Heaven II: If It Exists

      На нижнем ярусе трюма стояла густая, плотная полутьма. Вязкий воздух казался тяжелее обычного, насыщенный запахом смолы, пороховой пыли и сырой древесины, которая годами впитывала солёное море и теперь отдавала его обратно тёплой, терпкой влагой. Где-то в глубине лениво скрипели балки, перекликаясь с редкими ударами снастей о мачты на верхней палубе, но сюда звуки доходили уже приглушёнными, далёкими. Солнечный свет едва ли проникал через узкие щели в досках, оставляя тусклые полосы на полу.       Чан вошёл внутрь одного из отсеков без фонаря, привычно ориентируясь по памяти, по едва различимым контурам составленных корабельных принадлежностей. Не раздумывая, он отложил мушкетоны на край грубого ящика, прислонил саблю к бочке рядом, стянул с плеч плащ и перекинул его через пустующую полку.       Он собирался наклониться, чтобы поднять тяжёлый запылившийся мешок с пола, когда услышал странный скрип, не случайный, а выверенный, намеренный, словно кто-то специально позволил половице под ногой выдать своё присутствие.       Старпом резко обернулся. У входа, в тени, на том самом широком, шершавом ящике уже сидел Хёнджин, вальяжно закинув ногу на ногу и упершись руками чуть позади. Улыбка облегчения почти успела коснуться губ Кристофера, прежде чем он неосознанно, по привычке скользнул взглядом по фигуре квартирмейстера ниже, по его нарочито небрежной позе, от выражения лица к самым лодыжкам. Кадык предательски дёрнулся на звучном глотке.       Хван был в одной рубашке. В его, Бана, рубашке. Шнуровка на вороте оказалась полностью распущена так, что ткань почти сползла с обоих плеч, обнажив фактурные ключицы; легкий, полупрозрачный белоснежный хлопок светился в полосах света, позволяя видеть лишь очертания поджарого загорелого тела. Высокие мягкие сапоги тесно обжимали изящные ноги, едва прикрывая колени, всё ещё покрасневшие, разбитые мелкими ранками после их недавней близости.       Из многочисленных украшений с недавних пор осталось лишь одно, самое ценное — начищенное до блеска кольцо сверкало переливами на тонком пальце. Волосы, уже заметно отросшие за долгие месяцы плавания, чуть влажные после мытья, оттеняли сосредоточенное лицо, а чёрная подводка вокруг глаз делала и без того яркий взгляд ещё глубже, темнее, почти хищным. Он всегда смотрел на Кристофера так, будто планировал украсть его душу взамен на собственное сердце.       — Уже соскучился? — Бан усмехнулся, развернувшись к нему полностью, но смешок этот вышел коротким, почти сорвавшимся полувыдохом.       — Мне тебя всегда мало, — вкрадчиво протянул Хёнджин, плавно склонив голову набок. Голос прозвучал низко, с лёгкой хрипотцой, ведь он долго молчал перед этим.       Джин спрыгнул с ящика медленно, нарочито лениво, позволив подошвам глухо удариться о доски, и сделал первый шаг так грациозно, будто не шёл, а скользил по тени. Он не торопился, и в этой показной неспешности было больше дерзости, чем в любом резком движении. Чан чувствовал, как с каждой секундой сокращалось расстояние между ними, как запах мыла, масел и чужой кожи становился ближе, как в воздухе зарождалась тонкая, тёплая нота — смесь терпкого рома, крепкого табака и чего-то сладкого, что всегда оставалось на губах Хёнджина. Кристофер уже знал этот вкус наизусть.       — Средь бела дня, — тихо хмыкнул он, внимательно наблюдая за чужим приближением. — Пока вся команда трудится, не покладая рук.       Старпом указал пальцем вверх, где над их головами в главном трюме слышались приглушенные переговоры матросов. При желании, кто-нибудь мог найти щель побольше и запросто увидеть их. Хёнджин только дёрнул уголками губ в довольной улыбке и тут же закусил нижнюю, не ответив.       — Здесь даже двери нет, — вскинул бровь и качнул головой в сторону выхода Бан, заметив проскочившую на чужом лице эмоцию. Этот чертёнок не думал ни о чем, если его захлёстывало желание, а происходило это достаточно часто.       — Это проблема того, кто рискнет спуститься, — усмехнулся Хван, легонько пожав плечами, и остановился на месте. Между ними осталось меньше полуметра.       — Снова пользуешься тем, что я не могу тебе отказать? — коротко облизнулся Крис, пробежавшись взглядом по разукрашенной метками шее младшего.       Там виднелись следы его пальцев, там были его укусы, его самые пламенные поцелуи. Хёнджин носил их так гордо, будто ценнее в жизни ничего не имел, и никогда не пытался скрыть. Сейчас, уловив, что Бан смотрел на них, он намеренно поднял подбородок, чуть запрокинув голову, демонстрируя результат с довольной улыбкой. Сам Хван по-прежнему не мог оторваться от чужих глаз, ведь там уже темнело, сгущалось и нарастало то необузданное безумие, в котором Джин готов был утонуть без сожалений. Он желал себе именно такой смерти, если только это было возможно, в этих руках, под этим взглядом.       — Скажи, что тебе это не нужно, — прошептал он, хитро сощурившись. — И я уйду.       Кристофер сжал челюсть, ощутив, как по спине прошлась обжигающая волна, и рвано выдохнул через зубы.       — Ты прекрасно знаешь, что нужно.       Он проиграл ещё тогда, когда услышал скрип пола. Ещё когда увидел его в своей рубашке, с этой самоуверенной, хорошо знакомой улыбкой. Когда оставил его рано утром в их постели.       Хёнджин сделал последний шаг ближе, протянул обе руки и опустил на плечи Бана. Ладони поползли по ткани одежд с ощутимым нажимом, цепкие и жадные: по ключицам, по крепкой груди, по напряженному прессу, пересчитывая подушечками пальцев каждый мускул. Лишь на миг они задержались на жестком кожаном ремне, оттянув край штанов за него ленивым, почти игривым жестом, а после продолжили свой путь по бедрам, сжимая уже сильнее, цепляясь с силой, ровно по мере того, как сам Джин тягуче медленно опустился перед Крисом на колени.       Он развёл ноги чуть в стороны, упершись в пыльный пол, уселся на пятки и поднял снизу вверх прямой, смелый, развязный, настолько жаждущий взгляд, что практически невыносимый. Хёнджин никогда не изображал невинность, и это было хуже всего.       Чан не отводил глаз от него, не пытался, не смог бы, даже если захотел. Каждый новый раз отпечатывался где-то под веками, как первый, а ощущался как последний, потому что постоянно казалось, что лучше быть уже попросту не может, но было, чёрт возьми.       Хван намеренно не спешил, двигался так, будто знал наверняка, что время работало на него. Довести Кристофера до нужного состояния было куда важнее, чем по-быстрому сделать приятно. Это тоже стало своего рода игрой для них, день за днём наращивать эту безудержную тягу друг к другу, пока она не стала бы нестерпимой. Джин, тихо посмеиваясь, иногда называл её красной нитью их судеб. Связаны они отныне были по рукам и ногам морскими узлами, без шанса освободиться.       Его ладони от колен пошли по бёдрам Чана обратно вверх, пальцы вдавились почти грубо, уверенно, проверяя напряжение мышц под тканью. Ширинка прямо перед его носом уже топорщилась от стремительно набухающей возбуждением плоти, и Хван позволил себе ещё одну крошечную самодовольную улыбку. По его скромному мнению, он не сделал ещё ровным счетом ничего.       — У тебя, вор, видимо, всё же очень хорошая фантазия, — прошептал Хёнджин, подавшись чуть ближе, чтобы его горячее дыхание опалило даже через одежду. — Что уже успел себе вообразить, мм?       — Всего лишь подумал о том… — усмехнулся Кристофер, легонько толкнув языком в щеку, и потянулся убрать прядь волос Хвану за ухо, чтобы не закрывала обзор на его лицо. — Как же сильно ты любишь мой член, золотце.       — Ммм, да… Просто обожаю, — с различимым урчанием сознался Джин, коротко кивнув дважды и вновь прикусив уже припухшую губу.       Пальцы его сместились, поглаживая теперь куда ощутимее, ритмичнее, с оттяжкой на себя и усиливающимся сжатием одними подушечками. Это должно было быть настолько же головокружительно приятно, насколько и мучительно от грубой ткани, особенно на швах и под пуговицами. Бан прошипел, судорожно вздохнув, и нахмурился, на долю секунды прикрыв глаза. Он чувствовал, что дыхание его сбилось ещё до того, как прикосновения стали глубже. Каждое движение Хвана и каждый его взгляд снизу вверх отзывались внутри бурлящей волной, неминуемо поднимающейся от живота к самому горлу. Все тело окатило жаром, от чего сердце гулко ударилось о ребра невпопад.       Крис одним широким нетерпеливым жестом стянул собственную рубаху через голову, откинул её куда-то в сторону и схватился одной рукой за стеллаж рядом, пока второй рефлекторно потянулся к пряжке ремня. Однако Джин тотчас ударил по ней своей ладонью, бескомпромиссно оттолкнув. Он самостоятельно расстегнул ремень, позволив глухому звуку разрезать сгустившийся воздух небольшого мрачного помещения, а после расправился с пуговицами и основательно цепко схватился за край штанов, без промедления рывком дёрнув их ниже, ровно настолько, чтобы налитая, покрасневшая плоть тяжело покачнулась прямо у его лица.       Кристоферу на миг показалось, что у него потемнело в глазах, когда он увидел реакцию Хёнджина. Тот оглушительно громко сглотнул накопившуюся слюну, разъехался ногами ещё шире, чуть опустившись, оперся руками в пол и разомкнул влажные губы. Приоткрыл рот и совсем немного высунул язык так, чтобы там в аккурат поместилась крупная головка, не задев зубы.       По ощущениям это было просто обжигающе горячо. Это и по виду было чертовски горячо. Его умелый рот, участившееся дыхание, смелый взгляд глаза в глаза и эта абсолютная уверенность в своих действиях вкупе с напрочь отсутствующим чувством стыда — то, на что Крис готов был молиться, честное слово, каждый божий день.       — Дьявол… — выдохнул он, ощутив, как пересохло в горле.       Джин довольно прищурился, наблюдая за ним. Его язык широко прошелся по нежной, чувствительной головке, обвел её вокруг юрким кончиком и притёр легонько, почти невесомо. Извечно холодные изящные пальцы сомкнулись вокруг ствола и двинулись почти вскользь, оттянув крайнюю плоть, чтобы после сжаться кольцом сильнее ближе к основанию. Губы упруго и плотно сомкнулись под куполом.       Хван шумно выдохнул носом и сразу же осторожно втянул щеки, мягко, но ощутимо посасывая. Его голова чуточку покачнулась, когда он вобрал больше, а после склонилась набок, чтобы продемонстрировать, как щека натянулась над выступившим очертанием члена во рту. Кристофер едва-едва, почти незаметно пошатнулся, подался немного ближе, рефлекторно толкнувшись бедрами, желая ещё сильнее растянуть эти невероятные губы вокруг себя, и даже метнулся рукой к затылку Хёнджина, чтобы удержать, но тот успел вовремя выкрутиться и отстраниться.       — Какой нетерпеливый, — тихо хмыкнул он, методично двигая одной рукой по всей длине, пока второй лениво, отчасти небрежно собрал немного слюны со своих губ и подбородка и потянулся к собственному члену.       Недостаточная, но такая необходимая ласка заставила его прикрыть на долю секунды глаза и глухо простонать. Он всегда был до одури возбужден, когда ублажал Бана. Пришлось заставить себя не отвлекаться на это чересчур сильно и ограничиться лишь короткими, почти невесомыми прокручиваниями кулака вокруг особо чувствительной, влажной головки.       