Праймовое SEREBRO

Спустя некоторое время, когда девчонки уже вернулись к привычному ритму московской тусовки, им прилетело откуда не ждали. Точнее, учитывая их хождение по тонкому льду, это было вполне ожидаемо. Позади были несколько выступлений и интервью после концертов, а так же, съёмки в телепрограмме. Сами они подозревали, что где-то был перебор, но на эмоциях и легком вайбе, всё шло из них на автомате. Однажды, всё же, это сыграло злую шутку. Когда их обеих поднял с кровати звонок Ирмы, и жёсткое требование приехать в офис продюсерского центра раньше, чем остальные. Оля тут же созвонилась с Леной, что бы предложить заехать за ней, но та отказалась, ссылаясь на то, что уже вызвала такси, и что так будет быстрее. Обе недоумевали, в чем причина столь странного пробуждения. Приехав к месту назначения практически синхронно, они почти не обмениваясь фразами поняли, что дело и правда пахнет жаренным. — Макс на созвоне, как освободится, зайдёте к нему. — вместо приветствия бросила Ирма, пройдя мимо них на кухню, чтобы заварить себе кофе. Обе переглянулись между собой. Слухи пришли не из одного источника — они просочились, как яд, из разных щелей: от болтливого ассистента звукорежиссёра, от слишком осведомлённого журналиста, который задал «случайный» вопрос об Артёме Фадееве, и, наконец, от самой Ирмы, которая в разговоре с ними упомянула об этом «как об одном из возможных вариантов развития пиара». Атмосфера в центре была похожа на ту, что бывает перед сильной грозой: воздух стоял тяжёлый, неподвижный, насыщенный тихим гулом тревожных разговоров за закрытыми дверями и звенящей тишиной в пустых коридорах. Все ходили на цыпочках, будто боялись спровоцировать взрыв. Макс вернулся вчера. Это означало, что их срочный вызов с утра — не просто так. Оля опустилась на диван в комнате отдыха. Лена же наоборот, металась по комнате, её движения были резкими, отрывистыми. — Встречаюсь с Артёмом? — она выдохнула с горьким, почти истерическим смехом. — С его братом? Это гениально. Абсолютно гениально! Значит, теперь я не лесбиянка, влюблённая в тебя, а просто девушка, которая… что? Крутит роман с братом продюсера для пиара? Это какой-то блядский цирк! — Это классический отвлекающий манёвр, — ответила Оля, и её голос был низким, ровным, но в нём дрожала стальная ярость. — Слишком много внимания к нам. Слишком много вопросов. Нужно создать другую сенсацию. Более «безопасную» для всеобщего восприятия. Гетеросексуальную. Связанную с семьёй Фадеевых. Это не про пиар на тебе, малышка. Это про то, чтобы похоронить чрезмерные слухи про нас. — И ты думаешь, я соглашусь на это? — Лена резко обернулась, её глаза горели. — Ты думаешь, я позволю им использовать меня, моё имя, моё… моё лицо, чтобы прикрывать нашу правду этой грязной ложью? Чтобы я улыбалась в камеру рядом с Артёмом, которого я видела три раза в жизни, и делала вид, что у нас роман? Пока ты… пока мы… Она не договорила, потому что голос её сломался. От мысли, что их чувства, их сложная, мучительная, прекрасная реальность будет публично обесценена, перечёркнута дешёвым фейковым романом, её тошнило. Оля встала. Она подошла к Лене, взяла её за плечи, заставила смотреть на себя. — Ты не согласишься на всё подряд. Но мы должны быть готовы. Макс вернулся. И он не будет спрашивать. Он будет ставить перед фактом. «Это для группы. Это для вашего же блага. Это заглушит сплетни». Он будет давить на самое больное — на то, что мы можем разрушить SEREBRO. — А разве мы уже не разрушаем? — в голосе Лены