
— В общем, — продолжил Минхо, бегая взглядом по палубным доскам, — если вам не понравится этот город, решите двинуться морем куда-то дальше или просто… негде будет переночевать.
Пауза вышла неловкой.
— Всегда можете прийти на «Падший», пока он будет в порту, разумеется. Без всякой оплаты и… сделок.
Ёнбок, тронутый услышанным, улыбнулся широко и искренне благодарно. За ним потянулся Чанбин, по привычке прежде почесав затылок. Чан задумчиво посмотрел на Хёнджина, будто у него появилась новая дельная мысль, а тот лишь пожал плечом в ответ, дернув уголком губ, словно вопрос для них был уже решён.
— Ну, либо если вам чертовски понравилось наше приключение, и вы решите стать пиратами! — воскликнул Джисон и рассмеялся легко, по-простому, по-мальчишески.
Все едва различимо хмыкнули, покачав головами, словно не верили, что случившееся накануне действительно было правдой.
— Спасибо, — сказал после за всех Чан.
Минхо поднял на него немного растерянный взгляд и, встретив ответный уверенный и честный, коротко кивнул. Вам спасибо, — подумал он, но вслух так и не произнёс.
Тортуга тем временем подбиралась всё ближе, раскрывалась перед взором горделиво, без стеснения. Гавань шумела, не зная ни о ранах, ни о погибших, ни о том, что для кого-то этот берег станет новым началом, а для кого-то решительным концом.
Мачты торчали так густо, будто кто-то вонзил в море целый лес, и над этим лесом трепетали выцветшие, изодранные флаги с черепами. Воздух был пропитан солью, дёгтем, дымом, пролитым ромом и чем-то ещё тягуче сладковатым, от чего неприятно першило в горле. Тяжёлые канаты скрипели, ржавые цепи звякали, ветхие доски причала глухо стонали под сапогами, а шум людских голосов накрывал волнами, не хуже морских.
Для команды бывалых это место было настоящим раем. Кто-то громко присвистнул, кто-то хрипло рассмеялся, кто-то уже хлопал соседа по плечу, глядя на берег так, будто тот обещал им новую жизнь. Здесь было всё, что только пирату нужно: выпивка, золото, азарт, ножи за поясами и свобода, о которой не спрашивали, а которую отбирали или дарили. Тортуга всегда встречала своих без расспросов, без морали и предлагала им всё до последнего, без остатка, без возврата.
Новенькие смотрели вокруг иначе. Им было интересно — да. Необычно — безусловно. Но настоящего восторга никто не испытывал.
Для них весь этот антураж оставался грязным, шумным портом, практически не отличающимся от остальных. Дома жались друг к другу, перекошенные и облупленные, словно боялись рухнуть поодиночке. Между ними пробивались узкие переулки, наполненные помоями и запахами, из-за которых хотелось не дышать вовсе. Корабли у причала стояли разномастные, побитые, залатанные, и каждый выглядел так, будто хозяин уже однажды бросал его умирать.
А люди… были хуже всего.
Лица резкие, жестокие, взгляды цепкие, оценивающие. Здесь смотрели не как торговцы на рынках — с готовностью к диалогу, не как солдаты британской армии — по приказу, и не как бедняки из колоний — с усталой надеждой. Здесь прикидывали, взвешивали и решали, что с тебя можно взять: деньги, вещи, оружие, обещания или жизнь. Потому ухо приходилось держать востро больше, чем где бы то ни было прежде.
«Падший» вошёл в эти воды уверенно, с достоинством, гордо вздернув бушприт, и причал встретил его гулом, криками и свистом. Были закреплены швартовые, дерево ударилось о дерево, и этот звук прозвучал, как жирная точка в конце длинного предложения.
Вшестером они сошли на берег.
Минхо боковым зрением отметил почти неосознанно, что Бин по-прежнему заботливо сжимал руку Бока, заставляя его держаться за своей спиной, но теперь уже и Чан одномоментно схватил за запястье Джина, не отпуская ни на шаг от себя. И это капитана нисколько не удивило, ведь здесь, в этом злачном хаосе, близость была не слабостью, а инстинктом защищать.
Он ошарашено замер, не успев сделать и шага, и чуть испуганно дёрнулся, потому что почувствовал, как Джисон взял его ладонь в свою. Пальцы были тёплыми, сжали без просьбы, без вопроса, без разрешения, будто это было самым естественным и логичным решением на свете. Юнга только чуть наклонился к нему и ухмыльнулся своей фирменной, дерзкой улыбкой.
— Мне сказали, красавчиков здесь стоит держать покрепче, — сообщил он тихо, со знанием дела, — а то украдут ещё.
Минхо не сдержал звучного, неожиданно лёгкого смешка, тот вырвался сам, разбив на мгновение весь этот настороженный шум. Так они и пошли вслед за приятелями.
Первые шаги по причалу дались тяжелее, чем сход с борта. Дерево под сапогами было скользким от грязи, рыбной слизи и чего-то ещё тёмного, въевшегося намертво. Воздух стоял густой, насыщенный смрадом гнили, пота и дыма. Шум гавани не стихал, наоборот, становился ближе, злее и резче, перекликался человеческими голосами, в которых часто слышался смех без веселья.
