Праймовое SEREBRO

Девушкам предстояло выступление на фестивале Новая волна 2009 в Юрмале. Так как принято туда было добираться на поезде, Фадеев и Ирма решили не изменять традициям и отправили команду именно поездом. Честно говоря, всем даже нравился такой вариант, потому что в поезде можно было насладиться таким редким спокойствием, и выспаться. Коридор спального вагона был узким и покачивающимся. За стенами купе слышались голоса команды, смех, звяканье бутылок — все расслаблялись перед завтрашним напряжённым днём. Но за дверью отдельного купе была иная вселенная. Лена заперла дверь на задвижку, повернулась и прислонилась к ней. Купе было уютным, почти игрушечным: две полки, столик у окна, за которым уже плыла ночная тьма, перемежаемая редкими огнями станций. Оля стояла у окна, её лицо отражалось в стекле поверх бегущего леса. — Получилось, — выдохнула Лена, и её улыбка была одновременно усталой и торжествующей. — Отдельное купе. Я думала, Ирма никогда не согласится. — Ирма соглашается на всё, если ты смотришь на неё такими глазами, как будто от этого зависит твоя жизнь, к тому же и я поговорила с ней очень тепло по этому поводу, — тихо ответила Оля, не отрываясь от отражения. — А Макс… Максу просто было удобнее. «Чтобы вы выспались и не орали на весь вагон». Он думает, мы будем спать. Они поймали взгляды в отражении окна. Искра понимания пробежала между ними. Сон был последним, о чём они думали. Лена оттолкнулась от двери, подошла к нижней полке, на которой Оля уже разложила своё одеяло. Не говоря ни слова, она сняла кроссовки, забралась внутрь и прижалась спиной к прохладной стенке вагона, оставив место. Жест был знакомым до боли, до слёз. Оля обернулась, и её строгое выражение лица растаяло, сменившись тёплой, сокровенной нежностью. Она выключила основной свет, оставив только ночник под потолком, отбрасывающий мягкие оранжевые тени. Потом подошла и легла рядом, лицом к Лене, натянув одеяло на них обеих. Оля протянула руку, и её пальцы нашли под одеялом руку Лены, сплелись с её пальцами — крепко, будто боясь, что её унесёт потоком времени. — Помнишь, как было на гастролях Фабрики? — прошептала Лена, глядя в потолок, где танцевали тени от пролетающих за окном фонарей. — Такие же ночные переезды между городами. Только тогда… я была той самой громкой и задорной девчонкой, которая везде устраивала хаос. А ты… ты была загадочной танцовщицей из свиты Иракли. Строгая, молчаливая, все парни по тебе сходили с ума, а ты даже не смотрела в их сторону. Оля тихо рассмеялась, её дыхание коснулось щеки Лены. — А ты орала на весь вагон, спорила с командой и всех смешила. И я… я смотрела на эту ураганную девчонку из Кургана и думала: «Боже, какая же она… живая». И мне безумно хотелось быть рядом с этой жизнью. Но я была слишком гордой, чтобы подойти первой. — Зато потом, когда у меня голос сорвался после екатеринбургского концерта, ты подошла, — Лена повернула голову, их носы почти соприкоснулись. — Помнишь? Я сидела в углу, ревела, а ты… ты принесла мне чай. Горячий, обжигающий. И сказала что-то вроде: «Пей. Сорванный голос - не проблема вселенского масштаба». — А ещё… — Оля улыбнулась, и в её глазах вспыхнула шаловливая искорка. — А ещё у меня в кармане были эти дурацкие карамельки. В ярких обёртках. Я тебе протянула горсть, отдала всё, что есть. И ты… у тебя сразу глаза загорелись, как у ребёнка. И забыла на минуту, что плакала. Ты была вся в этих конфетках, хрустела ими и улыбалась. И я подумала… я подумала, что ради этой улыбки готова скупить все карамельки в мире. Лена засмеялась, тихо, счастливо, и прижалась лбом к её плечу. — Они и правда были волшебно вкусные. Я до сих пор помню этот вкус. И помню твои руки. Ты поправила мне тогда шарф. Твои пальцы были холодными, но от их прикосновения мне стало так тепло… — Это был мой предлог, — призналась Оля, её голос стал совсем тихим, заговорщицким. — Прикоснуться. Просто так. Потому что ты мне нравилась. Уже тогда. Но мы просто дружили. А я боялась разрушить эту дружбу одним неловким