ЗА-МУ-ЖЕМ!

      Две недели. Четырнадцать дней относительного спокойствия. Именно столько времени прошло с того позорного вечера в «Родное место», и Рома наконец начал дышать полной грудью. Работа вернулась в привычное утреннее русло: сонные фрилансеры с ноутбуками, редкие пары на завтрак, тишина, нарушаемая лишь шипением кофемашины и приглушенными разговорами. Никаких банкетов, никаких пьяных гостей с похабными предложениями, никаких… серых глаз и сильных рук, которые он, казалось, видел в кошмарах.       Идиотский крик постепенно превратился из мимолетного травмирующего воспоминания в нелепую историю, которой он сам иногда мысленно посмеивался, особенно когда видел Настю с её обручальным кольцом-обманкой.       — Зато наука, — думал он, — теперь буду знать, как отшивать.       Учеба тоже налаживалась. Сессия была позади, наступила короткая передышка перед преддипломной суматохой. И даже весть о том, что их постоянная, «всеравно-пофигистичная» преподавательница немецкого Маргарита Николаевна сломала руку, не вызвала ничего, кроме легкой злорадной усмешки.       — Теперь уж точно ничего не будет, лафа, отдохнем, — радовались на парах старшекурсники. — Замену на такой-то предмет не найдут, будут пары убирать.       Так и вышло. Первую неделю после каникул «Немецкий язык» благополучно исчез из расписания, освободив драгоценное окно. Рома даже успел взять на это время пару дополнительных утренних смен, чтобы подзаработать на аренду своей студии.       Но, как известно, халява никогда не длится вечно. В понедельник утром, за полчаса до выхода на работу, он заглянул в электронное расписание и охренел не на шутку. На среду, с 13:00 до 14:30, снова красовалась зловещая надпись: «Немецкий язык, ауд. 412». И преподаватель — некий «Шульц П. Г.».       — Нашли, блядь, — с тоской подумал Рома. — Ну хоть какой-то Шульц, а не Маргарита-терминатор. Может, тоже пофигист.       Он выдохнул, отложил телефон и продолжил собираться. Две смены подряд, с утра до вечера, и в среду придется с работы лететь на пары. График вырисовывался адский, но деваться было некуда.       — Переживем, — мысленно бодрил он себя.       Среда началась как обычно. Шесть часов утра — подъем, быстрый завтрак, семикилометровая поездка на автобусе до ресторана. Утренняя смена пролетела в спокойной, почти медитативной суете. Но к одиннадцати Рома уже чувствовал легкую усталость, а мысль о том, что потом еще нужно мчаться через полгорода в институт, отбирала последние силы. В 12:30 он сорвал с себя фартук, швырнул его в корзину для грязного белья и, крикнув:       — Все, я побежал! — ринулся к выходу.       Он выбрал не служебный, а главный вход — так было ближе к остановке. Распахнул тяжелую дверь, выскочил на холодный, промозглый воздух и тут же, не глядя под ноги, с размаху врезался во что-то твердое и теплое. Сила удара заставила его отскочить и едва не потерять равновесие.       — Ай! Сука! — вырвалось у него, и он поднял глаза, готовый буркнуть извинение.       Перед ним стоял мужчина. Высокий, в длинном темном пальто, с каким-то деловым портфелем в руке. Рома не разглядел лицо, мужчина уже повернулся и, не сказав ни слова, быстрыми, уверенными шагами зашагал прочь, к припаркованному неподалеку дорогому темному седану. Рома лишь мельком заметил темно-русые волосы и широкие плечи.       — Ну и пофиг, — отмахнулся он. — Бежать надо.       Он стартанул к остановке, поймал подъезжающую маршрутку и, запыхавшись, ввалился в салон. Всю дорогу трясся у окна, проклиная пробки, свою неорганизованность и вообще всю систему высшего образования. В институт он ворвался за пять минут до начала пары, сломя голову взлетел на четвертый этаж и влетел в аудиторию 412.       Там уже сидели почти все. Знакомая картина: одни досыпали, уткнувшись в парту, другие болтали, третьи листали ленту в телефоне. Рома плюхнулся на свое привычное место рядом с подругами, Викой и Лилей, и тяжело выдохнул, уронив голову на сложенные на парте руки.       — Жив еще? — усмехнулась Вика, тыкая в него карандашом.       — Еле, — прохрипел он в рукав. — Смену отработал, теперь тут свое светлое будущее ковать. Говорят, новый препод у нас?       — Да какой-то, — пожала плечами Лиля. — Шульц. Непонятно. Может, тоже как наша Маргарита, будет на нас смотреть сквозь пальцы.       — Святые слова, — вздохнул Рома и закрыл глаза, надеясь хотя бы на пару минут отключиться.       