На них смотрели, но не мельком, не из любопытства. Рассматривали внимательно, пристально, с задержкой, провожая вслед с разворотом головы. Взгляды вгрызались, цеплялись, скользили и возвращались снова.
Хёнджина и Феликса изучали особенно цепко, без стыда, без попытки скрыть истинную природу интереса. Их буквально раздевали глазами, оценивая лениво, со знакомым хищным удовольствием. Кто-то нагло присвистывал, кто-то громко усмехался, кто-то намеренно не отводил взгляд, словно проверяя, сколько ему позволили бы увидеть.
На разбойников смотрели иначе. Скалились, признавали в них своих — уже не воров, пиратов. Однако здесь было достаточно одного лишнего движения плеча, одного взгляда исподлобья в свою сторону, чтобы понять, что связываться не стоило. Или, напротив, следовало рискнуть, если хотелось крови.
Но хуже всего было другое. Минхо чувствовал это кожей. Он шёл спокойно, не ускоряя шаг и не замедляя, будто ничего ровным счетом не происходило, но часто ловил на себе не просто внимание, а замечал короткие паузы в разговоре, чуть поднятые брови, дернувшиеся уголки рта. Одни выдыхали его имя тихо, шёпотом, почти с уважением, другие кривились с неприязнью, а некоторые скалились с тем самым опасным прищуром, который никогда не сулил ничего хорошего.
Его знала в лицо чуть ли не половина обитателей острова. Пираты в переулках, шлюхи у дверей кабаков, торговцы у лавок и матросы с других судов — многие провожали его взглядом не как капитана корабля, а как фигуру из старых историй, человека, который уже оставил однажды свой след на этой суше.
Хан начал коситься в его сторону сначала украдкой, потом всё чаще и встревоженнее, пытаясь сложить в голове цельную картину, которая вдруг стала тревожно неполной. Его пальцы на руке Минхо сжались сильнее.
Слишком много внимания. Слишком много узнавания. А вот он его не знал совершенно. Кажется, об этом стоило спросить раньше, ещё на корабле, ещё на том берегу, где они заключили свою сделку.
— Мне нужно знать что-нибудь… — выдохнул Хан едва слышно, склонившись к уху Ли и почти коснувшись его губами. — Особенное о тебе?
Они шли медленнее остальных, вынужденно отставая из-за хромоты Джисона. Толпа огибала их, задевала плечами, цеплялась взглядами, и это только усиливало ощущение, будто они оказались в центре невидимого круга.
Минхо бегло оглянулся вокруг, а потом всё же приулыбнулся, посмотрев на Хана.
— Ну… — протянул он. — Скажем так, я отправил ко дну один известный военный фрегат.
Джисон приоткрыл рот и из него вырвалось только короткое, почти детское:
— О.
— А ещё я в розыске за это, — добавил Минхо после крошечной паузы, вспомнив, что забыл важную деталь.
Хан хмыкнул, уже собираясь бросить что-то вроде «мы с ребятами тоже», но…
— Ещё «Падший» раньше был испанским торговым судном, — продолжил Ли тем же тоном, будто говорил о смене парусов, — и я захватил его вместе с золотом. Огромным количеством золота.
Джисон вскинул брови и сделал настолько выразительное лицо, что его больная нога, казалось, на миг вовсе перестала существовать и напоминать о себе.
— А в самом начале пути я бежал со службы в британском флоте, угнав свой первый корабль, — добавил Минхо.
Хан поднял указательный палец, намереваясь наконец вставить хоть слово.
— И почти семь лет потом занимался тем, что выслеживал и убивал приватиров, — не дрогнул ни единым мускулом лица Ли. — Корсаров. Каперов. Как ни назови.
Джисон резко остановился и дёрнул его за руку, заставив сбиться с шага.
— А однажды, — спокойно продолжил Минхо, посмотрев Хану прямо в глаза, — меня попыталась сместить бунтом собственная команда.
Он пожал плечом равнодушно.
— И тогда я…
Вдруг замолчал. Лицо Хана изменилось резко от ошеломлённого, почти комичного удивления до чего-то более тихого, тяжёлого, сочувствующего. Пират это заметил и вовремя остановился.
— Но всё это было очень давно, — закончил Ли, едва приулыбнувшись. — Последние годы я обходил эти места по касательной и занимался только мелким разбоем.
Джисон молчал. Он не сразу понял, что именно должен был сказать в ответ, хотя чувствовал, сказать что-то было необходимо. В груди барахталось странное, тянущее ощущение, будто перед ним неожиданно распахнули дверь в комнату, о существовании которой он и не подозревал. Он смотрел на мужчину перед собой иначе, не с привычной дерзкой насмешкой, не с лёгкой заинтересованностью, а намного внимательнее, куда глубже.
— Минхо, нам столько ещё нужно обсудить… — выдохнул Хан шёпотом, нахмурившись до видной складки на лбу.
Ли кивнул по-простому, без попытки уйти от темы или сгладить острые углы.
— Да, — сказал спокойно.
