ЗА-МУ-ЖЕМ!

      Казалось, будто вся Россия решила отметить наступление Нового года в один вечер, в одном месте, и именно в этом проклятом ресторане «Родное место». Петр Герхард Шульц сидел за длинным столом, уставленным бесчисленными тарелками с едой, которую он уже не мог опознать, и наблюдал за окружающим его безумием с чувством глубочайшего культурного шока, слегка приглушенного хорошим коньяком.       Его друзья, Никита, Миша и Степан — виноваты во всем. Они уговорили его приехать из Мюнхена «на настоящий русский Новый год», пообещав тихие посиделки, баньку и созерцание снега. Вместо этого он уже третий час находился в эпицентре шумного, душного, яркого кошмара, который местные почему-то называли «банкетом».       — Gott im Himmel, — мысленно пробормотал он, отпивая из бокала что-то крепкое и обжигающее, что ему налил Степан со словами «русская душа». Душа, судя по всему, горела как напалм.       — Петь! Не кисни! — крикнул ему через стол Миша, уже изрядно покрасневший и с сияющими глазами. — Ешь! Пей! У нас тут не принято грустить! Это ж предновогодний, корпора… корпоратив…       — Корпоратив, болван, — поправил его Степан, хлопая Мишу по плечу. — А Петя наш просто стесняется. Иностранец. Не понимает нашей широкой души.       — Я понимаю, что у вас очень хорошо льется алкоголь в эту самую широкую душу, — хотел сказать Петр, но промолчал, лишь криво улыбнувшись. Его русский был на хорошем бытовом уровне, но в этой какофонии криков, тостов и музыки он ловил лишь обрывки. Его мозг, привыкший к порядку и умеренности, пытался систематизировать хаос и терпел поражение.       Он оглядел зал. Народу было до черта. Казалось, сюда согнали всех друзей всех друзей его друзей, но как он узнал от друзей, тут просто смешались два банкета, гости быстро поняли, что они «не чужие же люди» и пили все вместе шатаясь от столика к столику через все залы. В одном углу орала песни под караоке какая-то женщина в блестящем платье, в другом уже вовсю отплясывали под «Цыганочку» мужчины с серьезными лицами, но развязавшимися галстуками. Повсюду мелькали официанты — верные, юркие островки здравого смысла в этом море безумия. Они сновали между столиками, балансируя с подносами, улыбались через силу, ловко уворачивались от пьяных объятий. Петр наблюдал за ними с профессиональным, слегка отстраненным интересом, он сам был хозяином ресторана и знал цену этой вечной улыбке.       Было невыносимо душно. От нагретых тел, алкогольных паров, горячей еды воздух стал густым, как суп. Петр почувствовал, как у него начинает слегка кружиться голова. Не от коньяка, нет, от всего этого вала информации, шума, чуждой энергии. Ему нужен был глоток свежего воздуха. Хотя бы на минуту.       — Ich gehe raus, ich muss etwas Luft einatmen, — сказал он Степану, вставая.       — Чего? А, иди, иди, — махнул тот рукой, уже углубляясь в спор с кем-то о футболе.       Петр пробирался к выходу из зала, лавируя между стульями, хохочущими компаниями и танцующими парами. Он сосредоточился на цели — большой деревянной двери, ведущей в более прохладное помещение. Его внимание было приковано к ней, и он почти не смотрел по сторонам.       Почти.       Резкое движение сбоку, быстрая тень, и кто-то с разбегу врезался в него. Точнее, не врезался, а почти упал на него. Петр инстинктивно выбросил руку, его пальцы впились во что-то упругое, обтянутое тканью. Он удержал незнакомца, не дав ему грохнуться на пол.       В руках у него оказался официант. Молодой парень, почти мальчик, в белой рубашке и черном жакете. Он был взмыленный, светлые волосы прилипли ко лбу, на шее блестели капельки пота. Его карие глаза, огромные и испуганные, смотрели на Петра с таким животным ужасом, будто тот держал в руках не человека, а бомбу.       И этот парень… Он был красивым. Не женственно, нет. Но в этих вздернутых бровях, в пухловатой нижней губе, в самой этой панике была какая-то дикая, неискусственная привлекательность. Петр замер на секунду, ощутив под пальцами тонкую талию, дрожь, пробежавшую по телу незнакомца.       