Там, где стираются грани

Член внутри движется плавно, но неумолимо — Арсений одновременно расслабляется полностью, позволяя погружаться в себя до упора, и напрягается на другом уровне ощущений, начиная подниматься на затапливающей от кончиков пальцев волне. Антон знает его тело лучше, чем любой из своих инструментов, и всегда выбивает из него именно те мелодии, которые хочет, а Арсению слишком нравится звучать с ним, звучать для него, чтобы рушить нотный рисунок и не позволять им обоим получать задуманное наслаждение. Горячие губы касаются лопаток — так звучит «до», нежная, протяжная, заканчивающаяся неслышным выдохом. Тут же, практически без паузы, сильная рука тянет его ногу выше, раскрывая сильнее и толкаясь глубже, и «ре» выходит стоном — почему-то нуждающимся и уязвимым. В такие моменты никогда не получается изображать или прятать эмоции, даже самые сокровенные или те, которые Арсений не привык демонстрировать, они вырываются без осознанной команды, словно тело Арсения само стремится доказать Антону, что он всё делает правильно. Это любопытно ещё и потому, что Арсений всегда считал, что он про слова, а не про реакции, тогда как Антон с самого начала показал, что лучше всего общается через прикосновения. Например, во время их первого официального свидания он как бы между прочим взял Арсения за руку и прижал её к своему сердцу, продолжая рассказывать о музыке, словно ничего такого в этом нет, а непривыкший к подобному Арсений просто застыл, чувствуя, как бьётся в чужой груди что-то огромное и бесконечное, словно космос, а внутри откликается на это та его часть, которую он считал давно и безвозвратно потерянной. В тот же миг Арсений внезапно осознал, что не хочет ничего сильнее, чем узнать его целиком — и себя рядом с ним. Сейчас Антон целует его в шею, почти не размыкая губ, прижимается грудью к влажной спине — вставшие соски щекотно трутся о чувствительную кожу, словно маленькие покалывающие огоньки. Вторая рука тем временем накрывает вздрагивающий живот — очень близко к истекающему смазкой члену, но специально не касаясь его даже мизинцем. Как будто Арсений должен постараться, должен заслужить желанную ласку, и это всё, конечно, только в его голове, Антон всерьёз в такие игры не играет, но Арсению нравится эта видимость, нравится вести себя хорошо, как бы странно это ни звучало в контексте занятий любовью. Ещё больше ему нравится, когда Антон смотрит на него внимательно, замечая, кажется, даже скорость взмаха ресниц или спрятанные на самом дне мысли и желания, и, понизив голос, хвалит. Возбуждение и глубинное ощущение принятия в такие моменты ломают все стены в его и так активно перестраивающейся внутренней крепости, в которой раньше скрывались стыд и неуверенность, и он забывает обо всех «нельзя» и «неправильно», потому что их больше не существует. Есть только любимые губы, уверяющие: «Ты такой молодец» или «Я так сильно тобой горжусь», и доверяющий Антону свою душу Арсений. Близость не всегда проходит именно так, иногда его тянет быть ведущим, а не ведомым, и Антон совсем не против смены ролей — зачем загонять себя в рамки? Однако понимание того, что именно с ним Арсений может отпустить себя, может позволить другому человеку позаботиться о собственном комфорте и удовольствии, затрагивает что-то слишком сокровенное внутри. Когда ты привыкаешь всё решать и тянуть сам, ты учишься и полагаться лишь на себя, после чего даже незначительная помощь в чём-то не самом важном начинает казаться попыткой забрать контроль и посягательством на свободу, не говоря уже о более серьёзных вещах и взаимодействиях, и поначалу Арсений шипел и ругался даже на заботу и поддержку Антона, а теперь он не променял бы их ни на что другое. И речь не только и не