ЗА-МУ-ЖЕМ!

      Апрель в Мюнхене встретил их прохладным солнцем, запахом влажной земли после дождя и строгим, упорядоченным ритмом жизни, который сначала сбил Рому с толку. Всё было иным. Воздух, звуки, даже свет казался другим, более резким, чистым, лишенным той мягкой, местами унылой дымки, к которой он привык дома. И в центре этого нового мира был Петр, уже не гость, не преподаватель, а яркое пятно, проводник и причина, по которой Рома вообще оказался здесь.       Первые дни практики в компании Шульца «SLogistik GmbH» прошли в тумане адаптации и легкой паники. Рому определили в отдел аналитики под начало строгой фрау Хоффман, которая с первого взгляда оценила его уровень немецкого скептически приподнятой бровью. Он чувствовал себя палкой среди быстрых, четко говорящих систем всего этого дерева. Бумаги, графики, специфические термины, которые он знал по-английски, но не по-немецки. Петр, в свою очередь, был на работе другим человеком, сосредоточенным, немного отстраненным, погруженным в дела. Он не оказывал Роме особого внимания на глазах у коллег, но каждый вечер они уезжали вместе на его машине, и тогда маска делового человека спадала.       Квартира немца в центре Мюнхена была такой же, как и он сам функциональной, стильной, но с проблесками тепла. Большие окна, минималистичная мебель, безупречная чистота и вид на черепичные крыши старого города. По сравнению с тесной студией Квитко это было другое измерение.       Их совместная жизнь наладилась быстро, почти пугающе естественно. Утром Петр готовил кофе в огромной, блестящей кофемашине, а Рома пытался не спалить тосты. Они завтракали, делясь планами на день. Шульц уезжал первым, оставляя Роме ключи и наставления, как добраться до офиса на общественном транспорте. Вечером они чаще всего ужинали дома, Петр неплохо готовил, а Рома помогал, резал овощи и учил немецкие названия продуктов. Потом была работа, Рома корпел над недоделанными отчетами, а Петр допоздна сидел с ноутбуком в кабинете. Но каждый вечер заканчивался одним и тем же они сидели на диване, прижавшись друг к другу, смотрели что-то по телевизору или просто разговаривали.       Петр действительно помогал с переводом. Терпеливо объяснял сложные термины, правил письменные отчеты, разбирал с ним диалоги, услышанные на работе. Он снова стал его учителем, но теперь учителем в жизни. И Рома ловил себя на мысли, что эта забота, это внимание не давили, а окрыляли. Он старался изо всех сил, и на работе, и в изучении языка, чтобы видеть в его глазах одобрение, а не разочарование.       А еще они гуляли. Много. Петр, как оказалось, обожал показывать свой город. Он водил Рому не по туристическим тропам, а по своим любимым местам: тихим переулкам, маленьким пивным, где знали его в лицо, огромному Английскому саду, где они однажды заблудились, смеясь, среди высоких деревьев. Он рассказывал истории, смешные и грустные, о студенческих годах, о первых шагах в бизнесе. Рома слушал, впитывая каждое слово, и постепенно образ идеального, неуязвимого Шульца обрастал человеческими чертами, он ненавидел рано вставать по выходным, обожал странные лимонады с пряными травами, панически боялся ос и терпеть не мог, когда бумаги лежали не по порядку.       В эти моменты, когда они шли по вечернему городу, их плечи иногда соприкасались, а пальцы случайно задевали друг друга, в воздухе начинало витать невысказанное напряжение. Оно росло с каждым днем, с каждым случайным взглядом, задержавшимся чуть дольше, с каждым нежным, «случайным» прикосновением дома. Они целовались, ласкали друг друга, но дальше прелюдий, как и в Москве, не заходили. Как будто оба ждали чего-то. Какого-то сигнала. Или подходящего момента. А может, просто набирались смелости, чтобы перейти последнюю черту.       Момент наступил спустя две недели после приезда Ромы. В субботу они провели весь день на ногах: с утра сходили на рынок Viktualienmarkt, потом бродили по музеям, а вечером пошли на концерт живой музыки в какой-то подвальчик. День был насыщенным, ярким, полным смеха и легкого флирта. Они возвращались в квартиру поздно, уставшие, но заряженные позитивной энергией. В прихожей, скидывая куртки, они одновременно потянулись друг к другу, и поцелуй, начавшийся как нежный, мгновенно вспыхнул жаром, накопленным за весь день.       Петр прижал Рому к стене, его руки скользнули под футболку, ладони жгли кожу на спине. Рома ответил с такой же страстью, впиваясь пальцами в его волосы, чувствуя, как все тело трепещет от желания. Они целовались, торопливо и жадно, пока у Ромы не закружилась голова от нехватки воздуха и переизбытка чувств.       