Кормушка для птиц

– Ты его под другим именем помнишь, Иллуги, – Никита в ответ на вопрос разок моргнул, отрываясь от бумаг, а потом спокойно начал объяснять. – Йохан. Лет шесть назад у нас на посту одну зиму пробыл, но я его сразу рекомендовал на север, не стал дальше ждать. Помнишь ведь? Да, Иллуги тогда всё вспомнил. Вспомнил и тотчас слабо покраснел, потому что Йохан был на посту всего ничего, а Иллуги его успел полюбить всей своей душой – той восхищённой невинной любовью, какой маленькие мальчики любят своих героев. Йохан был примером для подражания. Сильным, ловким, умным, бесконечно добрым и бесконечно храбрым. Иллуги за ним хвостиком носился, просил ломающимся подростковым голосом о совместных тренировках, получая на них неизменно одно и то же: досадное поражение, выбитое из рук деревянное копьё и лучистую улыбку вкупе с добродушным «ещё разок или хватит на сегодня?». Йохан не шпынял Иллуги, как некоторые другие новые ратники, не отказывался провести время с малолетним мальчишкой, не смотрел свысока, хотя объективно по силе и навыкам был выше других. Правда в итоге герой тех лет забылся, а самого Иллуги поглотила ратническая жизнь. В первое время он ловил слухи, жадно вслушивался в каждую новость о Йохане, сам бегал к Никите спросить о том, как там его кумир устроился. А потом… одно письмо без ответа, юношеская глупая обида, и Йохан как-то сошёл с пьедестала. В итоге не вспоминал о нём Иллуги уже очень давно. И про то, как Никита почему-то звал Йохана Ванькой, тоже позабыл. Зато сейчас не может из головы выкинуть. Сидит на лекции – да, после уговоров Флинса всё же решился пойти на обучение, – крутит в пальцах карандаш, но вместо схемы устройства вышек в голове совсем другие мысли. Иллуги ещё шесть лет назад обратил внимание на то, какие у Йохана странные уши, но потом этот факт позабыл. А сейчас вот вспоминает, и становится ясно: у Флинса такие же. В который раз за последние дни Иллуги возвращается к этой теме в своих размышлениях, но без прямого подтверждения не осмелится сказать, что загадку разгадал верно. Просто выходит ведь, что Йохан тоже может быть полуальвом? Никита сказал, что именно с ним Флинс сражался. Выходит, по силе они примерно равны – два тигра, не какие-то там бойцовские кошки. Из всего этого следует… – …под воздействием электроэнергии поступающее в резервуар топливо излучает яркий свет в следствии химической реакции, – старенький ратник-учитель мелом на широкой доске чертит схему, и Иллуги усилием всё же концентрируется на лекции. – Далее – оптическое усиление. Ряд широких сферических линз, состоящих из концентрических колец. Сечения колец у линз построены таким образом, чтобы снижалась их сферическая аберрация, и лучи точечного источника… Иллуги тяжело вздыхает, ощущая, как в его голове летают разрозненные слова, никак не способные сложиться в целостную картину происходящего. Непонятные термины, сложные схемы – он не зря боялся, что ни черта не поймёт. Старается вникнуть, очень честно старается, но в итоге каждое занятие происходит по одному сценарию: Иллуги воинственно настраивается всё записывать и понимать, а потом проходит пять минут, Иллуги ничего не понимает и думает про Флинса, глядя в окно на пролетающих птиц. Так. Ладно. Резервуар с топливом, свечение, усиление через линзы… разные режимы работы: малые линзы для слабых световых столпов, чтобы отпугивать мёртвых только локально от одного поста; крупные – для чрезвычайных ситуаций, затрагивающих всю границу. Электроэнергия протекает по цепи от генератора, активируется дистанционно рычагом на расстоянии минимум десяти метров от вышки, потому что химическая реакция с таким количеством топлива вызывает… Интересно, а чем сейчас Флинс занимается? Небось, ходит по важным начальникам на севере, даёт отчёт, важные вопросы решает. Всё лучше, чем сидеть и слушать тут про то, что… входная апертура характеризуется углом сходимости световых пучков – большое спасибо, очень интересно, только ничего не понятно. М-да, с каждым днём Иллуги всё дальше и дальше от успешной сдачи итогового экзамена, который будет в конце этой пары недель. Поначалу вроде было нормально, интересно, всё в голове более-менее складывалось, а потом стало каким-то неуловимо сложным. Возможно, потому что Иллуги начал отвлекаться и думать о своём. Возможно, ему