Взгляд его стал таким же серьёзным, и он добавил вкрадчиво, размеренно, не отводя глаз.
— Нам стоит узнать друг друга лучше, Джисон, прежде чем двигаться дальше.
Имя прозвучало ровно, без нажима, но в нём было значительно больше мягкости, нежели прежде. Хан кивнул в ответ, поджав губы, принимая новый неформальный договор, заключённый без печатей и меток.
— Пойдем, — улыбнулся ему капитан, взмахнув рукой вперед. — Нас уже заждались.
Бан, Хван, Со и Ли правда остановились в паре метров дальше по улице. Они терпеливо наблюдали за ними, не торопя, не окликая, предоставляя время проговорить то, что только начало выстраиваться между строк.
Тортуга шумела вокруг, толкалась, дышала в спину, а между ними двумя возникло что-то новое, ещё хрупкое, неоформленное, но уже особенно ценное.
***
Ром лился рекой, кружки глухо стукались, пойло плескалось через край, липло к пальцам и столам. Таверна гудела, как раскалённый котёл, хриплые пиратские песни рвались вверх, кто-то фальшиво тянул припев, кто-то бил кулаком по дереву в такт, а смех вспыхивал и гас, накатывая волнами. Старые доски на полу ходили ходуном от топота ног танцующих. Разбойники заплатили за уединённый закуток в глубине помещения. Там царил лёгкий полумрак, было не так шумно и не так открыто. Всего несколько свечей, воткнутых в кривые подсвечники, отбрасывали дрожащий свет на тёмные стены, пропитанные копотью и сыростью. Кроме снующей мимо обслуги в лице юрких, шустрых девчат, никого не было, и никто не лез, не подслушивал, не мешал. Ёнбок танцевал, не стесняясь и не задумываясь, просто потому что тело требовало привычного движения. Он крутился возле стола, задорно смеялся, хлопал в ладони, настойчиво и упрямо тянул за собой Чанбина, уговаривая сияющими глазами. Тот сначала отнекивался, краснел до ушей перед друзьями, неловко улыбался, но всё равно позволял себя расшевелить, шаг за шагом, пока смущение не начало трескаться под напором чужой обезоруживающей радости. Хёнджин в один момент вдруг сжал пальцами щёки Кристофера, резко притянул его к себе, и без всякого предупреждения смачно поцеловал на виду у всех. Свист и улюлюканье поднялись мгновенно, но Хван, не замечая этого, впервые за всё время выглядел по-настоящему расслабленным и спокойным. Не изображал из себя никого, не держал лицо, не думал, что будет потом. Хан, прыснув со смеху, не придумал ничего лучше и швырнул в Бана небольшой печёной картофелиной, чтобы прекратили уже это непотребство, в самом-то деле. Та отскочила от плеча и исчезла где-то в темноте под столом. — Эй! — раздалось возмущенно в ответ, но веселье уже захлёстывало всех. Минхо сидел чуть в стороне, с краю, прислонившись к деревянной балке. В пальцах лежала трубка, он курил медленно, глубоко затягиваясь, и дым ложился вокруг него мягкой пеленой, впитывая шум и тусклый свет. Табак горчил, успокаивал и возвращал тепло в тело. Ли наблюдал за происходящим молча, позволяя себе просто быть здесь, не поджидая нападения со спины. — Пари! — не унимался Джисон, сияя поддатым румянцем и размахивая кружкой. — Надо обязательно что-нибудь разыграть! С небольшой ставкой, чисто для атмосферы! — Ты уже однажды сыграл, — негромко заметил Чанбин, всё ещё покачиваясь с Ёнбоком в объятиях. Все вновь рассмеялись. Все кроме Минхо и самого Джисона. — И выиграл! — гордо заявил Хан, расплывшись в широкой улыбке и вскинув подбородок. Гогот вспыхнул с новой силой. Ром всё ещё жёг горло, но уже не как попытка забыться, а как напоминание, что они были живы, что эта ночь принадлежала им, что все проблемы и вопросы могли подождать до утра. Капитан затянулся в последний раз и медленно выдохнул вверх, наблюдая из-под полуприкрытых век, как пламя свечей колыхалось от каждого движения сидевших за столом. На эту ночь они были укрыты от всего мира, и, пожалуй, впервые это действительно ощущалось как дом. К полуночи все были пьяны ровно настолько, чтобы забыть собственные имена. Минхо с изумлением отметил их стойкость — плоскости стола не хватило бы, чтобы выстроить все честно опустошённые до донышка кружки, если ставить их впритык. Дерево было липким от пролитого, свечи догорели до коротких огарков, дым висел низко и густо, а смех уже не вспыхивал, а тянулся вязко, как тёплая патока. Бин сдался первым, и это произошло тихо и почти трогательно. Он в какой-то момент просто чуть откинулся назад, позволив спинке стула принять на себя вес тела, моргнул и… уснул. Без храпа, без вздоха, будто кто-то аккуратно погасил в нём свет. Оставшиеся пятеро едва успели захлопнуть себе рты ладонями, когда их накрыло судорожным хохотом до слёз. Только Ёнбок умилялся открыто влюбленно, тихонько посмеиваясь, и гладил Чанбина по лбу и волосам с нежностью, которая не нуждалась в оправданиях. Потом