Петр, прервав поцелуй, чуть отстранился. Его дыхание было тяжелым, губы влажными и покрасневшими.       — Wir riechen nach Stadt und Schweiß, — хрипло пробормотал он. — Dusche. Jetzt.       Рома, с трудом соображая, кивнул. Действительно, после целого дня на улице они оба были не в самой свежей форме. Петр мягко оттолкнул его в сторону ванной.       — Geh. Я в гостевой.       Разделение было странным, почти смешным в этой ситуации наивысшего напряжения. Рома стоял под горячими струями душа, пытаясь привести в порядок разбегающиеся мысли и унять дрожь в коленях. Он понимал, что сейчас что-то изменится. Окончательно. И его охватывала смесь дикого возбуждения и животного страха.       Он вытерся, натянул чистые вещи и вышел в спальню, все еще растирая полотенцем мокрые волосы. Петр уже был там. Он стоял у окна, тоже в одних спортивных штанах, его темные волосы были влажными, а спина, освещенная светом ночника, казалась высеченной из мрамора. Он обернулся, услышав шаги. Его серые глаза в полумраке горели темным, интенсивным огнем.       Они молча смотрели друг на друга несколько секунд. Воздух был густым, словно наполненным электричеством перед грозой.       — Bist du sicher? — тихо спросил Шульц.       Вместо ответа Рома сделал шаг вперед, отбросил полотенце и обнял его, прижимаясь всем телом. Его поцелуй был ответом. Ясным, безоговорочным.       Петр вздохнул, и этот вздох прозвучал как облегчение и как начало. Он подхватил Рому на руки, легко, как будто тот ничего не весил, отнес к кровати и опустил на прохладную ткань простыней. Он лег рядом, и его руки, рот, все тело начали творить с Ромой то, о чем тот боялся даже мечтать.       Петр был медленным, методичным, невероятно внимательным. Он словно изучал карту его тела, стараясь запомнить каждую реакцию. Он покрывал поцелуями бледную кожу, ласкал ее своим языком, оставляя на груди, на животе едва заметные следы от укусов, влажные полоски слюны, стирая губами и целуя подсохший участок кожи вновь. Он облизал и пососал каждую ключицу, запечатлев в основании шеи пару блеклых, розоватых засосов, вдохнул в себя запах Ромы — чистого тела, шампуня и чего-то неуловимого, только его, и двинулся ниже.       Играясь языком с одной затвердевшей горошиной соска, Петр растирал между пальцами второй, доводя громко стонущего Рому до исступления откровенной лаской. Он словно записывал на корочку его мозга все его реакции — каждый вздох, каждый вздрагивающий мускул, чтобы вспомнить о них позже, прокручивать все это в голове десятки раз.       Рома терял голову. Его мир сузился до прикосновений этих рук, этого рта, до низкого, хриплого голоса, что что-то шептал ему по-немецки на ухо — ласковые, ободряющие слова, значение которых он понимал интуитивно, всем телом. Он выгнулся, когда пальцы Петра скользнули ниже, под резинку его боксеров, и коснулись его уже давно напряженного, влажного от возбуждения члена. Петр снял с него последнюю преграду, и Рома почувствовал на своей коже его взгляд, полный такого голода и нежности, что стало одновременно стыдно и невыносимо хорошо.       Петр опустился между его ног, и Рома вскрикнул, впиваясь пальцами в простыни, когда горячий, влажный рот взял его в себя. Он никогда не испытывал ничего подобного. Это было слишком. Слишком интенсивно, слишком интимно. Он бормотал что-то бессвязное, смесь русских матов и немецких слов, которым его научил Петр, чувствуя, как волны удовольствия смывают все страхи и сомнения.       Но это было только начало. Петр, поняв, что Рома на грани, отпустил его, поднялся и, глядя ему прямо в глаза, достал из тумбочки небольшую упаковку лубриканта и презерватив. Звук вскрываемой фольги в тишине комнаты прозвучал оглушительно. Рома наблюдал, как Петр наносит прозрачный гель на свои пальцы, и сглотнул, чувствуя, как внутри все сжимается от предвкушения и страха.       — Entspann dich, Schatz, — тихо сказал Петр, наклоняясь к нему и целуя его в губы, в шею, в плечо. — Ich mach dir nichts weh.       Он был невероятно нежен. Сначала один палец, медленно, с бесконечным терпением, давая телу привыкнуть. Потом второй. Рома дышал глубоко, как его учили, пытаясь расслабиться. Непривычное чувство растяжения, давления смешивалось с острыми вспышками удовольствия, когда Петр находил нужные точки. Скоро Рома уже двигался навстречу его пальцам, тихо постанывая, забыв обо всем на свете.       — Jetzt? — спросил Петр, его голос был хриплым от сдерживаемого напряжения.       Рома, уже ничего не соображая от желания, только кивнул, закусив губу. Он видел, как Петр надевает презерватив, наносит еще смазки, и его сердце забилось так сильно, что затмило все другие звуки.       Петр переместился между его ног, мягко приподняв их. Рома скользнул пятками по его пояснице, сильно, насколько мог, подтянул колени к груди, раскрывая бедра шире, под Петром складываясь почти пополам, позволяя его члену соскользнуть в обильно смазанную ложбинку.       Рома глубоко вдохнул через нос, выдохнул в губы Петра и посмотрел ему прямо в глаза, последнее слово оставляя за ним, умоляя взглядом сделать решительный шаг.       Петр медленно и осторожно начал входить. Рома зажмурился, чувствуя, как сзади все пульсирует и горит, растягиваясь и раскрываясь, приятное чувство наполненности смешиваясь с болью. Член Петра не был чудовищных размеров, но для неопытного Ромы он казался огромным.       Петр замер, погруженный лишь на немного, ощущая, как вокруг него все невероятно туго сжалось.       — Tut es weh? — спросил он, и в его голосе была настоящая тревога.       Рома открыл глаза. Он увидел на лице Петра не страсть, а заботу и сомнение. И это, странным образом, придало ему сил. Он обхватил Петра плечами руками, а поясницу — ногами, не позволяя тому отступить.       — Нет, — прошептал он. — Mach weiter.       Напрягая мышцы, он сам подался навстречу, позволив тому полностью, до конца войти в себя. Больно? Да. Острая, разрывающая боль. Но вместе с ней пришло и чувство невероятной, абсолютной близости, заполненности, соединения. Они оба застонали, один от боли-наслаждения, другой от сдерживаемого все это время желания.       — Scheiße… — выдохнул Петр, замирая и давая ему привыкнуть.       В голове у Ромы что-то взорвалось, вычищая сознание до самой последней мысли. Он был теперь просто чувством, нервом, болью и наслаждением. Петр начал двигаться. Сначала осторожно, мелкими, неглубокими толчками, внимательно следя за его лицом. Потом, убедившись, что боль уходит, а на ее место приходит что-то иное, более темное и сладкое, ритм стал увереннее, глубже.       Боль постепенно отступила, растворилась в нарастающем вале нового, незнакомого удовольствия. Каждое движение Петра задевало внутри него какую-то невероятную точку, от которой по всему телу разливались горячие волны. Ромин стон стал громче, бессвязнее. Он цеплялся за Петра, впиваясь ногтями ему в спину, отвечая движениями бедер, полностью отдаваясь этому процессу, этому человеку.       Петр, видя его экстаз, потерял последние остатки контроля. Он наклонился, захватывая его губы в поцелуй, и его движения стали резче, быстрее, кожа билась о кожу, тело обливалось потом. Он что-то говорил, хрипел ему на ухо по-немецки, и Рома, не понимая слов, понимал смысл: «Du bist wunderschön», «Mein Schatz», «Mein guter, so ist es, komm schon…»       Ощущение нарастало, сжимаясь в тугой, невыносимый узел где-то внизу живота. Рома чувствовал, как его собственный член, зажатый между их тел, пульсирует, готовый взорваться. Он был на грани, и Петр, кажется, тоже. Одно последнее, глубокое движение, и Рома крикнул, забросив голову назад, его тело затряслось в судорогах наслаждения, теплая жидкость выплеснулась между их животами. Петр, почувствовав, как внутренности Ромы сжимаются вокруг него в удовольствии, издал низкий, гортанный стон и тоже достиг пика, уткнувшись лицом в его шею.       Они замерли, тяжело дыша, обливаясь потом, слипшиеся и опустошенные. Петр первым осторожно выскользнул из него и рухнул рядом, без сил. Рома лежал, уставившись в потолок, чувствуя, как по нему внутри разливается приятная, теплая тяжесть, а между ног тупая, но уже не страшная боль.       Через несколько минут Петр встал, ушел в ванную и вернулся с теплой влажной салфеткой. Он молча, с нежностью, которая заставила Рому снова вспыхнуть, вытер его живот, а потом осторожно прошелся салфеткой между его ягодиц, нанес мазь. Потом лег рядом, накрыл их обоих одеялом и притянул Рому к себе, обняв так крепко, будто боялся, что тот исчезнет.       Они не говорили. Просто лежали, слушая, как бьются их сердца, постепенно приходя в норму. Рома прижался к его плечу, вдыхая знакомый запах, теперь смешанный с запахом секса и пота. Он чувствовал себя другим. Разломанным и собранным заново. И невероятно счастливым.