словом. Оля приподнялась на локте, её лицо теперь нависло над Леной. Тени играли на её скулах, в глазах отражался тусклый свет ночника. — И вот мы снова здесь. Спустя годы. Уже не фабрикантка и танцовщица, а солистки SEREBRO. Едем на «Новую волну». А между нами… — она потянулась к своей сумке, порылась в кармане и достала маленькую, смятую бумажку. Развернула. На ладони лежали две карамельки в ярких, винтажных обёртках. — …всё те же карамельки. Лена ахнула, её глаза наполнились тем самым детским восторгом, который Оля помнила все эти годы. — Ты что, специально?.. — Нашла в одном старом магазинчике у дома, — кивнула Оля, и её щёки слегка порозовели. — Просто… на память. Хотя какая там память… мы и так всё помним. Она развернула одну конфетку и поднесла ко рту Лены. Та приняла её губами, касаясь при этом её пальцев. Сладкий, чуть терпкий вкус разлился по языку — точь-в-точь как тогда. Но теперь за этим вкусом было что-то неизмеримо большее — годы, тоска, нежность, вся их сложная, запутанная история. — Спасибо, — прошептала Лена, и её голос дрогнул. — За чай тогда. И за карамельки. И за то, что подошла. Оля наклонилась. Их губы встретились, и на языке у Лены был сладкий привкус юношества и первой, невысказанной симпатии. Поцелуй был медленным, липким от карамели, бесконечно нежным. Он был не о страсти, а о возвращении. О том, чтобы снова стать теми двумя девчонками в поезде, для которых весь мир умещался в чашке чая, горсти конфет и украдкой протянутой руке. — Иногда мне кажется, — сказала Оля, отрываясь и прижимаясь щекой к её волосам, — что мы всё едем в том самом поезде. Что мы просто сделали большой круг и вернулись в ту же точку. Только теперь я не боюсь. — А я всё такая же громкая? — улыбнулась Лена, обнимая её. — Ты всё такая же живая. И для меня — всё такая же единственная. Они лежали, прижавшись друг к другу, слушая стук колёс. Оля время от времени целовала её в макушку, в висок, в уголки губ, всё ещё сладких от карамели. Лена в ответ обнимала её крепче, как будто боялась, что это хрупкое счастье рассыплется, как только поезд остановится. — Завтра «Новая волна», — вздохнула Лена, уже засыпая под мерный укачивающий гул. — Завтра мы снова на сцене. Будем улыбаться, петь… — А сегодня, — перебила её Оля, накрывая их обоих одеялом с головой, создавая маленький тёплый мир, — сегодня мы просто две девчонки в поезде. И у нас есть карамельки. И нам больше ничего не нужно. И в этом тёмном, уютном коконе, под стук колёс, уносящих их в будущее, они наконец позволили себе быть просто собой. Без масок, без SEREBRO, без прошлого и будущего. Только здесь и сейчас: сладкий вкус на губах, тепло друг друга и бесконечная дорога, которая, кажется, становится всё интереснее. Выступление на «Новой волне» было успешным. Два номера — лиричная баллада и зажигательный поп-трек, кавер на Pink — прошли на одном дыхании. Зал взрывался аплодисментами, жюри хвалило гармонию и энергетику. Макс, обычно скупой на похвалы, позволил себе редкую улыбку и теплые слова по телефону, передав их через Ирму. Весь день после фестиваля витал дух победы, лёгкости, сброшенного напряжения. Теперь, в поезде, это выплеснулось наружу. В вагоне-ресторане гремела музыка, смех, звон бокалов. Команда, музыканты, Настя — все были вместе, отмечая успех. Воздух был густ от запаха вина и всеобщего расслабления. Лена и Оля сидели рядом за столиком. От выпитого вина щёки горели румянцем, а тела, будто намагниченные, неосознанно тянулись друг к другу. Лена, смеясь над шуткой звукорежиссёра, откинулась назад, и её плечо плотно прижалось к плечу Оли. Та, в свою очередь, под предлогом передать салфетку, положила руку Лене на колено под столом и не убирала. Каждое такое прикосновение, каждый украдкой брошенный взгляд, полный понимания и обещания, разжигал внутри них тихий, но неукротимый пожар. В точности как на всех интервью, где тянуло друг к другу как магнитом, но переступать черту на виду у всех было нельзя. Настя, сидевшая напротив, всё видела. Видела, как их взгляды