выяснилось, что у Чана с выпитым напрочь сносило все тормоза и рамки, в которых он держал себя обычно. Он становился опасно деятельным, громким и крайне принципиальным. Вчетвером они удерживали его от благородного, но крайне несвоевременного намерения «пойти разобраться, кто там косо смотрел в сторону Хвана прежде». Чан настырно вырывался, доказывал свою правоту, размахивал руками, и каждый его шаг грозил закончиться скандалом и сломанной мебелью. Хёнджин же смотрел на него широко раскрытыми глазами и, пусть и смеялся между уговорами успокоиться, был явно тронут таким порывом. Следом открылся с новой стороны Хан. Надравшись изрядно, он вопреки ожиданиям всех, наоборот, замолкал. Уходил куда-то глубоко внутрь себя, смотрел в одну точку, и на лице у него проступала такая непередаваемая физиономия тоски и печали, что даже смеяться рядом становилось неловко. Он ни на что не жаловался, не плакал, просто становился слишком тихим для шумной таверны, и это пугало больше любого крика. Минхо не нашелся с решением лучше, чем протянуть ему свою руку под столом и крепко сжать ладонь. Последним сдался Хёнджин. В какой-то момент его повело, и он схватился пальцами за висок, будто туда пробили картечью. Лицо побледнело, движения стали ломкими. Он сообщил, что его тошнит, и за считанные секунды превратился в капризного, почти плаксивого человека, которому срочно требовались внимание, вода и обещание, что всё будет хорошо. Либо это всё просто стало полноценным спектаклем, чтобы удержать Бана на месте, кто знал. Минхо удивлённо обернулся на Ёнбока. — А ты как вообще… — начал он, намереваясь спросить, почему тощий, как тростинка, мальчишка держался лучше всех остальных. — Я почти не пил, — рассмеялся тот и демонстративно показал, как умеет делать вид, что глотает, а на деле тянул одну единственную пинту добрую половину ночи. — А-а-а… — протянул захмелевший Ли, нахмурившись, и снова окинул взглядом компанию: спящего, буйного, печального и позеленевшего. Он помолчал, прислушиваясь к шуму в собственной голове и гулу в зале рядом, а потом тихо выдохнул себе под нос: — Пора возвращаться. Так они и вернулись на «Падший». Ночь была тёплой, а корабль родным и надёжным. Минхо сам уложил сонного Хана на койку в своей каюте, аккуратно и без спешки, словно это было чем-то особо важным, а не просто заботой о пьяном и раненном юнге. Потом он услышал, как Ёнбок и Чанбин негромко разговаривали в соседней комнате, которую он когда-то выделил гостям. Тогда Ли всё же собрал остаток сил и, пока не разделся, вернулся на палубу, чтобы сообщить сидевшим там Хвану и Бану: — А, да… — капитан махнул ладонью в сторону отсека. — Вторая каюта справа старпомовская. Но умоляю… не шумите. Он сразу развернулся на пятках и ушёл обратно, улыбаясь сам себе и знатно покачиваясь, позволяя ночи закончиться именно так, без штормов, без крови, просто приятным, захмелевшим теплом на душе.***
Утром пассажиры ушли. Чан ступил на трап первым, оглядев внимательно еще почти пустующую, спящую пристань. Доски глухо отозвались под подошвами сапог, где-то над головой надрывно крикнула одинокая чайка. Бан прошёл пару шагов, потом обернулся и, вскинув руку, показал следовавшему за ним Хвану, куда лучше ставить ногу и за что держаться. В этом жесте не было попытки контролировать, только незаметная забота, к которой оба привыкли за минувшие дни. Хёнджин ещё сонно кивнул и спустился следом, на ходу натягивая на плечи чужой плащ. Чуть позже из каютного отсека появились Чанбин и Ёнбок. Веснушка оглянулся, помахав ладонью наблюдавшим за ними на мостике, а Со придержал его за талию, чтобы тот не оступился. Они даже не затормозили и не замедлились у трапа — почти пробежались по нему, взявшись за руки, с тихим смехом, который на секунду прорезал утреннюю тишину гавани. На причале их неспешный, лёгкий разговор о планах на день стал уже тише и звучал почти интимно, влюбленно и нежно. Первые ушли изучить город, проверить какие-то свои догадки, прикинуть, что к чему и какую пользу могли заиметь от местных для своего последующего пути. Вторая пара собралась пройтись по торговым лавкам, разузнать про припасы, одежду, лекарства и всё то, без чего дальше в море не ходили. Они вскользь договорились не теряться, не засиживаться, не искать себе проблем и приключений. Обмолвились вернуться до темноты, но никто не сказал, когда именно, и не подтвердил, что гарантированно вернётся. Трап остался опущенным. Минхо стоял у борта верхнего яруса палубы, почти у кормы, и провожал их спины взглядом до тех пор, пока те не растворились в нарастающем шуме улиц. Видел, как Тортуга без церемоний приняла их внутрь себя, как легки и веселы были их шаги по грязным мостовым. Не было, в общем-то, никакого дела до