Ему почти удалось. Он уже начал проваливаться в приятную, теплую дремоту, как вдруг в аудитории наступила неестественная тишина. Не та, когда все замолкают сами, а та, резкая, когда звук обрывается по команде. Рома лениво приоткрыл один глаз.       В дверях стоял мужчина.       Весь мир для Ромы в эту секунду остановился, схлопнулся до размеров дверного проема и замер. Сердце, только что лениво перекачивавшее кровь, рванулось в бешеную, дикую скачку, ударившись об ребра с такой силой, что перехватило дыхание.       Темно-русые волосы, чуть длинноватые, спадающие на лоб. Серые внимательные глаза, которые спокойно, оценивающе скользнули по аудитории. Черная, плотная водолазка, обтягивающая мощный торс, с рукавами, закатанными до локтей. На правом предплечье темные, четкие линии татуировки, которые Рома видел мельком, когда та рука обвивала его талию. Черные джинсы, дорогие ботинки. Никакого пиджака, никакого галстука. Совершенно не преподавательский вид. Вид человека, который зашел не в ту дверь. Но он зашел. И закрыл за собой дверь.       — Не может быть. Это галлюцинация. От усталости. Сейчас он повернется и выйдет, — лихорадочно думал Рома, но мужчина сделал несколько шагов к кафедре, поставил на нее свой портфель и облокотился, сложив руки на груди.       — Hallo, Studenten, — произнес он. Голос был низким, немного хрипловатым, и звучал с тем самым, чертовски знакомым акцентом. — Sorry für die Verspätung.       В ответ — гробовая тишина. Студенты уставились на него как баран на новые ворота. Они поняли только «хэлло» и «сорри».       Мужчина, Шульц П. Г. Блядь, Шульц. Он выдержал паузу, оглядел аудиторию. Его взгляд скользнул и по Роме, который сидел, замерев, с открытым ртом, но не задержался. Он прошел дальше, не узнав. Или сделав вид.       — Stehen Sie auf und begrüßen Sie sich gegenseitig, — продолжил он, и в его голосе послышалась легкая, едва уловимая усталость от необходимости объяснять очевидные вещи. — Mein Name ist Peter Gerhard Schulz, ich bin Ihr neuer Deutschlehrer für die nächste Zeit, während Margarita Nikolajewna im Krankenhaus ist.       Тишина стала еще гуще, почти осязаемой. По лицам студентов бродило полное недоумение. Рома видел, как Аня украдкой лезет в телефон, наверное, открывая переводчик. Сам он сидел парализованный, и в голове у него стучала только одна мысль:       — Это он. Это ОН. Тот иностранец. Тот, которому я крикнул…       Новый преподаватель тяжело, очень выразительно вздохнул. Звук был таким громким в тишине, что несколько человек вздрогнули. Он провел рукой по лицу, откинул со лба прядь волос, и Рома снова увидел ту самую татуировку, каждый изгиб которой, казалось, теперь был выжжен в его памяти.       — Встанем, — произнес Петр Шульц уже по-русски. Медленно, четко выговаривая каждый звук, но с тем самым, неповторимым, гортанным акцентом, который Рома слышал тогда, в гуле зала. — Поприветствуем друг друга. Меня зовут Пётр Герхард Шульц, я ваш новый преподаватель немецкого языка на ближайшее время, пока Маргарита Николаевна на больничном.       В аудитории пронесся вздох облегчения. Кто-то хихикнул.       — О, на русском забазарил! — крикнул с задней парты Васька, местный клоун и балабол.       Серые глаза Шульца сузились. Он медленно повернул голову в сторону Василия.       — Ja, ich kann «забазарить», — произнес он сухо, и в его интонации явно сквозила ирония. — Но вы, надеюсь, здесь, чтобы научиться «забазаривать» на немецком?       Вася смущенно откинулся на спинку стула. В аудитории засмеялись.       — Вы наш первый Петр, — кокетливо сказала Катя, сидящая недалеко от того же Василия, и подмигнула подружке.       Преподаватель прикрыл глаза рукой, как бы прося у небес сил. Потом опустил руку и посмотрел прямо на них. На Катю, а потом, как бы случайно, скользнул взглядом по сидящему рядом с ней Роме. Взгляд был быстрым, оценивающим, но без искры узнавания. Казалось, он просто фиксировал лицо.       — Sehr süß, Mädchen, — произнес он, и Рома почувствовал, как по его спине пробежал холодок. Это он слышал тогда. Или скорее что-то похожее. — Lass uns weiterarbeiten. Итак. Понятно, что понимание разговорной речи у вас… — он поискал слово, — хромает. На какой теме вы остановились с Маргаритой Николаевной? Themа der letzten Lektion?       