Сверху вдруг надрывно заскрипели и запружинили доски от чьих-то грузных, неспешных шагов. Хёнджин склонил голову набок, тягуче медленно поведя языком от самой мошонки до уздечки, и только бегло вскинул взгляд на тусклые просветы в щелях. Два пирата прошли прямо над их головами, что-то тихо обсуждая. Крис посторонних звуков даже не заметил, напротив, он воспользовался заминкой, чтобы зарыться пальцами в чужие волосы, сжать их крепче и притянуть Хвана вплотную, грубо фиксируя на месте. Дыхание его окончательно стало тяжёлым и сбитым.       Джин широко улыбнулся.       — Ты так красиво теряешь контроль над собой, — рвано выдохнул он, чуть поёрзав из-за стремительно немеющих ног и уставших колен, что опять расцарапали шершавые доски.       Кристофер усмехнулся, приподняв бровь.       — Теряю?       Свободная ладонь его со звучным шлепком пришлась по щеке Хвана, заставив того довольно вздрогнуть, зажмуриться и промычать, прежде чем Чан подхватил его под подбородком, заставив вновь вытянуть шею и подставиться удобнее для него.       — Открой рот, сокровище мое, — рыкнул низко Бан, заставив всё тело Джина снова покрыться крупными мурашками. — Дам тебе то, зачем ты пришел.       Брови Хёнджина надломились, ресницы коротко вспорхнули, и всё лицо вдруг приняло такое ломкое, умоляющее, нуждающееся выражение, будто не он сам минутой ранее откровенно напрашивался на подобное отношение. Он намеренно показательно облизнулся, послушно приоткрыл рот, но в этот раз уже сразу расслабил горло, нетерпеливо ожидая, когда Кристофер воспользуется им, как хочет.       У него, правда, ещё ни разу не вышло принять его полностью, и челюсть потом ныла просто безумно, но Джин, как умалишенный, не переставал пытаться, а последующую тянущую боль вынашивал, как награду. Быть может, сегодня ему бы удалось сполна отплатить за то невероятное наслаждение, что подарил ему разбойник в их первую ночь и во все последующие.       Чан уже не пытался сдерживаться. Он позволил себе сорваться, и в этом не было слабости, только абсолютное, безоговорочное желание, которое они оба разделяли. Подтянув Хёнджина ближе так, как ему самому было необходимо, он вновь толкнулся в нестерпимо сладостный жар его рта, проследил за тем, как тот старательно вдохнул носом глубже, и стал планомерно, но неумолимо двигаться, дюйм за дюймом погружаясь всё дальше.       Ох, вот эта разновидность разбитого его грубостью и щедростью Джинни занимала отдельное место в сердце Криса. Раскрасневшийся от ушей до груди, с этим неподдельным блеском в глазах, что смотрели внимательно и преданно, ловили каждую микрореакцию. Давящийся слюной, что обильно стекала по его губам и подбородку, пачкала руку Чана и сочилась по его члену до самых яиц. Дышащий загнанно, шумно и рывками, но все равно принимающий всё, что ему давали, и так отчаянно сжимающий собственное возбуждение, будто готов был излиться от самого факта происходящего.       Кристофер слышал его искренние стоны, и именно это сильнее всего толкало его к краю. Хёнджин же слышал, как в голосе Бана постепенно оседал хрип, как самоконтроль, который тот носил как броню, трескался по швам. Иногда тот намеренно замедлялся, позволяя тишине между громким хлюпом чужих губ и рваными, жадными вдохами натянуться до предела, а затем внезапно продолжал, размашисто подмахивая бедрами, и от этого контраста Хван едва не терял равновесие.       — Ммгх… Чёрт, Джинни… — глухо простонал Крис, бессильно запрокинув голову, когда в очередной раз ткнулся прямиком в узкое горло и новая волна удовольствия накатом прошлась по телу до самых кончиков пальцев.       