столько о сексе, сколько о совместной жизни в целом, ведь, оказывается, всё воспринимается легче и проще, когда рядом находится правильный человек — не заглушающий тебя, не пытающийся переделать, а искренне заинтересованный в тебе и в том, чтобы построить что-то особенное на два сердца-дома, в окнах которых всегда горит свет. Кто бы мог подумать, что таким для него станет выступающий в зловещей маске загадочный музыкант, на клубное выступление которого Арсений попал по чистой случайности, но остался до конца, почуяв родство с любимыми «Продиджи» и влюбившись сначала в музыку, а уже после — в самого Антона. Хотя иначе и не могло быть. Не с Антоном, который посвящал ему треки и обложки, снимал в собственных клипах и называл Арсения своим вдохновением. Не с Антоном, за внешней резкостью которого пряталось ярчайшее из сердец, и не попасть под его очарование Арсений даже не пытался. Не с Антоном, в чьих красивых зелёных глазах он видел себя особенным и чей искренний смех способен был раскрасить серый мир буквально за одно мгновение. Арсений любит его так сильно, что порой физически чувствует себя его частью — в хорошем смысле, словно отражение, в котором смешались черты их обоих и вылепили новый вид — человека сияющего и счастливого. Стремясь оказаться как можно ближе к источнику этой безграничной любви и прочувствовать контакт максимально, Арсений гнётся, насколько позволяет поза, запрокидывает голову назад, сознательно обнажая шею, и «ми» звучит покорным доверием прирученного хищника. Глаза распахиваются сами — нависающий вверх тормашками Антон с такого ракурса на секунду кажется заросшим и пушистым, но тоска по кудряшкам не успевает проклюнуться полноценно, потому что его губы накрывают чужие, и в этот же момент — коварно, точно зная, что делают — члена наконец касаются пальцы. Легонько, почти невесомо сначала, но вкупе с ритмичными толчками и юрким языком, вылизывающим рот, Арсения перетряхивает очень правильно. После кулак скользит вдоль ствола сверху вниз, открывая головку, чтобы тут же вернуться обратно, не дав полноценно прочувствовать свободу, и Арсений ждёт повторения, чтобы отозваться, но Антон отчего-то замирает, останавливая и движения бёдер, и поднимающуюся волну, и внутри тут же вспыхивает предвкушение пополам с нетерпеливостью — наверное, снова что-то задумал. Губы оставляют в покое его рот, целуют ласково в щёку и спускаются к плечу. Рука отпускает член и обнимает поперёк живота — почему-то Арсений чувствует во всём этом поддержку, словно Антон внезапно решил напомнить, что он рядом, как будто члена в заднице для этого недостаточно, но Арсений не успевает про себя посмеяться, потому что поднимает голову и тут же замечает, что за ними наблюдают. Макс стоит в коридоре и смотрит сквозь щель между дверью и косяком. Выражение его лица скрывает полутьма, но он не разворачивается и не уходит прочь, понимая, что выбрал неподходящий момент для визита. Наоборот — пока Арсений смотрит на него, Макс делает шаг вперёд, ближе к ним, и что, если он пришёл не случайно? Если он знал, что именно здесь увидит, и лишь потому и явился? Может, он услышал Арсения, услышал, как ему хорошо, и пришёл, чтобы увидеть его, распадающегося на части во власти Антона? Внутри от этих мыслей и ситуации в целом прокатывается какое-то неоформленное чувство, которое Арсений при всём желании не смог бы обозначить, но оно оставляет после себя след из колючих ворсинок. Это ведь неправильно? Арсению должно быть неприятно или как минимум неловко? Тогда почему он ничего подобного не испытывает? Почему ему не кажется, что в его или даже их личное вторглись? Нужно сказать Антону, пусть он разбирается, раз Арсений запутался в паутине липких и странных ощущений и не знает, что