ЗА-МУ-ЖЕМ!

      Утро после ночи в отеле «Grand» началось с тупой, пульсирующей боли в висках и полной, оглушающей тишины. Рома открыл глаза и на несколько секунд не мог понять, где он. Потом все вернулось: мягкий диван, запах дорогого белья, тяжелая рука, лежащая на его талии, и тихое, ровное дыхание у самого уха.       Он замер, боясь пошевелиться. Петр спал, лицом уткнувшись ему в плечо. Его черты были расслаблены, без привычной легкой напряженности. В свете, пробивавшемся сквозь щели в шторах, он выглядел моложе и беззащитнее. Рома лежал, прислушиваясь к собственному сердцебиению, которое постепенно замедлялось от панической трели до тяжелого, сбивчивого ритма. В памяти всплывали обрывки прошлой ночи. Тепло. Объятия. Слова. «Gut gefallen». «Schatz». Поцелуй.       — Боже правый, — пронеслось в его голове. — Что я наделал? Вернее, что мы наделали?       Он осторожно, миллиметр за миллиметром, начал выбираться из-под руки Петра. Тот крякнул во сне, повернулся на спину, но не проснулся. Рома встал с дивана, чувствуя себя немного разбитым, но удивительно… спокойным. Той истеричной паники, которая терзала его раньше, не было. Была глубокая, трезвая растерянность, но и что-то теплое, уютное в глубине груди.       Он нашел ванную, умылся ледяной водой, попытался пригладить свои светлые вихры. Его отражение в зеркале было бледным, с тенью под глазами, но в карих глазах светилось что-то новое, не страх, нет, а какое-то смущенное, ошеломленное любопытство.       Когда он вышел, Петр уже сидел на краю дивана, растирая лицо ладонями. Он выглядел, мягко говоря, не лучшим образом.       — Guten Morgen, — хрипло произнес он, не глядя на Рому.       — Доброе утро, — тихо отозвался Рома.       Петр поднял на него взгляд. Его серые глаза были мутными от похмелья, но когда он увидел Рому, в них появилась ясность, а потом легкая, смущенная тень.       — Ich fühle, dass es der Tod ist, — пробормотал он.       — Водки мало, — неуверенно пошутил Рома.       Петр фыркнул, и уголок его губ дрогнул.       — Не водки. Виски. И много. И глупости.       Они помолчали. Воздух был густым от невысказанного.       — Я… я, наверное, пойду, — сказал Рома, указывая на дверь. — У меня сегодня… дела.       — Роман, — Петр встал, шатаясь, и сделал пару шагов к нему. Он остановился в шаге, не касаясь его. — О вчерашнем… о том, что я сказал…       Рома почувствовал, как снова замирает сердце. Сейчас он все отыграет назад. Скажет, что был пьян, что это была ошибка.       — …Я не забуду. И не возьму назад, — тихо, но очень четко закончил Петр. — Я был пьян, но не настолько, чтобы не понимать, что говорю. Es war wahr.       Рома не мог отвести от него глаз. Он просто кивнул, снова не в силах выдавить ни слова.       — Мой вылет… послезавтра, — продолжил Петр. — Вечером. Если… если у тебя будет время и желание… проводишь?       — Да, — быстро, почти не задумываясь, ответил Рома. — Да, конечно.       На лице Петра расцвела слабая, но настоящая улыбка.       — Gut. Тогда… я позвоню. Сообщу детали. А сейчас… извини, я должен принять душ, чтобы хотя бы отдаленно напоминать человека.       Рома кивнул, взял свои вещи и вышел из номера, чувствуя себя так, будто покидает не отель, а другую реальность.