того, где топтать сапоги, если рядом с тобой под руку шёл дорогой сердцу человек. Капитан не двигался, пока фигуры не исчезли совсем, пока не осталось только пустое пространство и ритмичный плеск воды о корпус. Потом немногословно отдал команду боцману отправиться в порт на поиски плотников и нужных для ремонта материалов. «Падший» вдруг стал слишком большим и неуютным. Корабль смирно стоял на якоре, но в этой неподвижности было что-то гнетущее. Палуба опустела, звуки переговоров команды с нижнего яруса доносились приглушенно, и даже скрип дерева казался одиноким и жалобным. Минхо перевёл задумчивый взгляд на проём и опущенный трап, будто ожидал, что кто-то вот-вот вернётся, передумает, окликнет. Хан сидел на бочке неподалёку, наблюдая за ним . Он чувствовал кожей неправильность момента, слишком раннюю тишину, потому немного поёрзал в попытке подтянуть к груди здоровое колено, а потом всё же нарушил повисшую между ними паузу: — Что ты чувствуешь?.. — спросил он негромко. — Ты ведь успел привязаться к парням, верно? Минхо не ответил. Он всё ещё смотрел туда, где ступили ноги ушедших совсем недавно, и чувствовал ясно, без попытки приукрасить, что да, он чертовски привязался к ним за какие-то жалкие недели. К их голосам, тёплому смеху, к странным привычкам и тому, как они занимали пространство на его корабле. Их жизни основательно перевернулись за эти две недели, быстро и жёстко, без малейшей возможности оглянуться назад и осмыслить случившееся, но и его жизнь тоже. Минхо шумно выдохнул, развернулся и направился к лестнице вниз, к каюте, к шансу побыть одному и все обдумать. Джисон посмотрел ему вслед всего секунду, а потом спрыгнул, поморщившись, и поплелся за ним, сильно хромая, потому что оставаться одному сейчас было неправильно. Они зашли в капитанскую каюту. Джисон прикрыл за ними дверь и остался у неё, облокотившись спиной, словно хотел стать живым барьером между внешним миром и тем, что испытывал сейчас Минхо. Дерево тихо скрипнуло, замок щёлкнул глухо. Ли заметил его присутствие сразу, он чувствовал, что Хан шёл за ним ещё с палубы, и не стал этому противиться. Внутри пахло курительным табаком, солью моря и свежим пергаментом чертёжных карт, однако в этот раз привычное пространство будто сжалось, тесно удерживая их вдвоём и не позволяя дышать полной грудью. Повисло короткое, плотное молчание, в котором слышалось только дыхание и отдалённый плеск воды за бортом. — Не думал даже, что мне будет так тяжело видеть тебя потерянным, мой капитан, — тихо сказал Джисон, склонив голову чуть набок. Он попытался улыбнуться, но вышло криво. — Уж лучше ругай меня, будь строгим и справедливым, как всегда, но не отчаивайся, Минхо. Ли обернулся и внимательно посмотрел на него. — Ты заслуживаешь, чтобы тебя наказали, — произнёс он наконец старательно ровно. — Но я не сделаю этого, пока ты ранен. Минхо намеренно выдержал паузу. — Но после… — голос стал ниже, строже и решительнее. — Помяни моё слово, я самолично высеку тебя так, что ещё столько же не сможешь ровно ходить. Он ожидал чего угодно, эмоциональной вспышки, юношеского протеста, обычной обиды, но Джисон рассмеялся звонко, почти с облегчением, будто услышал не угрозу, а весьма изощренную шутку. — Ты не сделаешь этого, — заявил он с полной уверенностью, когда грудная клетка перестала судорожно вздыматься, и помотал головой. — Я был слишком мягок с тобой прежде, — продолжил Минхо жёстче и строже, оскорбленный чужой реакцией, и в тоне его уже совершенно точно не было веселья. — Это дало тебе повод в край потерять всякий страх передо мной и уважение к моей воле. Тишина снова сгустилась. Хан молчал, глядя на капитана в ответ так, словно впервые увидел такую сторону его характера. От прежней улыбки не осталось и следа. — Если действительно хочешь быть со мной, как постоянно говоришь, — выдохнул Ли устало, но уже капельку тише, осознав свою прежнюю интонацию, — пойми и прими правила, Джисон. Сначала мой приказ, потом уже твоя прихоть. В первую очередь я капитан, а уже во вторую твой любовник. — Это работает в обе стороны, — парировал Хан, и в голосе его отчётливо проступила обида. — Не стоит забывать, что нас связывает взаимный выбор пойти дальше по жизни вдвоём, быть вместе, а уже потом моя клятва служить тебе. Минхо сжал челюсть так, что это стало заметным. — Тебе стоит помнить, что ты всего лишь юнга, — вырвалось грубо, потому он тут же отвернулся, будто слова обожгли его самого, и крепко зажмурился, накрыв ладонью лицо. — Тогда следовало сразу назначить меня просто капитанской подстилкой, — усмехнулся Джисон, но улыбка вышла болезненной. Он поморщился, перенеся вес на здоровую ногу. — А не искать себе равного и не говорить громких слов о понимании друг друга. Не вини меня