делать. Он думает о том, как лучше — намекнуть или сказать прямо, и тут же понимает, что в этом нет смысла. Антон не мог не почувствовать присутствия Макса — отражения всегда друг друга замечают. Поэтому он и замер внутри, и затих снаружи, и сменил страсть на защиту. К Арсению тут же приходит осознание: это — момент выбора. Его выбора. Если Арсений скажет «нет», то Макс уйдёт, и больше они к этой теме не вернутся. Если же Арсений скажет «да»… Хочет ли Арсений произнести это самое «да» — вот, в чём главный вопрос. Не то чтобы он раньше не видел, как Макс на него смотрит. Не то чтобы не знал, что это значит. Сложно не заметить голод, когда являешься его постоянным объектом. Ещё сложнее — не узнавать в Максе то самое, антоновское выражение лица, пусть и с чуть меньшим диапазоном эмоций, но безошибочно указывающее на комбинацию из интереса и желания. Антон, конечно, даже в самом начале отношений смотрел глубже и видел больше, но их похожесть, даже родство в некоторой степени, делало ситуацию одновременно понятнее и запутаннее. Он знал, что Макс — отражение Антона из другой вселенной, попавшее сюда по ошибке и на неопределённый срок, и если визуальная схожесть позволяла не скатиться в дискомфорт из-за присутствия чужака даже в первую встречу, то внутри Арсений никак не мог уложить знание, что Антонов теперь как будто бы двое. Один — его, второй вроде бы нет, да и вообще является другим человеком и ведёт себя иначе, не всегда даже адекватно, но в то же время роднила их как будто бы не только внешность. Словно изначально в обоих было заложено одно и то же, но по-разному проросло ввиду отличающихся обстоятельств жизни. Иногда Арсений смотрел в знакомое-незнакомое лицо и слишком сильно ощущал в нём Антона. Видимо, никакие разные имена, привычки или манера общения не могут ввести в заблуждение, когда ты чувствуешь в постороннем человеке частичку кого-то родного. Причём Арсений был уверен, что не обманывался, не выдавал желаемое за действительное и не натягивал сову на глобус. Он даже как-то спрашивал у Антона, что тот думает по поводу интереса Макса. Антон ответил просто: Макс — часть него, как и он сам — часть Макса, они связаны, и хотя обычно это отнюдь не гарантирует одинаковые чувства и эмоции к кому или чему бы то ни было, в отношении Арсения, очевидно, любой Антон из любой вселенной способен испытывать лишь любовь и восхищение. Если однажды на их кухне материализуется шестидесятилетний Антон в тёмном парике, с пузом и вставной челюстью, или Антон-студент, тощий и увешанный браслетами, как новогодняя ёлка, им обоим наверняка хватит одного лишь взгляда на Арсения, чтобы понять, что никого лучше быть не может. Антон тогда назвал это константой своей жизни так просто, так буднично, как будто это само собой разумелось и совсем не раскалывало мир самого Арсения на до и после. Не определившись, как относиться к чувствам Макса, он тем не менее научился не придавать им слишком большого значения. Не провоцировал специально, не реагировал на залипания, даже думал об этом редко и машинально, потому что привык всё анализировать. Никто от него ничего не просил, да и сам он не ждал, что ситуация разрешится иначе, чем возвращением Макса в его мир, редкими воспоминаниями о его здесь пребывании и риторическим вопросом, научился ли он писать более связные тексты. Но здесь и сейчас, под взглядами двух пар одинаковых глаз, Арсений понимает: это тот самый момент, который может изменить всё. Если бы это был просто третий человек, желающий забраться к ним в кровать, он бы даже не думал — никто, кроме Антона, ему не нужен. Но Макс связан с Антоном, его Антоном, и у Арсения есть ощущение, что это необходимо им всем. Поэтому Арсений ловит его взгляд, и, пока Макс не успевает