***

      Два дня пролетели в каком-то сюрреалистичном тумане. Рома пытался заниматься обычными делами, но мысли постоянно возвращались к той ночи, к словам Петра. Он проверял телефон каждые пять минут, но Петр написал лишь один раз, прислав время вылета и номер рейса. Коротко и по-деловому.             Петр Шульц: Вылет в 20:45. Буду рад тебя видеть, если сможешь. Петр.       И вот он стоял в огромном шумном зале, разглядывая табло международных вылетов, чувствуя себя маленьким и потерянным. Он увидел Петра издалека. Тот стоял у стойки регистрации со своим лаконичным чемоданом на колесиках, в темном пальто, выглядел собранным, деловым, тем самым Петром Герхардом Шульцем из Мюнхена, а не тем пьяным, признающимся в чувствах немцем с дивана. Рома заставил себя подойти.       — Привет, — сказал он, останавливаясь в паре шагов.       Петр обернулся, и его лицо озарилось той же теплой, спокойной улыбкой, что была тогда в отеле.       — Роман. Nett. Ты пришел. Danke.       — Ну, а как же, — пожал плечами Рома, глядя куда-то мимо него, на бегущие строки табло. — Все документы проверили? Не забыли ничего?       — Надеюсь, что нет, — Петр сдал багаж, получил посадочный талон и повернулся к нему. Они остались одни в потоке незнакомых лиц. — Я… не очень хорош в прощаниях.       — Я тоже, — признался Рома.       Они стояли друг напротив друга, разделенные сантиметрами и целой пропастью неловкости и невысказанного.       — Так значит… переписка и звонки? — наконец спросил Рома, чтобы разрядить обстановку.       — Ja. И видеозвонки. Я научусь пользоваться вашими русскими популярными мессенджерами, — пообещал Петр. — И… насчет практики. Подумай. Официальное приглашение я могу выслать в течение недели.       — Я… подумаю, — сказал Рома, хотя уже знал ответ. Знать-то он знал, но сказать это сейчас было слишком.       — Gut. — Петр посмотрел на часы. — Мне нужно проходить паспортный контроль.       — Удачи с полетом, — быстро проговорил Рома.       — Danke. — Петр сделал шаг, как будто собираясь уйти, потом остановился. Он посмотрел на Рому долгим, пронизывающим взглядом, словно пытаясь запечатлеть его в памяти. Потом резко, но нежно, обнял его за плечи, прижал на секунду к себе, как родственника. Рома, ошеломленный, успел лишь почувствовать тепло и запах его одеколона, как Петр уже отпустил его. — Bis bald, mein Lieber.       Он развернулся и пошел, не оглядываясь, растворившись в толпе, направляющейся к контролю.       Рома стоял еще минут десять, глядя на то место, где исчезла его спина. В груди было странно пусто и в то же время тепло от этого внезапного объятия и последнего слова. «mein Lieber».