цепляются и не могут оторваться, как пальцы Оли слегка сжимают ткань джинсов на колене Лены. Она лишь тихо улыбалась в свой бокал, делая вид, что увлечена разговором с гитаристом. Остальные тоже замечали — в шутках музыкантов всё чаще проскальзывал лёгкий, двусмысленный сарказм, но добродушный, без злобы. Все чувствовали эту электрическую дугу между двумя солистками, но, как и всегда, делали вид, что это просто их особая «химия» на сцене, вышедшая за кулисы. Ближе к часу ночи компания начала расходиться по своим купе. Оля поймала взгляд Лены — томный, горячий, полный немого вопроса. Больше она не могла терпеть. — Пойдём, — просто сказала Оля, вставая. Её голос был низким, хрипловатым от вина и эмоций. Она не стала придумывать предлог. Взяла Лену за руку и вывела из вагона-ресторана в полутемный, покачивающийся коридор. Искры, казалось, сыпались с их соприкасающихся ладоней. Они почти бежали мимо закрытых дверей, пока не оказались у своего купе. Оля толкнула дверь, втолкнула Лену внутрь и, зайдя следом, щёлкнула замком. Тишина, нарушаемая только стуком колёс и бешеным стуком сердец. Их дыхание сбилось. Их разделял сантиметр, наполненный таким напряжением, что воздух звенел. — Я не могу больше, — выдохнула Оля, прижимая Лену к двери. Её руки впились в её бока, пальцы вдавливались в ткань футболки. — Целый день я смотрела на тебя на сцене, и хотела не аплодисментов, а этого. Только этого. Лена не ответила словами. Она вцепилась в её волосы и притянула к себе в поцелуе. Это был не вчерашний нежный, сладкий поцелуй. Это был голодный, отчаянный, винный поцелуй, полный накопившейся за месяцы страсти и сегодняшней вседозволенности. В нём был вкус победы, усталости и запретного желания. Они целовались так, будто пытались вдохнуть друг друга, слиться в одно целое, пока поезд мчался сквозь ночь. Не отрываясь, они, спотыкаясь, переместились к нижней полке. Оля мягко толкнула Лену, и та упала на одеяло. Оля оказалась сверху, её колени с двух сторон от её бёдер. Она снова наклонилась, покрывая её лицо, шею, плечи жадными поцелуями, а её руки скользили под футболкой, касаясь горячей кожи. — Оль… — простонала Лена, запрокидывая голову, её глаза были закрыты, тело выгибалось навстречу. И в этот самый момент, когда казалось, что никакая сила в мире не остановит этот безумный порыв, Оля замерла. Её губы застыли у самого уха Лены. Её дыхание, секунду назад горячее и прерывистое, стало глубже, медленнее. Она оторвалась, поднялась, села на край полки, отвернувшись. Её плечи напряглись. — Малышка, ты чего? — Лена приподнялась на локтях, её голос был полон смятения и боли от внезапной пустоты. — Не здесь, — прошептала Оля, глядя в тёмное окно. Её голос дрожал от сдерживаемых эмоций. — Не сейчас. Не в этом проклятом поезде, где стены как бумажные, где за дверью может быть кто угодно. Не когда мы пьяные и выдохшиеся после концерта. Лена села, обхватив себя руками, чувствуя, как жар в жилах сменяется леденящим стыдом и пониманием. — Ты права, — тихо сказала она. — Это было бы… как в дешёвом романе. Украдкой. Наспех. Потом мы бы ненавидели себя. — Я не хочу, чтобы всё что происходит, было украдкой, — Оля обернулась к ней. В её глазах стояли слёзы — не от вина, а от этой невыносимой внутренней борьбы между желанием и чувствами. — Ты заслуживаешь не сумасшедшей ночи в купе после попойки. Ты заслуживаешь… тишины. Пространства. Времени. Чтобы никуда не бежать. Чтобы не бояться, что в нас постучат. Чтобы это было только наше. Навсегда. Лена смотрела на неё, и её собственное желание постепенно уступало место чему-то более глубокому и горько-сладкому. Это была не просто страсть. Это были чувства, которые требовали уважения к себе, даже через боль пауз между ними. — Ты сильнее меня, — выдохнула Лена, и её губы дрогнули в улыбке, полной облегчения и грусти. — Я бы, наверное, не остановилась. — Я и не остановилась бы, если бы это было правильно, — Оля потянулась, коснулась её щеки. — Но это не правильно. Не так. Они сидели рядом, плечом к плечу, уже не обнимаясь, но