прозвучала отчаянная искренность. — Каждый наш взгляд, каждое интервью — это мина замедленного действия. Мы сами подожгли этот фитиль, слушая Ирму. А теперь они хотят потушить пожар, завалив его другим хламом. Оля притянула её к себе, обняла крепко, по-защитнически. Лена уткнулась лицом в её шею, дыша знакомым, успокаивающим запахом. — Слушай меня, — тихо, но очень чётко сказала Оля. — Мы не позволим им это сделать. Но чтобы бороться, мы должны быть единым фронтом. Мы должны чётко понимать, что сказать Максу. Не ссориться, не паниковать. А твёрдо обозначить границы. — А если он скажет: «Или это, или контракты»? — прошептала Лена, её слова были горячими на коже Оли. — Тогда… — Оля замолчала, её взгляд стал отстранённым, будто она заглядывала в пугающее, но возможное будущее. — Тогда мы выбираем себя. Мы выбираем правду. Какой бы ценной она ни была. Лена отстранилась, чтобы посмотреть ей в глаза. — Ты готова на это? Всё бросить? Наплевать на группу, карьеру, на всё, что мы строили? — Я готова на всё, чтобы не жить в этой лжи, — твёрдо ответила Оля. — Чтобы не видеть, как тебя используют в этой грязной игре. SEREBRO была нашей мечтой. Но она не должна стать нашей тюрьмой. И уж точно не ценой, которую мы платим за право быть собой. В этот момент вошла Настя. Её лицо было бледным, озабоченным. — Девчонки, Ирма ищет вас. Говорит, нужно обсудить график на следующую неделю. Но по её виду… я думаю, это не про график. Лена и Оля переглянулись. В их взгляде была вся история последних лет: первая симпатия в поезде, карамельки, ночи в купе, невысказанные чувства, публичные игры и теперь — эта новая, отвратительная угроза. — Идём, — сказала Оля, отпуская Лену, но их руки нашли друг друга, сплелись пальцами в последний, быстрый, ободряющий жест солидарности. — Пора заканчивать этот цирк. Они вышли в коридор. Атмосфера давила ещё сильнее. Однако, встретив их у двери кабинета Макса, Ирма дала понять, что Лена должна зайти одна. Девочки быстро переглянулись, и Оля бегло чмокнула Лену в висок, прижимая к себе, давая понять, что она рядом, пусть даже и за дверью. Зайдя в кабинет, Лена ощутила, что воздух здесь был другим. Не прохладным и офисным, как у Ирмы, а тяжёлым, почти осязаемым, пропитанным запахом дорогого дерева, и неоспоримой власти. Макс стоял у огромного окна, спиной к двери, глядя на московские крыши. Он не обернулся, когда Лена вошла и тихо закрыла дверь. Этот приём — заставить ждать, чувствовать себя маленькой и виноватой — он использовал мастерски. — Садись, Лена, — сказал он наконец, не поворачиваясь. Голос был спокойным, ровным, и от этого стало ещё страшнее. Лена села на краешек кожаного кресла, спина её была неестественно прямой. Она чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. — Я был на Бали, — начал Макс, медленно разворачиваясь к ней. Его лицо было усталым, загорелым, но глаза — те же самые: пронзительные, всевидящие, ледяные. — А здесь, пока меня не было, устроили какой-то лесбийский карнавал. Слова ударили, как пощёчина. Лена вздрогнула, но сжала зубы. — Макс, это не… — Молчи, — он мягко, но неумолимо перебил её, сделав шаг вперёд. — Я видел материалы. Видел эти… интервью. Эти взгляды. Эти поцелуи в губы, Лена. В губы! Ты вообще понимаешь, что вы делаете? Вы превратили профессиональную группу в дешёвое шоу для развлечения толпы, детская болезнь какая-то! — Это был пиар-ход Ирмы! — вырвалось у Лены, она вскочила с места, её терпение лопнуло. — Чтобы держать хайп! Мы делали то, что нам сказали! — И перестарались! — голос