***

      Первые дни разлуки были самыми странными. Рома вернулся к своей обычной жизни: пары, работа, пустая студия. Но все казалось каким-то плоским, лишенным красок. Не хватало ожидания. Не хватало того, чтобы зайти в ресторан и увидеть знакомую фигуру у окна. Не хватало даже этих строгих, но справедливых поправок на парах.       Первое сообщение пришло через некоторое время поздно вечером. Просто и без эмоций:             Петр Шульц: Освободился. Все в порядке. В Мюнхене холодно. Как ты? Рома ответил так же сдержанно:             Вы: Нормально. У нас тоже. Работа, учеба.       Так началось их дистанционное общение. Сначала это были короткие, почти деловые сообщения раз в день-два. Потом чаще. Потом Петр освоил голосовые сообщения. Сначала он говорил на них по-немецки, быстро и эмоционально, видимо, забываясь, потом спохватывался и повторял на русском. Рома обожал эти сбивчивые, живые послания. Он сохранял их и переслушивал, ловя знакомые интонации, смеясь над его борьбой с русскими падежами.       Через неделю состоялся первый видеозвонок. Рома нервничал как перед экзаменом. Он прибрался в студии, выключил ненужный свет и десять минут выбирал ракурс. Когда на экране появилось лицо Петра, немного уставшее, но улыбающееся, у Ромы перехватило дыхание.       — Hallo, Kleiner, — сказал Петр, и это уменьшительно-ласкательное прозвучало так естественно и тепло, что Рома сразу расслабился.       — Привет. Как дела в логове капитализма? — пошутил он.       Петр закатил глаза.       — Логово завалено бумагами. Коллега устроил здесь маленький хаос. Но я разбираюсь. А у тебя? Как работа? Ни на кого больше не кричишь, замужний?       Рома рассмеялся, и разговор пошел легко. Они говорили час. Обо всем и ни о чем. Петр показывал через камеру свой кабинет, вид из окна на вечерний Мюнхен. Рома водил камерой по своей студии, показывая вид на соседнюю панельную высотку и кота на карнизе. Было просто. По-домашнему.       Такие звонки стали регулярными. Каждые два-три дня, обычно поздно вечером по мюнхенскому времени, когда Петр заканчивал работу. Они стали ритуалом. Рома откладывал все дела, готовил чай и садился перед ноутбуком. Это были их островки нормальности в потоке повседневности.       Разговоры углублялись. Петр рассказывал о стрессе на работе, о том, как скучает по простой русской еде, особенно по пельменям, которые они как-то ели вместе в «Родном месте». Рома жаловался на преддипломную суету, на глупых преподавателей, делился смешными случаями с работы. Он постепенно перестал стесняться своей картавости перед камерой. Петр никогда над ней не смеялся, иногда только мягко поправлял произношение каких-то немецких слов, которые Рома начал потихоньку учить.       Однажды, после особенно тяжелого дня, Рома, сам того не замечая, начал рассказывать о своей жизни, о том, как над его картавостью смеялись в школе, как он тогда ненавидел свой голос. Он говорил, глядя в стол, и только закончив, осознал, насколько личным это было.       На экране Петр слушал его очень внимательно, его лицо было серьезным.       — Они были глупцами, — тихо сказал он. — Твой голос… он уникальный. Он часть тебя. Und ich mag ihn wirklich.       Рома покраснел, уткнувшись в чашку с чаем, но на душе стало тепло и светло.       Были и трудности. Разница во времени в два часа. Иногда Петр задерживался на работе, и звонок срывался. Иногда Роме нужно было на пары или на смену. Провалы связи, когда экран зависал на полуслове. Но они учились гибкости. Писали сообщения: «Извини, сегодня не смогу, совещание допоздна» или «У меня сессия, вечером напишу».       Рома заметил, как меняется он внутри. Он больше не чувствовал себя маленьким человеком в такой же маленькой своей студии. Где-то там, за тысячи километров, был человек, который думал о нем. Который перед сном писал «Gute Nacht, Schatz» и отправлял смешной мем про котов или про немецкую бюрократию. Это было… нежно. И очень ново.       Прошло почти три недели. Однажды вечером, во время очередного звонка, Петр выглядел не просто усталым, а измотанным.       — Все хорошо? — спросил Рома с беспокойством.       — Да, просто… много работы. И я соскучился, — признался Петр, проводя рукой по лицу. — По тебе.       Рома почувствовал, как румянец опалил не только уши, но разлился по щекам.       — Я тоже.       Петр помолчал, глядя на него через экран.       — Я хочу приехать. Ненадолго. В конце марта. Мне нужно… увидеть тебя. Не через камеру.       Сердце Ромы заколотилось.       — Правда?       — Ja. Это возможно? Я… останусь в отеле, как обычно…       — Не надо, — быстро перебил его Рома, и его собственная смелость удивила его. — Останься… у меня. Если, конечно, тебя не смущает моя клетка.       На лице Петра расцвела улыбка, которая согрела Рому даже через тысячи километров.       — Ничего не смущает. Только твое       гостеприимство. Ich werde kommen       После этого разговора время для Ромы замедлилось. Он жил в ожидании. Он сделал в квартире генеральную уборку, купил новые бытовые вещи, запасся едой, которую, как он помнил, любил Петр. Он даже выучил несколько новых фраз на немецком, не изучаемых с Шульцем, чтобы удивить его. Нервы и волнение нарастали с каждым днем. Что, если вживую все будет по-другому? Что, если та магия, которая была в разговорах по сети, исчезнет при личной встрече?