отшатнуться и спрятаться, размыкает губы и громко стонет. Ему хорошо, как и всегда с Антоном, но этот звук — провокация и проверка, а ещё сигнал для самого Антона, и тот считывает его верно. Его руки подхватывают Арсения за бёдра крепче, он напрягается и переворачивает их, не выходя — теперь Антон лежит на спине под ним, а его член прицельно упирается в простату, из-за чего Арсений снова стонет и хватает его за руки. Антон успокаивающе гладит его по бёдрам, а после медленно разводит их в стороны, чуть приподнимает, позволяя члену наполовину выскользнуть, и тут же натягивает Арсения обратно. От резкой вспышки удовольствия и понимания, какая именно картинка теперь открывается Максу, его мурашит до самых костей. Арсений выгибается, красуясь и подчиняясь, и эта демонстрация ощущается до безумия правильно. — Пусть присоединится, — шепчет он Антону на ухо. Тот коротко его целует, потом снова толкается и негромко зовёт: — Макс, иди сюда. Тот медлит пару секунд, затем распахивает дверь и заходит в комнату. На нём одна из его ужасных сетчатых кофт, к которым он питает необъяснимую страсть, выбеленные волосы стоят дыбом, словно он только что проснулся, дурацкие очки в кои-то веки не прячут глаза, и Арсений отчётливо видит его расширенные на всю радужку зрачки. А ещё тонкие спортивки совсем не скрывают того, что у него стоит. Макс на секунду встречается с ним поплывшим взглядом — в его глазах теперь не просто голод, но и жадная мольба, а потом снова возвращает всё внимание месту соединения их с Антоном тел. Арсений с колотящимся сердцем упирается пятками в кровать и поднимает бёдра сам, чтобы после неторопливо опуститься. Руки Антона в прямом и переносном смысле его поддерживают, но ещё сильнее его ведут азарт и любопытство. Он раз за разом приподнимается максимально высоко, почти позволяя члену выскочить, и дразняще медленно насаживается на него снова. Макс сглатывает, неотрывно наблюдая за этим, а его рука словно сама по себе опускается на собственный подчёркнутый тканью член и сжимает его, пока он хрипит: — Пиздец, какой ты охуенный. Смущение звучит нотой «фа» — почти стыдной, неожиданной даже для самого Арсения, но искренней, а Антон вдобавок шепчет ему в самое ухо: «Умница», отчего эмоции переплетаются в совсем тугой клубок. Воспользовавшись его состоянием, Антон перехватывает контроль и поднимает его ноги выше, а после мягко командует Максу: — Помоги не себе, а ему. Макс отдёргивает руку от своих штанов с таким видом, словно его застали на месте преступления, и неуверенно делает пару шагов к кровати. Опускает колено на смятую их вознёй простынь и застывает с открытым ртом, глядя на то, как Антон возобновляет толчки. Потом всё-таки забирается на кровать полностью, усаживается на корточки и тянет руку к ним, но на середине движения роняет её. Сглатывает, поднимает голову и спрашивает, глядя Арсению в глаза: — Арсений, можно? Ему нравится, что он спрашивает разрешения. Нравится его жадно шарящий по телу любующийся взгляд. Нравится что-то похожее на благоговение на его обычно не очень выразительном лице — может, он всё это время лишь пытался казаться безэмоциональным? — Да. Макс хватается за член так, словно впервые в жизни его видит — то ли слишком нервничает, то ли действительно имел мало опыта с кем-то, кроме себя. Рука сухая и неприятно сжимает, Арсений морщится и тут же думает, что дрочит он так же, как пишет рэп — много рвения, но мало техники, понты и громкость вместо качества. Он ёрзает, пытаясь уползти от хватки обманутых ожиданий, но не успевает озвучить свой дискомфорт вслух — Антон делает это за него. — Мягче, это же не микрофон. Макс ослабляет хватку и застывает, почти испуганно глядя на Арсения. Как будто ждёт, что Арсений укажет ему