Тут мысль, медленно ползшая в сознании Ромы, наконец оформилась в полную, оглушительную, паническую ясность. Это был не просто немец. Это был ТОТ САМЫЙ ИНОСТРАНЕЦ. Из ресторана. Которого он, Роман Квитко, студент, официант, полный идиот, отшугнул криком. И теперь этот немец стоит перед ним, его группой, и является его преподавателем. На время. И он, Рома, должен сидеть здесь, смотреть на него, слушать его и, возможно, даже отвечать ему.       Кровь отхлынула от лица, оставив после себя ледяной холод. Потом, через секунду, прилила обратно, обжигающим позорным румянцем, который залил щеки, шею, уши. Он чувствовал, как они горят. Он чувствовал, как каждый волосок на его теле встает дыбом. Инстинкт кричал одно: «БЕГИ!».       Но ноги не слушались. Они стали ватными, тяжелыми, прикованными к полу. Рома мог только сидеть, сжимая под партой колени так, что суставы побелели, и смотреть в учебник, буквы в котором расплылись в цветное месиво.       — Блядь. Блядь-блядь-блядь. Это кошмар. Это сон. Проснуться. Надо проснуться сейчас же.       — Ну что, никто не помнит последнюю тему? — голос Шульца звучал ровно, но в нем слышалась нарастающая досада. — Маргарита Николаевна не оставила никаких материалов?       — Она обычно говорила, что мы и так все знаем, а сама сидела в телефоне, — пробормотал кто-то.       — Wunderbar, — прошептал Шульц, и Рома понял, что это не комплимент. — Тогда начнем с основ. Откройте учебники на странице… двадцать пятой. Грамматика, спряжение глаголов в настоящем времени.       Послышался шуршащий звук переворачиваемых страниц. Рома машинально открыл свой учебник, но не видел его. Он видел только руки Шульца, лежащие на кафедре. Большие, с длинными пальцами, с широкими ладонями. Те самые руки.       Преподаватель начал объяснять. Спокойно, методично, временами сбиваясь на немецкие термины, но потом возвращаясь и переводя их. Он писал на доске мелом, и его почерк был угловатым, резким, очень немецким. Рома пытался сосредоточиться, но каждая фраза на том самом акценте вонзалась в него, как игла. Каждый поворот головы в сторону его части аудитории заставлял замирать.       Он сидел, вжавшись в стул, стараясь сделать себя как можно меньше, невидимым. Он смотрел в учебник, но периферией зрения ловил каждое движение у кафедры. Когда Шульц ходил по аудитории, Рома замирал, боясь, что тот подойдет. Но преподаватель обошел только левую сторону, задавая вопросы тем, кто сидел ближе. Ответов, естественно, не было. Только мычание и пожимание плечами.       — Вы вообще что-нибудь знаете? — наконец не выдержал Шульц, останавливаясь посреди аудитории. В его голосе впервые прозвучало настоящее раздражение. — Алфавит? Числа? «Меня зовут»?       Тишина. Позорная, тоскливая тишина.       Шульц снова провел рукой по волосам. Он выглядел так, как будто уже жалеет о своем решении поработать здесь.       — Gut. Тогда начнем хотя бы с представления. Повторяйте за мной. Schön, dich kennenzulernen, mein Name ist…       Он произносил слова четко, снова и снова. Группа неуверенно тянулась за ним. Рома шевелил губами, но звука не издавал. Его горло было сжато тисками. Он боялся, что если откроет рот, то выдаст себя. Картавость, которая всегда обострялась при стрессе, была бы сейчас подобна сирене, привлекающей внимание. А внимание этого человека он хотел меньше всего на свете.       Но судьба, как всегда, оказалась сукой.       — Вы, — голос Шульца прозвучал прямо над ним. Рома вздрогнул и поднял голову. Преподаватель стоял рядом с его партой, указывая на него пальцем. Серые глаза смотрели прямо на него, внимательно, изучающе. И в них не было ни капли узнавания. Только профессиональное, холодное любопытство. — Попробуйте. Все целиком.       Рома почувствовал, как все взгляды в аудитории устремляются на него. Его язык прилип к небу. Сердце колотилось где-то в горле.       — Я… — он попытался выговорить что-то, но голос сорвался в хрип. — Я не помню.       — Вы даже не пытались слушать, — констатировал Шульц, и в его голосе прозвучало разочарование. — Как вас зовут?       Это был самый страшный вопрос из всех возможных. Назвать свое имя. Дать ему ключ. Возможно, имя ничего не скажет этому немцу. Но Рома боялся. Боялся панически.       — Роман, — выдавил он наконец, глядя в учебник.       — Роман, — повторил Шульц, и в его произношении имя зазвучало странно, по-иностранному, растянуто. — Gut, Роман. Смотрите на доску и повторяйте.       Рома кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Он поднял глаза на доску, на эти черные, четкие буквы, и попытался. Попытался, чувствуя, как каждое слово выходит у него коряво, с этим проклятым, предательским картавым звуком, который делал его «эр» похожим на что-то среднее между «л» и «й».       — Freut…. mich, dich… kennenzulernen… mein Name… ist… Roman       Шульц слушал, скрестив руки на груди. Когда Рома закончил, он кивнул, без эмоций.       — Неплохо. Но произношение нужно работать. Особенно над звуком «r». У вас он… очень мягкий.       Рома почувствовал, как его лицо заливает новая волна жара. «Очень мягкий». Картавый, блядь. Он это знал. И ненавидел. А сейчас этот… это чучело европейское указывает ему на это перед всей группой.       — Я… знаю, — пробормотал он, снова утыкаясь в учебник.       Шульц постоял еще секунду, как бы раздумывая, а потом развернулся и пошел обратно к кафедре. Рома выдохнул, но облегчения не почувствовал. Он чувствовал только унижение и животный страх, что сейчас, в любой момент, Шульц посмотрит на него внимательнее и вспомнит. Вспомнит не просто лицо, а тот самый момент, тот крик, ту панику.       Оставшуюся часть пары Рома провел в состоянии, близком к кататоническому. Он не слышал объяснений, не видел доски. Он был целиком и полностью поглощен внутренней паникой, которая методично разрывала его на части. Его мозг прокручивал тот вечер снова и снова, ища хоть какую-то зацепку, которая могла бы его спасти. Может, немец был слишком пьян? Может, он не запомнил? Но он запомнил. Должен был запомнить. Так не кричат каждый день.       Когда прозвенел звонок, Рома вздрогнул, как от выстрела. Он схватил свои вещи, не глядя ни на кого, и рванул к двери, стараясь раствориться в толпе выходящих студентов.       — Ром, ты чего такой бледный? — догнала его Лиля в коридоре. — Обделался, что ли, из-за нового препода? Ну ничего, мужик вроде строгий, но ничего так, симпатичный. И татуха у него… — она мечтательно вздохнула.       — Да нет, просто устал, — буркнул Рома, ускоряя шаг. — С работы же сбежал. Пошел я.       Он почти бежал по коридору, по лестнице, через вестибюль. Ему нужно было вырваться отсюда, на воздух, где он мог бы наконец дышать. Он выскочил из здания и, прислонившись к холодной кирпичной стене, закрыл глаза.       — Это конец. Это полный, абсолютный пиздец. Пока Маргаритка на больничном. Все это время я должен видеть его. Слушать его. Отвечать ему. А он… а он что? Он узнал? Нет, не похоже. Смотрел же прямо на меня — ничего. Но он же не идиот! Он должен был узнать! Может, прикалывается? Может, ждет подходящего момента, чтобы при всех вывалить эту историю?       Мысли кружились вихрем, каждая хуже предыдущей. Он представил, как на следующей паре Шульц внезапно говорит:       — А, Роман! Тот самый, который крикливый тип! Как поживаете, как ваш супруг? — Или того хуже, вызывает его после пар и говорит об этом с глазу на глаз.       Рома сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Он не мог этого допустить. Он должен был что-то сделать. Избегать его? Но как, на парах-то? Перестать ходить? Но пропуски… Сейчас, перед дипломом, это самоубийство.       Одна мысль светилась в этом мраке, пока не выйдет терминатор с больничного. Всего ничего. Надо просто перетерпеть. Сидеть тихо, не высовываться, отвечать только когда спросят, и то односложно. Может, пронесет. Может, он и правда не узнал. В конце концов, тогда в ресторане было темно, шумно, он был пьян, а Рома взмыленный, перепуганный. Возможно, в памяти остался только образ какого-то орущего официанта, а не конкретное лицо.       Эта мысль немного успокоила его. Да. Так и есть. Он не узнал. И не узнает. Надо просто вести себя нормально, не привлекать внимания.       Он выпрямился, сделал глубокий вдох ледяного воздуха. Ладно. Игра началась. Время молчаливого противостояния. Он его выдержит. Он должен.       Но когда он пошел к остановке, в ушах у него все еще звучал тот низкий, с акцентом голос, произносящий его имя: «Роман». И в глубине души, где прятался страх, теплился еще и стыд. Стыд за свой крик, за свою панику, за свою картавость, на которую обратил внимание этот… этот чужой, уверенный в себе человек. Стыд, который странным образом смешивался с чем-то еще. С чем-то вроде любопытства.       Рома тряхнул головой, отгоняя эти дурацкие мысли.       — Чучело европейское, — зло подумал он, залезая в подошедший автобус. — Сидит тут, учит нас жизни. Посмотрим, как ты будешь терпеть нашу «успеваемость» все это время.       Но даже эта злость не могла заглушить холодный комок страха, застрявший где-то под сердцем. Месяц казался вечностью.

Продолжение следует …