их мизинцы снова нашли друг друга под одеялом и сплелись — простой, детский, успокаивающий жест. — Страшно, — призналась Лена. — Что когда это «наше место» появится… мы передумаем. Испугаемся. Устанем ждать. — Тогда мы не те, за кого себя принимаем, — твёрдо сказала Оля. — Если мы можем пережить всё это — группу, Макса, стресс, эти взгляды — и всё ещё хотеть друг друга так же сильно… то одна комната с кроватью и тишиной нас не испугает. Она повернулась и поцеловала Лену снова. Но теперь это был другой поцелуй — нежный, обещающий, полный нежности и бесконечного терпения. — Давай просто поспим, — прошептала Оля. — Просто будем рядом. Как вчера. Этого сейчас достаточно. Они легли, укрылись одним одеялом, прижавшись друг к другу, как два измученных, но счастливых путника, нашедших временный приют. Страсть не ушла — она тлела под кожей, тёплым, ровным огнём. Но её сменило что-то более мощное — решение. Решение беречь друг друга даже от самих себя, чтобы когда-нибудь, не здесь и не сейчас, их история началась не с украденного момента в поезде, а с сознательного, выстраданного выбора. И под мерный стук колёс, уносящих их обратно в Москву, к привычному хаосу, они заснули — сплетённые воедино не страстью, а обещанием будущего, которое они, наконец, решили заслужить. Когда они вернулись к повседневным будням, в один из дней Ирма позвала их к себе в кабинет, для обсуждения деталей. Лена и Оля сидели напротив массивного стола Ирмы, их позы были неестественно прямыми, будто они были на собеседовании, а не на встрече с человеком, который знал их годами. На столе лежали свежие глянцевые журналы. На обложках одного из них красовались они вдвоём: Лена, сидящая у Оли на коленях, их лбы соприкасались, взгляды — томные, полные невысказанного. Заголовок кричал: «SEREBRO: СЕСТРЫ ИЛИ ЛЮБОВНИЦЫ? ТАЙНА САМОЙ ГОРЯЧЕЙ ХИМИИ В ПОП-МУЗЫКЕ». Ирма, девушка с пронзительным взглядом и вечной сигаретой в руках, откинулась в кресле, изучая их реакцию. — Рейтинги шоу, где вы были вдвоём, взлетели на тридцать процентов, — начала она без предисловий, её голос был ровным, деловым. — Просмотры коротких видео, где вы «случайно» целуетесь в щёку или поправляете друг другу одежду, зашкаливают. Хештег #ЛенОль третий день в топе. Вы — главная поп-интрига сезона. Поздравляю, девочки. Работа проделана блестяще. Оля перевела взгляд с журнала на Ирму. В её глазах бушевала буря, но голос она сохранила ледяным. — Ирмусь, мы всё делали, как вы просили. Обнимались, смотрели друг на друга, как… как влюблённые щенки. Мы даже этот дурацкий эфир вели. Но я не понимаю логики. Сначала вы нас заставляете эту «химию» выставлять напоказ, подогревать слухи. А потом, в следующих интервью, наш пресс-атташе заставляет нас говорить, что мы «как сёстры», что это «творческое единство» и «дружба, которую не понять со стороны». Это шизофрения какая-то. Мы либо провоцируем, либо отрицаем. Так что, по-вашему, мы делаем? Лена молчала, глядя на свои руки. Она чувствовала тошнотворный привкус фальши на языке. Каждое такое «шоу» было для них пыткой — разыгрывать на камеру карикатуру на свои настоящие чувства, а потом публично от них отрекаться. — Вы делаете бизнес, — спокойно ответила Ирма, делая затяжку. — Вы создаёте интригу, которой не было ни у одной женской группы, за исключением t.A.T.u, естественно. Все эти годы SEREBRO — это три красивые девушки, которые поют. Сейчас SEREBRO — это история. Загадка. Объект для сплетен, обсуждений, фанфиков. Это держит вас на плаву между релизами. Пока Макс на Бали решает свои вопросы и пишет материал, вам нужно оставаться в информационном поле. И вы остаётесь. Блестяще. — Но это же наша жизнь! — не выдержала Лена, её голос сорвался. — Наши настоящие… чувства. Вы заставляете нас превращать их в публичный цирк. Мы должны либо лгать, что их нет, либо кривляться, преувеличивая их для камеры. Где мы в этом всём? Где правда? Ирма посмотрела на неё с лёгкой, почти материнской жалостью, которая, однако, не отменяла железной деловой хватки. — Дорогая, в нашем