Затем парень открыл рот. И крикнул. Не сказал, не выдохнул, а именно крикнул, срывающимся, звонким, пронзительным голосом, который на миг перекрыл весь гул зала.       — Я ЗАМУЖЕМ!       Петр моргнул. Раз. Два. Мозг, слегка затуманенный алкоголем, с треском отказался обрабатывать информацию. Слова были русские, он их понял. Но смысл… Смысл не складывался. Он смотрел на парня, на его мужское лицо, на его мужскую фигуру в мужской форме. И эти слова… «Замужем». Für Frauen.       — Worüber redest du? — выпалил он на родном языке, потому что русский в этот момент полностью отключился.       Взгляд карих глаз стал еще безумнее. Парень дико рванулся, оттолкнул Петра в грудь с силой, которой тот от него никак не ожидал, выкрутился из хватки и, как ошпаренный, помчался прочь, растворяясь в толпе. Петр остался стоять, опустив пустую руку, чувствуя, как на его ладони еще горит призрачное тепло от чужого тела.       Он медленно повернул голову. Несколько человек за соседним столиком смотрели на него с идиотскими ухмылками. Одна женщина даже подмигнула. В ушах, поверх возвращающегося гула зала, словно эхо, висел тот нелепый, панический крик.       Трезвость накатила на него волной резкой, холодной, неприятной. Не полная трезвость, конечно, но тот самый момент, когда хмель отступает, оставляя после себя только головную боль и полную ясность случившейся идиотии. Он не просто придержал официанта. Он его так напугал, что тот закричал… это?       С чувством глубочайшего недоумения и нарастающего раздражения Петр развернулся и пошел обратно к своему столику. Мысль о свежем воздухе умерла. Теперь ему нужен был еще один коньяк. Или три.       Он шлепнулся на стул рядом со Степаном, схватил первую попавшуюся бутылку и налил себе в стакан, не глядя.       — Stepan, sind Sie alle so laut? — пробормотал он по-немецки, все еще не в силах перейти на русский.       Степа, разжевывая какой-то салат, обернулся к нему.       — Петь, я твою пьяную иностранную речь не понимаю. Говори по-человечески, а то Миша уже думает, что ты на родном языке матом кроешь.       Петер глубоко вздохнул, перевел дух и произнес уже по-русски, тщательно подбирая слова:       — Степан. Здесь же… однополые браки запрещены, да?       Друг замер с вилкой на полпути ко рту. Его брови поползли вверх.       — Ты это… к чему? — спросил он медленно, с явным непониманием. — Конечно, запрещены. Пока что. А тебя что, интересует? — в его голосе зазвучал неподдельный интерес.       — Нет! — резко отрезал Петр, осознав, как звучит его вопрос. — Nein. Я… я просто помог какому-то работнику. Официанту. Он чуть не упал, я его поддержал. А он… — Петр замолчал. — Он крикнул на меня, что он «замужем». Как будто я к нему приставал. Крикнул так, что у меня в ушах до сих пор звенит.       Наступила пауза. Степан смотрел на него неподвижно. Потом его лицо начало корчиться, губы задрожали, нос наморщился, и из его груди вырвался сдавленный хрип, который моментально перерос в оглушительный, животный хохот. Он заржал так, что захлебнулся, начал кашлять, бить себя по коленям и показывать пальцем на Петра, у которого от этого хохота начало подергиваться веко.       — О-о-о… Петь… — выдохнул Степан сквозь слезы. — Ты… ты просто напугал кого-то своим неожиданным появлением… с этой твоей хмурой немецкой рожей… вот и все! — Он снова закатился. — «Замужем»! Охренеть! Это же Настин метод, она всем говорит, что замужем! Видимо, парень с перепугу первое, что вспомнил, и ляпнул!       — Это не смешно, — угрюмо произнес Петр, но Степан уже не слушал.       — Представляю его лицо! И твое! — он снова захохотал, потом сделал глоток из стакана и, успокаиваясь, шлепнул Петра по плечу. — Не бери в голову, бери в рот!       Петр уставился на него, окончательно сбитый с толку. «Бери в рот»? Was zur Hölle? Он перевел фразу буквально, и его мозг снова дал сбой.       Степан, видя его каменное лицо, фыркнул.       — Да ешь ты, идиот! Смотри, сколько всего! Нужно все попробовать, а то что ж ты в Россию приехал? — И он принялся накладывать Петру в тарелку всего подряд: салаты, заливное, мясо, соленья.       Петр машинально взял вилку. Крик все еще стоял у него в ушах, но теперь, по мере того как смех Степана заражал и соседей по столу, а ситуация обрастала нелепыми комментариями, она начинала казаться… странной. Абсурдной. Как кадр из плохой комедии.       Он отпил коньяка, почувствовал, как жар снова разливается по жилам, и постарался выкинуть этот эпизод из головы. Пьяный русский официант, перепуганный до смерти. Кричал какую-то чушь. Что с него взять? Он, Шульц, бизнесмен из Мюнхена, не должен забивать себе голову такими глупостями.       Он снова погрузился в хаос вечера, участвовал в тостах, пытался понять смысл бесконечных шуток, которые все вокруг понимали с полуслова. Но где-то на задворках сознания, как заноза, оставался образ: взъерошенные светлые волосы, испуганные карие глаза, вспотевшая шея. И это странное, пронзительное сочетание паники и чего-то еще… чего-то, что заставило его руку сомкнуться чуть крепче, чем было нужно просто для поддержки.       Вечер тянулся бесконечно. Когда банкет наконец начал стихать, а гости растекаться по такси, Петр сидел, облокотившись на стол, и чувствовал себя полностью опустошенным. Рядом пристроился Миша, его друг детства, который сейчас работал в каком-то вузе.       — Петр… слушай… — Миша говорил уже медленно, тщательно выговаривая слова. — У меня к тебе дело. Серьезное.       — Я уже не воспринимаю ничего серьезного, Михаил, — отозвался Петр, закрывая глаза.       — Нет, ты послушай. У нас в универе… проблема. Преподаватель немецкого, Маргарита Николаевна… она, блин, где-то нае… наебнулась. Сломала руку. Надолго. А заменить ее некем. Немецкий язык у нас так, для галочки, но вести-то кто-то должен!       Петр медленно открыл один глаз.       — И?       — И… — Миша облизал пересохшие губы и посмотрел на него с собачьей преданностью. — Ты же у нас носитель языка! Немец! Бизнесмен, образованный! Ты мог бы… ну, хотя бы на месяц… пока она к гипсу привыкает… повести пары? А? Пожалуйста? Для меня? Для старой дружбы?       Иностранец засмеялся. Коротко, беззвучно.       — Ты с ума сошел. Я не учитель. У меня своя компания, мне скоро возвращаться.       — Ну месяц! Всего месяц! — взмолился Миша. — Пары — раз в неделю у каждой группы! Тебе просто нужно приходить и говорить с ними! Они ничего не знают вообще! Ты им пару фраз скажешь и свободен! Я тебя умоляю! Нам руководство голову уже сносит просят привести хоть кого-то!       Петр смотрел на его умоляющее лицо, на Степана, который одобрительно кивал, на весь этот русский бардак вокруг. Он чувствовал усталость до костей. И странное, внезапное желание… остаться немного подольше. Не сразу нырять обратно в мюнхенскую рутину. Сделать что-то нелепое, иррациональное, совсем не для Герхарда.       И в голове снова, как назло, всплыли карие глаза и крик «замужем». Что, если этот идиот-официант — студент? Нет, бред. Но… было бы забавно.       — Один месяц, — хрипло сказал Петр. — Ни дня больше. И я не ставлю оценки. И не заполняю бумаги. Я просто… говорю.       Миша вспыхнул от радости.       — Да конечно! Спасибо, Петь! Ты меня спасаешь!       Петр кивнул и поднял стакан с остатками коньяка. Зачем он это сделал? Ради старой дружбы? Ради абсурда? Или ради призрачной, дурацкой надежды снова увидеть где-то того парня и понять, что там, за этой паникой, было на самом деле?       Он выпил. Огонь в груди приглушил сомнения. Ладно. Месяц. Он побывает учителем в русском вузе. Это будет забавный опыт для рассказов в Германии. А тот официант… он его забудет. Конечно, забудет.       Но когда он позже ложился спать в своем номере отеля, перед глазами у него все еще стояло лицо с широко распахнутыми глазами. И он ловил себя на мысли, что хочет услышать тот голос еще раз. Без крика. Спокойный. И, черт возьми, очень хотелось узнать — картавит ли этот парень, когда не кричит от страха?

Продолжение следует….