Макса впервые повысился, он ударил кулаком по столу. — Я давал добро на намёки, на химию! Не на публичные признания в любви без слов! Теперь все СМИ, все паблики только об этом и говорят! Про музыку забыли! Про новый альбом забыли! Все обсуждают, спят ли Лена и Оля в одной постели! — А какая разница?! — закричала Лена в ответ, её сдерживаемые месяцами эмоции хлынули наружу. — Какая тебе, блять, разница, Макс? Музыка хорошая? Клипы крутые? Концерты продаются? Так в чём проблема? В том, что мы не вписываемся в твоё правильное, гетеросексуальное видение поп-группы?! Она выпалила это, задыхаясь, и сразу поняла, что перешла черту. Самую главную. Макс замер. В его глазах вспыхнула настоящая, неподдельная ярость. Он подошёл так близко, что она почувствовала его дыхание. — Проблема, — прошипел он, — в том, что ты ставишь под угрозу всё, что мы строили! Всю группу! Я тебя не для такого заприметил с фабричных времен. Ты думаешь, спонсоры, телеканалы, массовый слушатель готов принять это? Нет! Они съедят вас и выплюнут! И погубят заодно всё, во что я вложил годы! Ты и Оля в порыве своих… чувств… готовы похоронить карьеру Насти, работу всей команды, мой труд! Это эгоизм высшей пробы! — Это наша жизнь! — голос Лены сорвался на шёпот, по её лицу текли слёзы гнева и беспомощности. — Ты не имеешь права… — Имею! — рявкнул он. — По контракту имею. По тому, что я вас из ниоткуда поднял. Или ты уже забыла, откуда ты пришла? Курган, девочка с «Фабрики», у которой был только голос и куча амбиций? Я сделал из тебя звезду! И я не позволю тебе всё это разрушить из-за какой-то… девушки. Слово «девушка» он произнёс с таким презрением, что Лене стало физически плохо. Всё, что было между ней и Олей — все ночи, разговоры, откровения, слёзы, обещания — в его устах превратилось в «какую-то девушку». Обесценилось в один миг. — Так что вот что будет, — Макс отступил, взяв под контроль себя. Его голос снова стал деловым, но от этого не менее жутким. — Ты начинаешь появляться на светских мероприятиях с моим братом, Артёмом. Красиво, ненавязчиво. Несколько совместных фото, пара интервью про «духовное сближение». История с Олей тихо сойдёт на нет, как детская болезнь. Вы остаётесь подругами и коллегами. И все довольны. Лена смотрела на него, и её мир рушился. Он не спрашивал. Он приказывал. И за его словами она увидела не просто пиар-ход, а конец всему. Конец надежде на то, что их правда когда-нибудь сможет выйти на свет. — Я… я не могу, — простонала она. — Можешь. И будешь. Или я развалю группу здесь и сейчас. И контракты тебе не позволят просто уйти и спеть где-то ещё. Подумай, Лена. Вся твоя жизнь, вся карьера, и не только твоя — или этот позорный фарс на пару месяцев. Выбор за тобой. Он повернулся к окну, давая понять, что разговор окончен. Лена выбежала из кабинета, едва сдерживая рыдания. Она нашла их в пустой студии — Олю и Ирму. Ирма курила, глядя в пол. Оля, увидев её лицо, сразу подскочила и бросилась к ней. — Что он сказал? Роднуль, что случилось? Лена, рыдая, выпалила всё: про ультиматум, про Артёма, про «детскую болезнь». Оля слушала, и её лицо становилось всё бледнее, а глаза — холоднее стали. — Нет, — сказала она твёрдо, когда Лена закончила. — Ни за что. Мы уходим. Вместе. Сейчас же. — И куда вы уйдёте? — тихо спросила Ирма, не поднимая глаз. — Макс не блефует. Он засудит вас по всем статьям. Вы останетесь без денег, без имени, без права выступать. Вы погубите всё, чего добились. И свою любовь тоже. Бедность и суды — не лучшая почва для чувств. — Так