в том, что я поверил тебе. Хан резко развернулся, намереваясь уйти. Дверной замок щёлкнул оглушительно громко, как выстрел. Минхо среагировал мгновенно, не успев даже обдумать свой порыв, развернулся, бросился в его сторону, схватил за запястье крепко и сжал с силой. Джисон дёрнулся, сильно покачнувшись, нога отозвалась болью, и он злостно толкнул Ли в грудь. — Не нужно. Хватит. Но Минхо уже не отпускал, перехватив его за плечи, и они столкнулись неловко, почти грубо, бухнувшись всем весом о полотно двери. Это была не драка — слишком много сдержанности, слишком большой страх переступить черту, — лишь толкались, сжимая руками друг друга, сбивались с дыхания, и каждый рывок был одновременно попыткой удержать и попыткой вырваться. — Чёрт тебя дери… — выдохнул Ли и зажмурился, получив случайно локтем по челюсти. — Прости меня. Слышишь? Я… — Отпусти! — прошипел Хан, чего не позволял себе никогда, и в этом было куда больше досады, чем злости. — Я так старался быть терпеливым и понимающим. Я старался, кэп, честно, но ты… Он дёрнулся ещё раз на пробу, когда капитан стиснул его крепче, но вдруг замер, более не дергаясь, будто понял, что ещё шаг, и они сломают нечто куда более хрупкое, чем мебель или собственные кости. — Мы должны идти на уступки, — прошептал Джисон, лбом упершись в чужое плечо. — Оба, Минхо. Отношения — это всегда игра двоих, и оба здесь ставят на кон всё, без остатка. Ли закрыл глаза на секунду. Никогда в жизни он не испытывал подобного противоречия — нестерпимого желания доказать свою правоту, как привык делать всегда, и стойкой мысли пасть на колени перед этим разбойником, чтобы попросить прощения. Почему этот наглец так влиял на него? — Тогда научи меня, — выдохнул Минхо едва слышно. — Научи играть по правилам. Оба замерли так, всё ещё держась друг за друга, тяжело дыша, не решаясь ни отстраниться, ни приблизиться, и поняли почти одномоментно, что они не ошиблись в своём выборе прежде. Они просто узнали друг друга слишком быстро и слишком поверхностно, а потом поняли, как много скрывалось за беззаботной улыбкой одного и за хитрым прищуром второго. Это не было фатальным концом. Это стало необходимым этапом, чтобы наконец начать понимать не только мотивы друг друга, но и собственные поступки. Воздух между ними дрожал от недосказанного, но они продолжали держаться за эти странные объятия из упрямства, из необходимости чувствовать эту обжигающую близость, слышать чужое дыхание, как будто отпустить сейчас было куда опаснее и страшнее. Джисон первым не выдержал. — Ты такой самоуверенный гордец, — бросил он колко с той кривой ухмылкой, которой всегда прикрывал свою уязвимость. Минхо хмыкнул виновато и отстранился ровно настолько, чтобы взглянуть ему в глаза. — Как и ты. И это, вероятно, стало последней каплей. Они одновременно бросились навстречу друг другу, не разбирая, кто стал первым, а кто поддался. Это было уже совершенно не важно. Поцелуй вышел настойчивым и отчасти настырным, без проб, без проверок, с чистым порывом заглушить засевшую где-то глубоко внутри обиду чем-то по-настоящему ценным. Хан целовал так же жадно, как и Ли, отвечая на каждое движение его языка своим, не уступая, не подстраиваясь. Минхо стискивал в объятиях крепко, как и Джисон, блуждая руками по чужому телу, не удерживая, не притягивая. В этом было что-то почти настырное, как их продолжающийся спор, который внезапно стал лаской. Однако Хан вдруг резко и коротко зашипел, не сдержавшись. Боль в ноге внезапно напомнила о себе, выдернув обоих из марева. Ли отреагировал сразу, чуть отстранился, не размыкая хвата, потянул их к кровати и аккуратно усадил парня к себе на колени так, чтобы лишняя нагрузка ушла с бедра. — Так лучше? — спросил тихо у самого уха. Джисон только фыркнул и снова сам потянулся к Минхо, к его губам, к этой невыносимой ухмылке на его устах, что всегда заводила разбойника похлеще любой ставки, азартной игры или опасности. Он проиграл ещё в тот самый миг, когда впервые увидел её. Они продолжили целовать друг друга уже иначе, всё так же пылко, ненасытно и мокро, но ещё глубже, ещё медленнее, будто наконец нашли общий ритм, в котором не нужно было доказывать, кто сильнее или главнее. В какой-то момент, когда дыхания уже катастрофически не хватало, а сердце отстукивало по ребрам болезненно сладко, Минхо медленно развернул Джисона так, что тот оказался прижатым спиной к его груди. Ладони капитана легли по бокам уверенно и с нажимом, проверяя, можно ли, разрешат ли ему. Хан выдохнул рвано, позволив себе всецело опереться назад, доверяя вес, всё свое присутствие и волю рукам этого человека. Они двигались без спешки. Одежда снималась постепенно, освобождая тела, и воздух в каюте становился густым, насыщенным дыханием. Минхо