на дверь. Или надаёт по рукам за плохое поведение. Что-то в этом есть будоражащее, но Арсению сейчас не до анализа рождающихся ассоциаций, он распалён, распят, но почему-то всё ещё не растерял все мысли и слова от наслаждения, а очень бы хотелось. — Смотри, как надо. Ладонь Антона скользит по бедру и смыкается на члене совсем иначе. Уверенно, но нежно, дразняще проходится по всей длине и замирает неплотным кольцом из пальцев у головки, вынуждая Арсения толкнуться самому, чтобы получить больше. Смешок Антона шевелит волосы у него на затылке, но пальцы приходят в движение, даря такую нужную ласку. Макс накрывает руку Антона своей, словно в попытке лучше понять и прочувствовать каждое его движение, и Арсений чувствует, как они оба вздрагивают от этого контакта, и возбуждение тут же вновь закипает и расплёскивается по венам. Когда Антон убирает руку, чтобы перехватить Арсения за бедро, Макс больше не тушуется. Он повторяет всё, что делал Антон, то и дело сверяясь с лицом Арсения для проверки реакции, и вот теперь это именно то, что нужно. Потом Макс смелеет и опускает руку ниже, осторожно гладит промежность, почти касаясь растянутого вокруг члена входа, и возвращается к головке, чтобы заворожённо проследить за очередной порцией выделившейся смазки и прокомментировать: — Охуеть. Нежный, как тёлочка. И течёшь так же. Арсений хочет этот грязный рот на своём члене. Он не думая поднимает руку, пальцы зарываются в белые пряди и тянут за них к себе. Макс то ли от неожиданности, то ли из любопытства поддаётся, член тычется в его сжатые губы, пачкая их смазкой, и лишь спустя несколько секунд он догадливо открывает рот и позволяет головке скользнуть внутрь — «соль» выходит смущающе громкой и пронзительной. Сейчас бы толкнуться в этот влажный рот раз-другой, в одном ритме с возобновившим движения Антоном, и поймать оргазм между ними, но Арсений немного переживает о способных сомкнуться на нежной плоти зубах, поэтому дальше рулить не рискует. Отпускает волосы, но касается чужой шеи в жесте то ли поддержки, то ли поощрения, и та тут же покрывается крупными мурашками, говорящими громче любых слов. Как будто в попытке скрыть это Макс уже сам смело тянет член в рот, едва не давится, протолкнув его слишком глубоко, зато хотя бы не кусается. Арсению, честно говоря, и минимальной стимуляции бы хватило, но Макс выпускает член изо рта и выглядит таким обиженным, когда бросает на него осуждающий взгляд, что он бы рассмеялся, если бы так сильно не хотел кончить. Они сговорились, что ли, обламывать его сегодня? Приходится повернуть голову и требовательно укусить Антона за ухо. — Антон! — Сейчас, золотце. Вопреки ожиданиям, он выскальзывает из Арсения и опускает его, дрожащего и изнемогающего, на кровать. Сам сползает ниже, раздвигает ему ноги и устраивается между ними, бросая Максу: — Смотри, как надо. Он высовывает язык и обводит влажную головку по кругу. Его губы смыкаются, посасывая её, а потом спускаются по стволу вниз. Когда член полностью оказывается во рту, он расслабляет горло и замирает. Арсений судорожно дёргает бёдрами, но те надёжно зафиксированы даже не одной, а двумя парами ладоней, и он бессильно мечется, ощущая себя запертым в безопасности, пока Антон не втягивает щёки и не начинает сосать, туго и жарко, позорно быстро превращая его в скулящую массу, чтобы в какой-то момент снова заменить это поверхностным облизыванием. Арсений жмурится, и просит, и требует, но темп и нажим всё равно меняются, не давая дойти до края, поэтому, отчаявшись, он зовёт по имени не только Антона, но и Макса, а после, почти ни на что не рассчитывая, открывает глаза как раз вовремя, чтобы увидеть, как Макс наклоняется к Антону. Их губы встречаются на его члене — и Арсений едва не