Хёнджин видел, как спазмом сжался его пресс, как плечи коротко, но крупно дрогнули. Он ощутил, как хват его руки в волосах усилился до болезненно сильного натяжения, а толчки стали грубее, резче и прерывистее. Пару раз Джин всё-таки подавился, бессильно попытался отстраниться из-за приступа кашля, но пришлось стойко справляться с этим самому, потому что Бан даже не думал останавливаться или отпускать его. Ох, сколько же шуму они наверняка подняли.       Чан вновь взглянул вниз, на него, в эти тёмные, блестящие, безумные глаза, укрытые мороком похоти. Он чувствовал, как в груди поднималось первобытное, горячее, нестерпимое, но такое невероятное наслаждение, и не собирался держать его внутри дольше. Хёнджин тоже только того и ждал. Он не отстранился, не замедлил его, напротив, принял ритм, подстроился, двинулся навстречу, и из него вырвался вибрирующий, утробный стон, приглушённый, но отчётливо слышимый в полумраке трюма. В этом искреннем звуке было всё: подчинение, согласие, желание ещё, больше, сейчас, пожалуйста.       — Ах, Крис… — выдохнул он горячо, не разрывая зрительного контакта, когда член выскользнул из его рта. Джин даже привстал на коленях, подавшись ещё ближе, и вцепился руками в Чана чуть ниже тазобедренных, крепко удерживая.       Кристофер ощутил, как от услышанного что-то внутри окончательно сорвалось. Это уже давно не было игрой, не было провокацией или испытанием — это были они, их отношения, вот такие необузданные и неправильные. Пусть. Они оба знали, чего хотели, и оба брали это без малейшего стыда.       Скрип дерева, тяжёлое дыхание, непристойные влажные звуки, которые невозможно было перепутать ни с чем другим, — всё смешалось в один ритм. Чан догонял свой предел рукой грубо и резко, как привык. Нужна была всего лишь секунда, две и…       Он взглянул вниз, на Хёнджина, когда тот абсолютно недвусмысленно с готовностью высунул свой язык, дьявол, просто потрясающе прекрасный язык, самый красивый в мире. Когда посмотрел на него вверх в ответ из-под полуприкрытых от довольства ресниц, совершенно поплывшим взглядом, и когда очаровательно зажмурился на мгновение, как только тугая струя выстрелила прямиком ему на лицо. Несколько вязких белёсых капель осело на щеке, ещё пара на подбородке, остальные он старательно поймал губами, такими распухшими и горячими, и без заминки проглотил.       У Кристофера вырвался из груди уже совершенно животный рык. Ему пришлось даже отпустить Джина, чтобы вновь ухватиться одной рукой за опору стеллажа, а второй зачесать свои взмокшие волосы назад. Ноги не чувствовали опоры под собой. Картинка перед глазами расплывалась масляными кругами. Пульс поднялся до критической отметки, и шум крови так заложил уши, что не слышно было уже ничего вокруг.       Но он уловил, как Хёнджин медленно поднялся, едва поморщившись от судороги в затекших мышцах, и на ходу вытер лицо пальцами. Чан не дал ему ни хмыкнуть, ни сказать и слова, схватил за ворот своей же рубашки, притянул к себе резко, и их губы столкнулись в глубоком, мокром, практически беспощадном поцелуе. Хван глухо застонал, чуть покачнувшись, и опустил ослабшую ладонь Бану на шею, придержав под резной линией челюсти.       — Не думай, что этого достаточно, — выдохнул Кристофер, едва ли отстранившись, и в голосе его по-прежнему звенел тот самый голод, утолить который было, видимо, невозможно.       Хёнджин скользнул кончиком языка в уголок губ, смакуя вкус, абсолютно довольный услышанным, и хитро улыбнулся.       — Я рассчитывал на это.       Этот ответ стал последней каплей. Крис развернул его резко и без предупреждения толкнул в сторону того самого ящика. Джин, чуть пошатнувшись, с глухим стуком упёрся руками в грубую древесину, но сразу опустился на локти, наклонившись глубже. Спина его выгнулась так естественно, сама собой, нарочито вызывающе, рубашка задралась выше, обнажив ягодицы, и в этом изгибе по-прежнему не было ни тени смущения, только осознанная подача себя. Он подставлялся ему сам — из раза в раз, по собственному желанию — и не знал большего наслаждения в этой жизни.       