что же нам делать? — закричала Лена, обращаясь к Ирме. — Согласиться на этот фарс? Предать самих себя? Предать… нас? — она посмотрела на Олю. Ирма наконец подняла на неё взгляд. В нём не было цинизма, только усталая, горькая правда. — Выбирать сражения, Лена. Сейчас вы в ловушке. Силы неравны. Иногда, чтобы выжить и дождаться своего часа, нужно отступить. Да, это будет фарс. Унизительный, отвратительный. Но это будет на пару месяцев. А не на всю жизнь, как если бы вы попытались бороться сейчас и проиграли всё. Иногда нужно проглотить горькую пилюлю, чтобы потом иметь силы выплюнуть её, когда появится шанс. Оля молчала, сжав кулаки. Она смотрела на Лену, на её осунувшееся, испуганное лицо, на слёзы. И она поняла. Поняла, что Ирма, как ни цинично это звучало, права. Сейчас они сломят себя в неравной борьбе и потеряют друг друга в нищете и судебных тяжбах. А так… так у них останется хоть что-то. Группа. Доход. И, самое главное, они останутся рядом. Пусть и не так, как хотят. — Лен, малышка...мышка моя, — тихо сказала Оля, беря её за руки. Её голос дрожал, но был решителен. — Соглашайся. Лена посмотрела на неё с ужасом. — Что? — Соглашайся, — повторила Оля, и в её глазах стояли слёзы. — Проглоти эту пилюлю. Сыграй в его игру. Ради того, чтобы у нас был завтрашний день. Чтобы мы остались в одной группе, в одной студии, в одной жизни. Я не вынесу, если ты из-за этого всего исчезнешь. Если мы потеряем всё, включая друг друга. Лучше фарс, чем конец. Это была самая страшная капитуляция. Но и самая мужественная. Это был выбор в пользу будущего, каким бы туманным оно ни было. Лена вернулась в кабинет Макса. Она была бледна, но спокойна. Глаза опухшие от слёз, но сухие. — Я согласна, — сказала она ровным, безжизненным голосом. — На условия. Но у меня есть свои условия. Макс поднял бровь, не ожидая от неё встречных условий, но готовый их выслушать. — Артём будет только для фото и светских выходов. Никаких подробностей личной жизни в интервью. И… — она сделала глубокий вдох, — ты больше никогда не будешь называть то, что между мной и Олей, «детской болезнью» или «лесбийским карнавалом». Никогда. Это не обсуждается. Фадеев смерил её долгим взглядом. В его глазах мелькнуло что-то — может, уважение к этой внезапной твёрдости, может, просто расчёт, что она сломалась и теперь управляема. — Договорились, — кивнул он. — Готовься, в пятницу первое мероприятие с Артёмом. Лена вышла, не сказав больше ни слова. Она не чувствовала победы. Она чувствовала только тяжёлый, холодный камень на душе. Но когда она увидела в коридоре Олю, ждущую её, и та молча обняла её так крепко, как будто пыталась передать всю свою боль, любовь и обещание — Лена поняла. Это была не победа. Это было перемирие. Хрупкое, временное, купленное ценой куска души. Но перемирие, которое давало им шанс. Выходя из продюсерского центра, Лена попросила Олю побыть с ней сейчас, ей нужна была поддержка. Оля, конечно же, не отказала, она и сама это чувствовала, что самому близкому человеку сейчас нужна отдушина. По пути домой, она, не обращая внимания на протесты Лены, завезла их поужинать в тихий уютный ресторан, недалеко от дома Лены, зная, что та обожает поесть, даже если находится в стрессе. Когда же они переступили порог её квартиры, Оля поначалу не знала как себя вести, прислушиваясь к настроению Лены. Тишина в квартире была гулкой, натянутой, как струна перед разрывом. Они зашли, сбросили куртки и сумки посреди прихожей, и Лена, не проронив ни слова, прошла на кухню, открыла