***

      День приезда настал. Рома с утра был на взводе. Он десять раз перепроверил, все ли чисто, сто раз посмотрел на часы. Рейс Петра прибывал днем. Рома встретил его в аэропорту, на том же месте, где провожал.       Увидев его, выходящего из потока пассажиров, Квитко снова испытал тот же толчок в сердце. Петр выглядел усталым с дороги, но его глаза, встретившись с Ромиными, сразу же засветились. На этот раз не было неловкости. Петр просто подошел, обнял его крепко, по-настоящему, прижав к себе, и Рома, к своему удивлению, обнял его в ответ, уткнувшись носом в воротник его пальто. Это было просто. Естественно. Как будто так и должно быть.       — Willkommen zurück, — прошептал Рома, вспомнив выученную фразу       Петр рассмеялся, мягко, прямо ему в волосы.       — Danke. Es ist gut, hier zu sein.       Они сели в такси, и по дороге к месту назначения разговаривали мало, но не потому, что нечего было сказать, а потому, что просто наслаждались близостью. Плечо Петра было теплым и твердым рядом с его плечом.       Когда они вошли в студию Ромы, Петр огляделся с любопытством, но без критицизма.       — Уютно, — сказал он.       Он снял пальто, повесил его на крючок у двери, и внезапно пространство маленькой квартирки, которое всегда казалось Роме его личной, одинокой крепостью, наполнилось новым, мощным присутствием. Оно не давило. Оно… дополняло.       Первые часы прошли в суете быта. Петр распаковал вещи, Рома разогрел еду. Они ели на маленьком диванчике, касаясь коленями, и говорили. Говорили без остановки, наверстывая все, что не смогли сказать по видеосвязи. Смеялись, спорили о пустяках, перебивали друг друга.       А потом наступила тишина. Вечерний свет за окном погас, в комнате остался только свет торшера. Они сидели рядом, и вдруг Рома осознал всю интимность момента. Они были одни. В его доме. И все невысказанное за месяцы общения витало в воздухе между ними.       Петр первым нарушил тишину. Он повернулся к Роме, положил руку ему на щеку, большой палец провел по скуле. Прикосновение было таким нежным, что у Ромы перехватило дыхание.       — Ich habe dich wirklich sehr vermisst, — тихо сказал Петр.       Рома не знал, что ответить. Он просто наклонился вперед, закрыв глаза. Их губы встретились. Это был не тот пьяный, мимолетный поцелуй в отеле. Это был медленный, мягкий, исследовательский поцелуй. Рома почувствовал, как все мускулы в его теле расслабились, а в груди расправилось что-то теплое и легкое. Он ответил на поцелуй, положив руку на шею Петра, чувствуя под пальцами упругие мышцы и короткие волосы на затылке.       С этого момента они будто сняли последние барьеры. Они целовались на диване, долго, не торопясь, словно открывая друг друга заново. Потом перебрались на кровать. Руки Петра были осторожными, но уверенными. Он касался его лица, шеи, проводил ладонями по спине под футболкой. Рома, сначала скованный, постепенно оттаивал. Он сам начал исследовать, провел пальцами по татуировке на предплечье Петра, ощутил твердые мышцы живота под тонкой тканью рубашки. Каждое прикосновение было вопросом и ответом одновременно.       Они не раздевались до конца. Не переходили некую грань. Но эта прелюдия, эти часы поцелуев, ласк, тихих разговоров между ними, шепота на смеси двух языков, были более интимными и волнующими, чем что-либо, что Рома испытывал раньше. Он чувствовал не просто влечение. Он чувствовал доверие. И желание быть ближе, не только физически, но и душой.       Поздно ночью они лежали, обнявшись, под одним одеялом. Петр рисовал круги на спине Ромы, а тот слушал его сердцебиение.       — Ты уверен насчет практики? — тихо спросил Петр. — Это серьезный шаг. Переезд в другую страну, даже если на время. Работа в моей компании. Люди будут говорить…       — Я подумал, — так же тихо ответил Рома, перебив иностранца. — Я хочу. Но… мне страшно.       — Я знаю, — Петр притянул его ближе. — Я буду рядом. Мы все уладим. Schritt für Schritt.       Рома кивнул, прижимаясь к нему. Страх был, но он тонул в этом чувстве защищенности. Впервые в жизни он не просто влюблялся. Он… доверял. И это было страшнее и прекраснее любой другой мысли.       Он заснул первым, под теплое дыхание на своей макушке, под тяжесть руки на талии. Его последней мыслью было то, что маленькая, одинокая студия больше не казалась такой одинокой. В ней теперь было двое. И, возможно, это только начало.

Продолжение следует…