Бан медленно подошёл ближе, позволяя сапогам звучно отстукивать по доскам. Коснулся теплой ладонью нежной кожи, что тут же отозвалась дрожью, поддел кончиками пальцев край ткани и повёл по позвоночнику снизу вверх, не торопясь. Второй рукой скользнул по боку, по талии, по рёбрам, чувствуя, как от невесомого прикосновения сокращаются мышцы, а потом потянулся обратно, подхватил и рывком закинул одно колено Хвана на край ящика, крепко удержав его там, не позволяя опустить, прямо возле оставленных старпомом ранее мушкетонов.       Жар тела, запах соли и смолы, едва уловимый аромат табака и пороха — всё смешалось в густую, пьянящую смесь. Но они и до того уже были беспамятно пьяны.       — Как же ты хорош, чёрт возьми, — низко пророкотал Кристофер, склонившись к его уху и вжавшись всем телом.       — Всё это только для тебя, красавчик, — сипло прошептал Хёнджин, чуть повернув голову навстречу.       Чан уперся рукой рядом с его рукой, навалился грудью на спину, и в этом движении уже не было игры, не было никаких ловушек, только желание быть вместе, которое давно вышло из-под контроля. Доски под ними жалобно заскрипели, ящик обиженно ударился о стену, когда Крис направил себя, придержав пальцами, и тут же решительно вошел.       Джинни всегда был такой податливый, разработанный и раскрытый для него, такой возбужденный и чувствительный после устроенного им самим прежде. Бана тоже ни на йоту не отпустило после оргазма, член не опал ни на миг, а тяжелые яйца по-прежнему рефлекторно поджимались от одного лишь вида такого нуждающегося Хвана под ним.       Хёнджин до боли закусил губу, зажмурился до искр перед глазами, но сдерживаться не стал. Громкий, протяжный стон сорвался сам, и было уже совершенно неважно, услышит или увидит их кто-то. Кристофер впился поцелуем в его плечо, в шею, в сгиб между, оставляя новые следы поверх старых, вдыхая любимый запах кожи, будто хотел впитать его полностью и забрать себе навсегда.       Первые толчки всегда были самыми яркими, самые тугие, тягучие и мучительно требовательные. Джину каждый раз настойчиво казалось, что он чувствовал скольжение внутри каждой клеткой, ощущал каждый сантиметр, что мышцы натягивались вокруг венистого ствола так сильно, будто готовы были порваться. Крис каждый раз в неверии шептал сам себе, что это просто не могло быть правдой, не мог существовать на свете такой человек, близость с которым ощущалась бы настоящим раем. И как только ему так повезло…       Но эйфория быстро сменялась жаждой, чистым инстинктом, простой человеческой нетерпеливостью. Всего через мгновение они срывались уже вместе, навстречу друг другу, так резко и решительно, так остервенело, словно боялись не успеть. Ритм становился хлёстким, звуки разлетались в стороны оглушительным эхом, тела покрывались липким слоем пота, пока губы отчаянно пытались поймать хоть мизерную дозу кислорода. И хотя чувствительность притуплялась, наслаждение росло стремительно и сокрушительно быстро, по мере того как отступало назад малейшее понимание, где и когда они находились.       Если бы на корабле проголосовали за то, чтобы высадить кого-нибудь на необитаемом острове и уплыть, эти двое в списке стояли бы первыми. Но не расстроились бы даже ни на минуту — не успели бы, уже всецело поглощенные друг другом.       