наклонился, коснулся губами шеи, повёл ниже, ещё ниже, не торопясь, не требуя ответа, но Джисон отвечал всё равно тихими звуками, прикосновениями, движением навстречу, тем, как бессознательно прижимался к нему сильнее. Ли скользил пальцами по его коже, словно изучая заново. Подушечки чертили границы татуировки, считали родинки, задерживались на крошечных шрамах, на следах старых ссадин, отмечали каждую неровность, каждую историю, оставшуюся на теле. Он вёл ими вдумчиво, будто запоминал маршрут. Путаницы вен, переплетения напряжённых мышц отзывались под прикосновениями, и Хан вздрагивал каждый раз, когда Ли находил новую чувствительную точку. Ладонь его спускалась всё ниже и ниже, нарочно распаляя своей неторопливостью, но когда она всё же решительно и плотно, без колебаний легла на набухающий возбуждением пах, едва ли прикрытый тканью расстёгнутых штанов, Джисон не сдержался. Стон сорвался с его губ сам — глухой, низкий, слишком честный, чтобы можно было его спрятать. Хан судорожно попытался вдохнул глубже, рука его вцепилась в чужое запястье, удерживая в этой точке. Ли горячо выдохнул ему в висок, слегка улыбнувшись, а потом ловко поддел край пояса и нырнул под него, тут же плотным кольцом сомкнув пальцы вокруг налитого ствола. Джисон легонько толкнулся бёдрами навстречу, почти рефлекторно, неосознанно, а упругие ягодицы его ощутимо сжались на коленях старшего. Свободной рукой Минхо оттянул одежду ниже, пока другой стал двигать размеренно, выверенно, почти жестоко в степени своей неспешности. Он задавал ритм так, будто хотел, чтобы Джисон прочувствовал каждый миг отдельно и в итоге сам попросил о чем-то большем. В каюте по-прежнему пахло тёплым деревом и морской солью, и табачный дым всё ещё держался в воздухе тонкой, ленивой вуалью. Хан отмечал это мысленно, когда дышал старательно глубоко, а потом сбивался и выдыхал через приоткрытые губы. Каждый такой раз отзывался у Минхо где-то под рёбрами. Он смотрел на него, не отрываясь, запоминая это выражение лица, будто хотел поймать момент, когда тело начало бы предавать разум. Джисон запрокинул голову, опёршись затылком на чужое плечо, и горло его открылось, такое напряжённое и уязвимое. По коже пробежала крупная дрожь, плечи непроизвольно дёрнулись в такт особо размашистому движению кулака Ли, а дыхание на миг оборвалось, стоило лишь услышать характерный влажный звук. Хан честно пытался продержаться дольше, но его реакция была чересчур яркой, тело выгибалось, толкалось навстречу, искало продолжения. Минхо ощущал это грудью, руками, чувствовал, как под пальцами сгущалось напряжение, как ритм чужого сердца ускорялся, как Джисон терял контроль шаг за шагом. Минхо вновь коснулся губами его уха и задержался там, позволяя паузе растянуться до предела. Ладонь двигалась старательно плавно, неумолимо. Хан сорвался на низкий, протяжный стон, и он наполнил каюту затухающим эхо. Глаза его были закрыты, ресницы дрожали, а лицо выражало чистое, оголённое наслаждение, от которого невозможно было отвести взгляд. Минхо смотрел и не прятался, впитывая каждую секунду, осознавая, что именно в этот миг, в этой тягучей медлительности, в этом молчании они были абсолютно честны друг с другом. А потом Джисон вдруг куда сильнее сжал его запястье, решительно остановив практически на пике, и выдохнул хрипло в повисшей тишине. — Нет, погоди… — голос дрогнул от всего того необъятного спектра удовольствия, что он испытывал. — Хочу, чтобы тебе тоже было хорошо. Хочу вместе с тобой. Минхо на мгновение словно ослепило и оглушило этим признанием. Он едва удержался, чтобы не сорваться в эту самую долю секунды, от одной лишь этой фразы, не разрушить этот хрупкий, выстраданный баланс. Хан, чувствуя это, медленно повернул голову, посмотрел на него из-под ресниц и шепнул с этой своей дерзкой нежностью: — Только у меня нога болит. Заберёшься сверху, детка? Капитан слышал словно со стороны, как громко он сглотнул, как сокрушительно вдарил пульс ему по перепонкам, и постарался не думать лишний раз о том, почему внутри так всё стянуло в тугой жгут от чужих слов, почему послушался без споров, без вопросов… Они поменялись местами. Джисон рухнул на постель и растянулся на ней с откровенным, почти ленивым удовольствием, позволяя себе быть слабым и желанным одновременно. Минхо же торопливо разделся до конца, не отрывая глаз от него и не переставая прокручивать в голове, что действительно делал всё сам, по собственной воле. Закончив, он осторожно забрался сверху, упёрся руками в матрас по бокам от головы Хана и замер, вслушиваясь в его дыхание, всматриваясь в его эмоции. Взгляд встретился с чужим прямо, открыто, без защиты, без масок. А потом Минхо вдруг выпрямился обратно, перенёс вес назад, будто