просто не дано всё это понять. – Поверь, мой соловей, у тебя обязательно получится, – бархатистый голос вдруг звучит в голове, когда Иллуги вспоминает, как отнекивался и боялся провала. Флинс ведь не может лгать, так? Получается, раз он сказал, что у Иллуги обязательно получится, то у него действительно получится? Интересно, а по какой логике работает этот блок на враньё? Как его вообще смогли заложить… а, стоп, это от первоначальных альвов осталось… а кто вообще такие были эти первоначальные альвы? Вот опять мысль не туда ушла. Так, Флинс сказал, что получится, значит надо постараться – он в Иллуги, как минимум, искренне поверил всем сердцем, раз сказал такие громкие слова. Хочется оправдать эту веру, хочется действительно справиться, приложить усилие. Но. Иллуги смотрит на схему линзы и проходящих через неё лучей. Какие-то цифры, какие-то буквы – ничего не понятно, потому что сосредоточиться на словах преподавателя вышло за всю лекцию от силы пару раз. Может, Иллуги просто на слух тяжело воспринимать информацию? Надо будет попросить учебник для самостоятельного обучения, сидеть вечерами в общежитии и вникать, изучать, понимать… – Поскольку оптический эффект достигается криволинейной поверхностью, часть материала, не влияющая на кривизну, может быть удалена для получения более тонкой линзы. При этом она становится ступенчатой и состоит из кольцевых зон… А пока что не понятно вообще ничего. *** Экзамен Иллуги сдаёт в итоге без особого труда, что немало удивляет. Немного ошибок в теории, но в практической части всё идеально – на тренировочной модели сходу удалось найти все нужные детали и устранить неполадки. И всё равно две недели обучения прошли смазанным пятном кровавой бойни, но не с мертвяками, а с учебниками, расчётами и графиками. Флинс был прав, это действительно похоже на осваивание нового приёма. Сначала ничего не получается, а потом через усталость, отчаяние и баранье упрямство наконец начинает вырисовываться что-то нужное – чувствуешь, что ещё буквально пара попыток, и всё получится. Пришлось сидеть вечерами с учебниками. Пришлось дёргать сослуживцев, которые вместе с Иллуги пришли на обучение – они во время подготовки базовые знания об устройстве вышек и фонарей уже получили, поэтому понимания материала было больше. Хотя по итогу всем пришлось напрячься: Бьорн вместе с Иллуги ночами штудировал записи, Роллан прямо на практической части экзамена едва не разнёс тренировочную модель от волнения, Влайку едва-едва набрал нужное количество баллов на теоретическом тесте. Если в какой-нибудь Академии Сумеру у студентов регулярно такая нервотрёпка, то Иллуги им совсем не завидует. Однако любая нервотрёпка имеет как минимум одно приятное свойство – когда-нибудь заканчивается. Экзамен сдан, в личном деле есть пометка о повышении квалификации, и обратно на пост Иллуги возвращается с допуском к базовому техническому обслуживанию световых систем. Да, только к базовому. Есть ещё профессиональное, но это что-то для гениев. – Ну вот! – Никита на эту несчастную бумажку смотрит так восторженно, словно Иллуги ему принёс диплом об окончании той самой сумерской Академии. Или с чем там после обучения выходят, кроме нервного тика, проблем с контролем гнева и дырки в сердце, сквозь которую видно луну? Наверное, с дипломом. – А так отпирался, но справился ведь, ну молодец! – Полно тебе, старик, – не будь Иллуги так вымотан, то спокойно бы принял похвалу. – Всего лишь базовое техобслуживание, а я чуть мозги себе не вывихнул. – Но не вывихнул же, – резонный аргумент. – Два заслуженных выходных, можешь отдохнуть. – А дел срочных нет? Может, где-нибудь помощь нужна? – Дел нет. – Может, на другие посты нужно съездить и передать что-нибудь? – Нет, никаких посылок не планируется. – Или хоть картошку… – Иллуги! Отдыхать два дня, это приказ! Ужасно. Мало того, что после обучения ощущение такое, будто Иллуги всё же остался работать в борделе и обслуживал по десять клиентов в день, так ещё и не дают разгрузить мозг привычной рутиной. Отдохнуть всё равно не выйдет, так бы хоть отвлёкся. Иначе все мысли будут стекаться обратно к вопросам о Флинсе и Йохане. – А Флинс вернулся? – Иллуги едва не забывает спросить о главном. – Есть новости? – Писал, что со дня на день вернётся и сразу к нам. Там, кстати, у тебя в комнате пара писем от