кончает не от ощущений в двойном размере, а от увиденного. Его «ля» — огненная, взрывная и непривычно неприличная, длиной в две октавы. Вместе Антон и Макс смотрятся невозможно прекрасно. Он, кажется, впервые не просто знает, что они похожи, но видит это по-настоящему. Вместе с тем он замечает и то, что они всё-таки не идентичны. Выбеленные пряди одного контрастируют с отрастающим ёжиком второго. Черты лица одинаковые, но у Антона они более чёткие, более взрослые — кстати, Арсению раньше не приходило в голову спросить, но они ровесники или нет? Они словно один человек, разделённый на два тела, и оба эти тела находятся в непосредственной близости к Арсению и желают доставить ему удовольствие — от такого кто угодно потеряет голову. Член в ответ на это невероятное зрелище дёргается, и Макс вряд ли понимает, что именно так действует на Арсения, но Антон точно замечает. Или, может, их желания просто удачно совпали, но он берёт Макса за подбородок, заставляя посмотреть в глаза, медленно наклоняется и, не встретив сопротивления, целует. Из Макса вырывается тонкий всхлип, полный удивления, и Арсений с трудом сдерживает свой — так горячо это выглядит. Когда Антон разрывает поцелуй, Макс, словно извиняясь, бормочет: — Я не педик. Арсению знакома эта защитная реакция, а ещё он видит, что прячется у Макса в глазах, и впервые за время знакомства в нём просыпается нежность по отношению к нему. — Ты не педик, — соглашается Антон и касается его губами за левым ухом — там же, где у него самого притаилось чувствительное местечко, которое Арсений любит аккуратно прикусывать, выбивая из Антона чудесные звуки. Работает и с Максом — тот стонет, и Арсений от этой одинаковости, кажется, хнычет, в ответ на что они оба поворачиваются к нему и смотрят с одним и тем же выражением на лицах, и это ужасно бьёт по мозгам, когда он раздет и обнажён перед ними. Тем не менее, собственное возбуждение отходит на второй план перед перспективой увидеть взаимодействие Антона с Максом — Арсений раньше не знал, как сильно ему это нужно, а сейчас он, кажется, готов просить только об этом. Антон бросает на него взгляд-вопрос, и Арсений активно кивает, торопливо подтягивая ноги к себе и освобождая пространство для манёвров. То, что происходит дальше, кажется, отпечатывается в его памяти навсегда. Как Антон властно запрокидывает Максу голову и вылизывает его рот, и Макс, тот самый Макс, который постоянно рассказывал о своих похождениях, групповушках и славе ёбыря-террориста, доверчиво льнёт к нему и обнимает за шею, позволяя абсолютно всё. Как Антон стягивает с него вульгарную сетку — Макс подчиняется, но неожиданно стыдливо прикрывает мягкий животик руками и бросает смущённый взгляд на Арсения. Тот делает вид, что не заметил, а сам внимательно наблюдает за тем, как Антон вытряхивает его из штанов и трусов. Макс чуть худее Антона и, наверное, всё-таки немного младше, но они всё ещё невероятно похожи, даже родинки находятся на одних и тех же местах. Арсений видит маленький шрам у него на животе — у Антона такого нет, и ему очень хочется коснуться его губами, но он не успевает. Антон наваливается на Макса, опрокидывая его на спину, и из-за уверенности одного и неожиданной покорности другого схожесть уходит на второй план, а Макс как будто исчезает в объятиях, послушно позволяя жадно себя целовать, укладываться между своих бёдер и толкаться, задевая член и низ живота, и непонятно, кто из них двоих в этот момент стонет, потому что голос — один на двоих. Антон всегда играет на теле Арсения вдохновлённо и умело, точно зная, какая реакция последует за каждым нажатием. Так же он сейчас делает и с Максом, то ли ориентируясь на собственные предпочтения, то ли интуитивно угадывая. Может, дело ещё