передумал. Движение было нарочито спокойным, таким, которое сбивает с толку сильнее, чем любая резкость. Джисон непонимающе моргнул и разомкнул губы, чтобы спросить, что случилось, но Ли оперся одной ладонью позади себя, удерживая равновесие, приподнялся, развёл колени в стороны, а второй рукой направил Хана в себя. Крепкие, тренированные бедра, напряженные до видимой дрожи, покачнулись и стали опускаться вниз медленно-медленно, делая проникновение неминуемым и заставляя обоих прочувствовать каждый дюйм, каждый сантиметр этого расстояния между ними, которое исчезало постепенно, но неумолимо. Хан смотрел во все глаза, не дыша, потому что напрочь забыл, как вообще это делать. Мир для Джисона сузился до одной точки этого соприкосновения, их слияния, до этого захватывающего дух зрелища, до изгибов тела Минхо, его сосредоточенного лица и чуть нахмуренных от болезненных ощущений бровей. До стойкого предчувствия, что сердце сейчас просто не выдержит и… В голове мелькнула совершенно абсурдная, почти весёлая мысль, что если Хан умрёт прямо сейчас, то, пожалуй, сделает это без всяких сожалений, потому что так — правильно, потому что так — вместе. Рядом с ним, с этим невыносимым капитаном Ли Минхо. Джисона накрыло даже не вспышкой, не взрывом под прикрытыми веками, а волной похлеще любого шторма. Его сковало возбуждением так резко, что он на мгновение перестал чувствовать границы себя, будто его просто выбросило из реальности, и осталось только это густое, тёплое, растекающееся изнутри ощущение. Выдох застрял в груди, пальцы сами собой сжались в кулаки, а потом бессильно раскрылись вновь, не зная, за что ухватиться. Губы приоткрылись, и стон сорвался хриплым, неровным звуком, который Хан даже не попытался сдержать. Ровно в такт первому смачному шлепку от соприкосновения тел. Минхо до тянущей боли прикусил губу — жест знакомый, выдавший концентрацию и сдерживаемое напряжение, — и начал подниматься постепенно, не ломая момент, а разворачивая его на полную. Так, чтобы каждое движение отзывалось в Джисоне новым витком наслаждения, заставляя его тонуть всё сильнее, теряться, забывать, где заканчивался он сам, а где начинался Ли. Хан застонал уже громче от этой неумолимой, затягивающей глубины, от ощущения, что конца и края не было этой неге. Он подхватил Минхо под бёдра крепко, с силой, позволяя ему довериться и положиться на него. Держал так, словно это было единственно правильным положением вещей, и они начали двигаться вместе, синхронно, навстречу друг другу, выстраивая постепенно ритм без слов, без подсказок. Но главная заслуга, конечно6 всё равно была Минхо. Джисон знал это и каждый раз поражался, как в первый, пластике этого тела, уверенности, с которой оно двигалось, отзывалось, жило. Хан почти смеяться был готов от переполняющих его странных, нестерпимо горячих чувств, ревнивых даже по отношению к самому себе, потому что сейчас именно он держал это тело в своих руках. Да, чёрт возьми, он сам себе завидовал. Минхо захлестнуло первым, так внезапно и оглушительно резко, будто кто-то решил это за него. Возможно, так произошло из-за того, как ритмично билось по низу живота его собственное возбуждение при движении. Возможно, от того, как невероятно Джисон наполнял его, Ли казался себе ненасытным в этом неописуемом чувстве скольжения глубоко внутри. По позвоночнику пробежала сильная, неуправляемая дрожь, и он с трудом втянул воздух носом, потому что легкие перестали подчиняться. Затекшие от позы плечи напряглись, пальцы вжались в матрас, стиснув простынь, а всё внутри сжалось и рывком рванулось вперёд, наружу, в этом единственном неотвратимом моменте. Ли не пытался сдерживаться, только протяжно, громко простонал, запрокинув голову, позволив волне пройти насквозь, до самой последней клетки, до последней капли. Джисон видел всё, как тело Минхо содрогнулось, как ритм сбился, как он на секунду потерял контроль над собой, и это зрелище оказалось просто невероятным, таким личным, таким настоящим. Удовольствие накрыло его следом почти зеркально, как отражение в воде, без возможности удержаться и не упасть в затягивающую пучину. Он застонал в той же тональности, крепче обвив руками бедра Ли, и в этом звуке прозвучало всё: желание, восторг, прощение, абсолютное согласие с происходящим. Когда обессилевший Минхо медленно перенес опору на колени и наклонился вперёд, тяжело дыша, Хан тут же подхватил его и прижал к себе бережно, уложив на груди, не позволяя упасть. Они замерли так, всё ещё переплетённые, вслушиваясь, как сердца постепенно возвращались к нормальному ритму, как корабль тихо поскрипывал под ними, одобряя такое странное примирение. Мир снова существовал, собравшись по кусочкам после ослепляющей белой вспышки, но уже чуть иначе.