Хёнджин выгнулся дугой, завел руку за голову, поймал Кристофера за затылок, крепко удерживая рядом, с нажимом оглаживая по позвонкам, и царапнул короткими ногтями. Повернул лицо к нему и сбито выдохнул куда-то в щеку, не переставая беспрерывно дрожать и безостановочно стонать. Его ягодицы быстро раскраснелись от постоянных шлепков из-за соприкосновения взмокших тел. Рубашка местами прилипла к коже, сбилась набок, сползла с плеча, оголив даже грудь.       Он прикрыл глаза, не в силах держать их открытыми. Они то и дело закатывались от удовольствия, ровно в такт тому, как Чан заполнял его так хорошо, так жарко, так глубоко, и держал в своих объятиях так крепко, так властно, так правильно. Джин чувствовал, будучи уже почти на грани, что сегодня ему не нужно было помогать себе рукой, он готов был раствориться в моменте и достичь пика даже без прикосновений.       Неуёмная судорога волной подбиралась всё ближе, спазмы внизу живота начинали подступать, а под прикрытыми веками разрастались белоснежные вспышки. Мир сузился до тяжелого дыхания Криса в затылок, до горячей ладони под бедром, до его низких, хриплых полустонов у самого уха и невероятно глубоких толчков внутри. Хёнджин не рискнул даже мимолётом помыслить о том, чтобы вслух попросить Чана кончить внутрь, потому что думал, что это станет последним рубежом, прежде чем его накроет, но…       — Я никогда не отпущу тебя.       Раздалось рваным выдохом, сиплым шепотом прямо в волосы. Не обещание, не клятва — чистое признание, сорвавшееся само, которое Бан даже не успел обдумать, потому и не смог ненароком исказить. В нём не было романтичной высокопарности, только жёсткая, взрослая правда. Если бы Кристофер умел говорить о любви, это непременно звучало бы как-то так… Никогда не отпущу, буду возвращаться к тебе снова и снова, пройду через любые трудности ради нас, последую за тобой куда угодно и стану кем скажешь.       Губы Хёнджина раскрылись, но ни единого звука не сорвалось с них. Он не смог даже выдавить из груди этот необъятный, тяжелый выдох, что сковал его лёгкие, только запрокинул голову Чану на плечо, стиснул пальцами его шею крепче и сжал внутри сильнее, проехавшись коленкой по грубому краю деревянного ящика и выгнувшись всем телом, подмахивая навстречу.       Всё резко оборвалось в почти болезненном напряжении. Джин излился с невероятно долгой, мучительно сладкой судорогой и именно этим утянул Криса за собой в пропасть, полную чистейшей неги и абсолютного, пусть и временного, насыщения. Они замерли так на одну чересчур растянутую, эфемерную минуту, вслушиваясь в дыхание друг друга, а потом Хёнджин медленно, без спешки, отчасти устало повернул голову к Кристоферу, прижал ладонь к его щеке нежно, практически невесомо, и подушечкой пальца мазнул по горячей коже.       Их взгляды встретились, больше не тёмные, не голодные, а прозрачные, открытые, честные. Поцелуй вышел не жадным, не грязным, ничего и никому не доказывающим. Тёплым — несомненно. Неспешным — да. Немного смазанным из-за неудобной позы и иссякших сил. Он не требовал, не спорил, не захватывал, лишь подтверждал свершившееся. Губы двигались осторожно, словно оба учились заново дышать друг другом, и в каждом мягком, чутком прикосновении было то самое негласное: я выбираю тебя.       Крис уткнулся в щеку Джина кончиком носа, поднял на него взгляд, который сложно было интерпретировать, так много в него было вложено, но потом снова притянул его ближе к себе, обвив руками в крепких объятиях.       И если бы кто-то смелый спросил после, что именно означал этот странно-нежный поцелуй после полнейшего безумия, ни один из них не стал бы объяснять — слишком личным и ценным был этот миг, чтобы рассказывать о нем другим. Но оба знали, это было первое «я люблю тебя» без произнесённых вслух слов. И в полутьме трюма, среди запаха смолы и морской соли, это прозвучало громче любой клятвы.