***

      Утро было мягким и ленивым. Солнечные лучи пробивались сквозь жалюзи, рисуя полосы на полу. Рома проснулся первым. Все тело ныло приятной, глубокой усталостью, напоминая о вчерашнем. Он повернул голову и увидел спящего Петра. Тот спал на боку, лицом к нему, одна рука все еще лежала на его талии. Рома смотрел на его расслабленное лицо, на длинные ресницы, на легкую щетину на щеках, и в его груди распустилось такое теплое, огромное чувство, что стало трудно дышать.       Петр пошевелился, открыл глаза. Серые, утренние, еще мутные. Увидев Рому, он улыбнулся, медленно, счастливо, по-настоящему. Выглядел как довольный ленивый кот, что нежился на солнце после дегустации премиум вкусняшки.       — Guten Morgen, — прохрипел он.       — Доброе, — прошептал Рома.       Они полежали так еще с полчаса, нежась под одеялом, лениво целуясь, перебирая пальцами волосы друг у друга. Потом Петр все же поднялся, потянулся, и Рома не мог оторвать глаз от игры мышц на его спине.       — Кофе, — заявил Петр. — И завтрак. Я голоден, как волк.       Они приготовили завтрак вместе, в тишине, нарушаемой только шипением яиц на сковороде и бульканьем кофеварки. Было просто и по-домашнему. Они сели за кухонный остров, Рома, намазывая масло на теплый круассан, поймал себя на мысли, что не помнит, когда последний раз чувствовал себя так действительно спокойно и… правильно.       Петр наблюдал за ним через стол, попивая кофе. В его глазах светилась та же мягкая умиротворенность. Потом, внезапно, его взгляд стал немного лукавым.       — Слушай, а не хочешь ли ты замуж? По-настоящему? — спросил он совершенно невинным тоном, как будто спрашивал, не хочет ли Рома еще кусочек сыра.       Рома, как раз откусывавший круассан, подавился. Он закашлялся, хватая чашку с соком, и уставился на Петра выпученными, слезящимися глазами.       — Чего?! — выдавил он наконец.       Петр рассмеялся, откинувшись на спинку стула.       — Ну, ты же так убедительно кричал об этом при нашей первой встрече. «Я замужем!» — он воспроизвел его крик с удивительной точностью, даже с картавостью. — Так убедительно, что я аж протрезвел на пару градусов. Я подумал, может, это было не просто отчаяние, а подсознательное желание. Вот и предлагаю.       Рома смотрел на него, сначала в шоке, потом понимание, а потом ирония ситуации накрыла его. Он начал смеяться. Сначала тихо, потом все громче, пока не схватился за живот. Петр смеялся вместе с ним.       — Ты… ты совсем ебанутый, — сквозь смех выдохнул Рома.       — Вполне возможно, — согласился Петр, все еще улыбаясь.       Рома встал, подошел к нему, обнял за шею и мягко чмокнул в щеку.       — Я подумаю, — сказал он, глядя ему в глаза, и в его голосе была игривость, но и капля чего-то серьезного. — Может быть. Когда-нибудь. Если будешь себя хорошо вести.       — О, это уже условие, — притворно-огорченно вздохнул Петр, обнимая его за талию и притягивая к себе. — Тогда мне придется постараться.       Они стояли так, обнявшись посреди солнечной кухни, и Рома понимал, что эта история, начавшаяся с идиотского крика в душном ресторане, далека от завершения. Она только началась. И что бы ни ждало их впереди и практика, и диплом, и бизнес, и расстояния или глупые предложения руки и сердца, произнесенные за завтраком, он был готов. Потому что в объятиях этого «чучела европейского» он нашел то, о чем даже не подозревал, что искал.

Продолжение следует…

ю