холодильник и просто стояла там, глядя на его светящееся нутро, будто надеясь найти там ответы на не заданные вопросы. Затем проследовала в комнату и упала на диван, закрывая глаза и массируя виски, будто бы пытаясь смахнуть с себя всё то, что происходило за день. Оля молча заварила чай, обычный, крепкий, успокаивающий. Она понимала, что сейчас нужны простые спокойные бытовые действия. Она поставила две кружки на стол в гостиной. — Выпей, — мягко сказала она. Лена медленно потянулась к кружке и обхватила её слабой хваткой, делая глоток. Она сидела, сгорбившись, глядя в пустоту перед собой. А потом началось. Сначала это был просто тихий, прерывистый смех, больше похожий на всхлип. — Сначала Запашный, — выдохнула она, качая головой. — Боже мой, Эдгар, у которого были отношения, и который тоже не понимал, зачем это всё! Это было так смешно, но так… безболезненно. Потому что тогда, ты была рядом, в качестве просто подруги. И этот фейк был просто работой. Анекдотом. Я даже не помню, что я тогда чувствовала. Наверное, ничего. Оля молчала, давая ей говорить. — А теперь… — голос Лены набрал громкость, в нём зазвенела истерическая нота. — А теперь Артём Фадеев. Толстый, лысый, страшный Артём. Брат моего продюсера. И это уже не анекдот. Это… это издевательство. Это публичное унижение. Они берут самое святое, самое настоящее, что у меня есть сейчас — тебя, нас — и затыкают нам рты этим… этим странным романом! Чтобы все смотрели не на то, как я смотрю на тебя, а на то, как я фальшиво улыбаюсь ему! Она вскочила, начала метаться по комнате, её движения стали резкими, хаотичными. — Я должна буду брать его под руку! Смеяться его шуткам! Позволять ему класть свою жирную лапищу мне на талию перед камерами! И все будут думать: «Ага, вот он, её нормальный, правильный выбор. С братом Фадеева. Значит, с той, с Олей, всё было просто пиаром. Просто девочки баловались». Они сотрут нас, Оля! Сотрут в порошок этой грязной, мерзкой ложью! — Лена, — попыталась вставить слово Оля, но её не услышали. — И самое пиздецовое, — Лена остановилась посреди комнаты, она уже не выбирала выражения, её тело тряслось от ярости и отвращения, — что два года назад я бы просто пожала плечами. Потому что ты была моей подругой. А сейчас… сейчас ты — моя тихая паника в три часа ночи. Ты — причина, по которой я не могу дышать, когда мы на сцене и я не могу тебя коснуться. Ты — единственное настоящее во всей этой искусственной хуйне, во всей этой пластиковой жизни! И они заставляют меня предать это! Публично, нагло, цинично предать! Она схватила первую попавшуюся под руку вещь — декоративную подушку — и со всей силы швырнула её в стену. Потом вторую. Потом с грохотом смахнула со стола журнал. — Сука! Макс, сука! Вся эта система — дерьмо! Контракты, пиар, рейтинги! Я ненавижу их всех! Я ненавижу! Истерика достигла пика. Лена рыдала, захлёбываясь слезами и матом, била кулаками по спинке дивана, её красивое, недавно собранное для фотосессии лицо было искажено гримасой настоящей, животной боли. Оля не пыталась её остановить. Она дала ей выплеснуть весь этот яд, всю горечь, весь униженный стыд. Она просто ждала. Когда силы Лены иссякли, и она, всхлипывая, опустилась на колени на ковёр, Оля встала. Она подошла, села рядом с ней, спиной к дивану. Не обнимая, не прикасаясь. Просто села рядом, плечом к плечу, в этом хаосе из разбросанных подушек и слёз. — Кончилось? — тихо спросила Оля. Лена, уткнувшись лицом в колени, кивнула, издавая лишь хриплые, бессильные звуки. — Хорошо, — сказала Оля. Её