и в их связи, и причина, на самом деле, не так и важна, когда перед глазами разворачивается настолько волнующее зрелище. Макс вздрагивает от каждого касания, изо рта летит сплошной мат, и это бы мешало и сбивало, если бы Арсений не был так заворожён происходящим. Он неожиданно чувствует, что понимает Макса, а следом фантазия подбрасывает ему видение, в котором Арсений толкается внутрь Макса, а Антон сзади берёт его самого. Такого опыта у Арсения ещё не было, поэтому он не знает, что там по механике и реалистичности, но мысль опаляет щёки жаром. Он откладывает её на потом и возвращается в настоящее. Макс уже натурально хнычет, потому что Антон дрочит ему почти без остановки и вылизывает шею. Его рука шарит по постели, словно не зная, за что ухватиться, чтобы удержаться в реальности, и Арсений в порыве нежности накрывает её своей. Макс сплетает их пальцы, поворачивает голову и смотрит, непривычно мягкий и открытый, с лихорадочно блестящими глазами и покрасневшим лицом. Впервые такой честный, не строящий из себя никого несуществующего, не пытающийся казаться кем-то другим. Такой Макс ему точно нравится. Неспособный больше находиться в стороне, Арсений подползает ближе и целует его, и губы тоже знакомые, но чуть твёрже, чуть суше, отвечают жадно и торопливо, словно Арсения вот-вот отберут и нужно успеть насладиться. Это льстит и одновременно умиляет, поэтому Арсений целует его жарче и глубже и разделяет собственную «си» с чужим оргазмом, когда Макс дёргается и хрипит ему в рот что-то бессвязное, но очевидно довольное. Он отстраняется, чтобы посмотреть на его лицо, и видит, что Макс лежит с закрытыми глазами, его грудная клетка быстро поднимается и опускается, а ладони крепко сжимают их с Антоном руки. Слегка отдышавшись, он признаётся: — Ебануться. Арсений вынужден с ним согласиться, потому что никак иначе обозначить всё это невозможно. Во всяком случае, не сейчас, когда возбуждение кажется практически неподъёмным. Немного придя в себя, Макс открывает глаза и осматривает их с Антоном по очереди, трогательно алея щеками, а потом робко просит: — Вы можете, как в начале… Они понимают сразу. Арсений вновь ложится на бок, Антон укладывается за ним, обнимая поперёк живота и нежно целуя в шею. Как будто всё так и было, но на этот раз с другой стороны прижимается Макс, тянет руку к члену Арсения и сжимает его так, как нужно, а когда Антон проникает внутрь, Макс ловит выдох распахнувшего рот Арсения своими губами. Теперь Антон двигается внутри быстро и нетерпеливо, не размениваясь на то, чтобы подразнить, Макс целует Арсения и ласкает его член, и всё вместе это превращает его в один сплошной оголённый нерв. Ему жарко и тесно между двух одинаковых тел, он плавится, мечется то вперёд, к ласкающей ладони, то назад, к Антону, и когда оргазм всё-таки накрывает его, Арсений на секунду отключается. «До» вырывается из него долгим и сытым стоном, резонирующим со словами, которые кто-то ему говорит, но он не улавливает смысл, только восхищённую интонацию. Антон тем временем не перестаёт двигаться внутри, а Макс, словно сговорившись с ним, так и продолжает сжимать уже опадающий член, и Арсений захлёбывается второй волной удовольствия — острого и бескомпромиссного от избытка стимуляции, почти невыносимого, но не успевающего перейти эту грань. Антон выходит из него и кончает ему на поясницу со сдавленным стоном. Потом, кажется, чем-то вытирает сперму, не давая ей засохнуть и стянуть кожу, но Арсений, если честно, не уверен. Ему слишком хорошо, чтобы отвлекаться, и глаза сами закрываются, когда его обнимают сразу с двух сторон. Надо бы в душ, но Арсений больше не меняет спокойствие на чистоту. Два одинаковых голоса шепчут ему: «Арс, ты прекрасен», и Арсений улыбается.