бизнесе правда — это то, что продаёт. А продаёт именно эта тонкая грань. Если вы официально заявите, что вы пара — вы потеряете часть аудитории, навлечёте скандал, и Макс, будь он здесь, вас просто разорвал бы. Если вы будете отрицать всё и вести себя как обычные коллеги — вы станете скучными. А скучное не продаётся. А вот эта игра… «может, да, а может, нет»… это золотая жила. Люди любят гадать. Любят искать намёки. Это держит их вовлечёнными. И это, простите за цинизм, охраняет ваше личное пространство. Пока все гадают, вы можете жить своей жизнью. Это ширма, идеальная ширма. Оля горько рассмеялась. — Ширма? Это не ширма. Это стеклянный ящик, в который нас посадили. Все смотрят, тычут пальцами, строят теории. А мы внутри должны изображать то страсть, то безразличие. И Настя… — она кивнула в сторону, будто Настя была тут же, — Настя вообще теперь на обочине этого шоу. Её просто задвигают. Это же нечестно по отношению к ней. — Настя — взрослая девушка и профессионал, — парировала Ирма. — Она понимает правила игры. Её время ещё придёт. Сейчас фокус — на вас двоих. И, если честно, — Ирма притушила сигарету и наклонилась вперёд, — то, что происходит между вами на самом деле, только подливает масла в огонь. Камера ловит не фальшь, а искру. Искру настоящую. И в этом ваш главный козырь. Вы не играете. Вы просто… позволяете камере видеть чуть больше, чем обычно. А мы потом решаем, как это подать. В комнате повисло тяжёлое молчание. Стратегия Ирмы была безжалостно логичной и от этого ещё более отвратительной. Они были не артистками, а участницами реалити-шоу, сценарий которого писали постфактум. — А что будет, когда Макс вернётся? — тихо спросила Лена. — Он… он не в восторге от таких намёков. Он всегда говорил: «Музыка на первом месте». — Макс на Бали, — повторила Ирма, и в её голосе прозвучала едва уловимая нота чего-то нового, какого-то смещения власти. — И он, судя по всему, погружён в свои проекты там. Пока он не здесь, я руковожу промо. И моя задача — чтобы группа не потеряла этот вайб. И вы с этой задачей справляетесь. Блестяще, — она повторила это слово, словно ставя точку. Оля вздохнула, смиряясь с неизбежным. Она посмотрела на Лену, и в её взгляде было: «Мы в ловушке. Но мы вместе». — И что, дальше больше? — спросила Оля уже без вызова, с усталой покорностью. — Нам нужно будет «случайно» попасться папарацци, держась за руки? Или устроить истерику в прямом эфире? — Дальше — сохранять текущий курс, — сказала Ирма, и в её глазах мелькнуло одобрение. — Будьте естественны. Той естественностью, которая у вас есть. Обнимайтесь, если хочется. Шутите с подтекстом. Позвольте людям думать, что они что-то раскрыли. А мы будем время от времени выпускать официальные опровержения «нездоровых сплетен». Этот маятник будет работать на вас. Поверьте. Лена и Оля вышли из кабинета. В пустом, прохладном коридоре они остановились, прислонившись к противоположным стенам, словно их вытолкнуло наружу одной волной. — Сестринские отношения, — с горькой усмешкой произнесла Лена, глядя в потолок. — Сёстры, которые сходят с ума от желания прикоснуться друг к другу, но должны говорить об этом в прошедшем времени. — Зато мы «в тренде», — беззвучно усмехнулась Оля. Она потянулась через узкое пространство коридора и взяла её за руку. Здесь, под бездушными глазами камер наблюдения, это прикосновение было и вызовом, и потребностью в опоре. — Значит, теперь наша жизнь — это бесконечное реалити-шоу. Где мы главные героини, но сценарий пишем не только мы. — А мы просто… импровизируем? — спросила Лена, сжимая её пальцы. — Мы просто остаёмся собой, — тихо ответила Оля. — А они пусть думают, что это часть шоу. Может, Ирма и права. Может, это и есть наша ширма. Самая прочная — потому что она из правды. Они пошли по коридору навстречу очередным съёмкам, очередным интервью, очередной порции лжи и полуправд. Но их руки, сплетённые внизу, где их не видели камеры, говорили о единственной правде, которая имела для них значение. О той, которую не нужно было продавать.