голос был спокойным, как поверхность глубокого озера после бури. — Теперь слушай меня. Ты права. Это дерьмо. Это унизительно, это гадко, это предательство всего, что между нами. И да, два года назад было легче. Потому что мы не испытывали того, что сейчас. Лена вздрогнула, услышав эти откровения, произнесённые вслух, здесь, в разгромленной комнате. — Но именно поэтому, — продолжила Оля, — именно сейчас мы это переживём. Потому что тогда у нас не было ничего, ради чего стоило бы глотать эту гадость. А сейчас есть. Мы. Наше будущее. То самое, ради которого мы согласились на этот фарс. — Я не могу, — прошептала Лена, её голос был слабым, разбитым. — Я не смогу смотреть на его руки. На его лицо. Я буду чувствовать себя шлюхой. — Ты будешь чувствовать себя актрисой, — поправила её Оля твёрдо. — Самой талантливой актрисой на свете. Которая играет в самом дерьмовом спектакле ради того, чтобы за кулисами у неё была настоящая жизнь. Ты будешь смотреть не на него, Лен. Ты будешь смотреть сквозь него. На меня. На нас. На тот день, когда все эти контракты кончатся. Когда мы сможем сказать им всем: «А пошли вы все к чёрту! Мы — это мы». Оля наконец повернулась к ней, взяла её лицо в свои ладони, заставила поднять глаза. Её пальцы были тёплыми и влажными от её же слёз. — Артём Фадеев — это декорация. Макс — режиссёр плохого театра. А мы с тобой — это пьеса, которая пишется не для них. Она пишется здесь. В этой квартире. В наших взглядах, когда никто не видит. В наших сплетённых пальцах под столом. Он может заставить тебя улыбаться кому угодно. Но он не может заставить тебя перестать чувствовать настоящее. Так же, как и я не могу перестать дышать. Лена смотрела в её глаза, и в её собственном взгляде медленно угасала ярость, уступая место истощению и той самой, хрупкой надежде, которую Оля в неё вливала. — А если я сломаюсь? Если не выдержу и сорвусь? — Тогда я буду рядом, чтобы собрать тебя, — без тени сомнения сказала Оля. — Как сейчас. Как всегда. Мы глотаем эту пилюлю не по отдельности. Мы глотаем её вместе. И поэтому она не отравит нас. Она сделает нас сильнее. Злее. И когда-нибудь мы им всё припомним. — Останься сегодня со мной, пожалуйста...Я нуждаюсь в тебе, в твоем присутствии, — тихо попросила Лена, заглядывая в омут Олиных глаз. Та не ответила, а просто притянула Лену к себе, обняла её так крепко, как будто хотела вобрать в себя всю её дрожь, всю боль, весь страх. Лена обвила её руками, уткнулась лицом в её шею и наконец разрешила себе просто плакать. Тихо, без истерики. Плакать от усталости, от несправедливости, но и от бесконечной благодарности за то, что она не одна. Позже, уже в темноте спальни, они лежали в одной кровати, как тогда в поезде. Лена прижалась спиной к Оле, а та обняла её, прижав ладонь к её животу, чувствуя, как под рёбрами бьётся её сердце. — Обещай мне одну вещь, — тихо сказала Лена в темноте. — Всё что угодно. — Когда всё это начнётся… когда будут эти фото… ты не смотри. Уходи. Не приходи. Я не хочу, чтобы ты это видела. Оля прижалась губами к её плечу. — Я обещаю. Я не буду смотреть. Но я буду знать, что ты играешь. И я буду ждать, когда спектакль закончится, и моя актриса вернётся домой. Ко мне. И под этот шёпот, под это обещание, под тяжесть предстоящего фарса они наконец заснули. Вместе. В авангарде тихой войны, которую они вели не против кого-то, а за своё право когда-нибудь, в будущем, просто быть собой. Без декораций, без режиссёров и продюсеров, без актёров второго плана. Просто вместе, просто наедине.