него лежит. Иллуги разок хлопает глазами. Не сразу осознаёт услышанное. А потом резким вихрем срывается с места, спеша к себе в комнату и игнорируя то, как весело расхохотался Никита ему вслед. Уже в комнате взгляд моментально выхватывает лежащие на письменном столе конверты – ровно две штуки, как и обещано. В первый момент Иллуги не может поверить в своё счастье, потому что раньше от Флинса получал только лаконичные записки в кормушке, где всё было кратко и по делу: «Молодой господин, пишу вам с просьбой найти необходимые припасы, а то, не ровен час, я весьма досадно издохну от голода...» – ладно, не так уж кратко, но всё же по делу. А тут – письма. Полноценные письма. Потому что Флинс нашёл во время своей поездки время их написать. Потому что он думал про Иллуги и захотел написать именно ему. Подрагивающие от волнения пальцы вскрывают первый конверт. «Милый Иллуги, Пишу к тебе, чтобы сообщить скучные, но оттого не менее приятные вести. До севера я добрался без происшествий, что тебе, с твоим трогательным беспокойством о моей скромной персоне, наверняка принесёт спокойствие души. Вероятно, я льщу сам себе, считая, что ты непременно жутко обо мне волновался, однако утешить был обязан. Веришь, нет, но совесть грызёт меня порой с той самой памятной ночи, когда я имел наглость напугать тебя своим ужасным ранением. Понимаю, сколь тревожно было пережить всё это, сколь тревожно было ждать меня после недавней битвы, оттого и выкроил минутку написать сие письмо. На севере всё ещё лежит снег. Ветра здесь холодны и суровы под стать обитателям на постах – все они хмуры, напряжены, и глухая тоска по теплу в их сердцах так сильна, что отдаётся эхом боли в моём собственном. Настроение, увы, меланхоличное и угрюмое, поэтому прошу простить мне заранее излишний драматизм. За окном моей временной комнаты бушует метель и воют ветра, оттого и сердце ноет тоскливой тихой болью. Я горячо просил не усердствовать так ради безымянного ратника из дальних земель, не выделять одинокую каменную клетку, но здешний старшина отличается радушием к гостям (неудивительно радоваться новым живым при их тяжёлой службе). Отказаться от щедрого жеста не вышло. Как итог, могу посетовать на атмосферу крайне мрачную, вгоняющую в тоску. Должен признаться, с нашего расставания минуло едва ли три дня, а я уже успел заскучать, милый мой соловей. Лишь воспоминание о твоих тёплых ласковых объятиях тешит мою душу здесь, среди вьюг и холода. Я не смогу передать словами сколь неизъяснимое наслаждение подарили мне твои прощальные слова. Не смогу выразить то счастье от мысли, что по возвращении меня будут ждать, и ради этого я мечтаю вернуться. Меня очень давно никто не ждал назад, потому давно позабылось то сладостное томление от ожидания возвращения и потому оно сейчас согревает меня лучше любого очага. Я написал бы больше, милый Иллуги, только вот от дальнейших откровенных речей удерживает мысль, что сказать тебе вслух все эти слова будет удовольствием куда более замечательным, нежели отдача их холодной бездушной бумаге. Если ты так же скучаешь, мой соловей, то не тоскуй зазря – моргнуть не успеешь, как эти две недели пролетят, подарив нам встречу. А ежели я вновь бессовестно польстил сам себе этим предположением, то забудь о прочитанном и не чувствуй неловкости, когда я вернусь. Просто будь собой, храбрый маленький соловей, для счастия мне больше ничего не нужно. С тоской томящийся в ожидании встречи, Твой Кирилл Чудомирович Флинс» …Иллуги заканчивает читать письмо, только сейчас замечая, что от смешанного с шоком восхищения прикрыл ладонью рот. Взгляд бегает по строчкам снова и снова, гладит изящные буквы – крупные заглавные высотой в пару строк и маленькие прописные, едва ли не сливающиеся в одну волнистую тонкую линию. Размашистые петли, резковатые линии, похожие на следы от ловких взмахов меча. Какой же у Флинса великолепный почерк. И как же трогают все написанные слова. Успел заскучать. Неизъяснимое наслаждение. Томление в ожидании встречи. Осевший на стул перед столом, Иллуги дрожащими от волнения пальцами откладывает первое письмо в сторону. Не верится. Так много нежности между строк, так много тепла. В момент расставания и того поцелуя в щёку у Иллуги едва коленки не подкосились от осознания взаимной симпатии, но буквально спустя минуты в голове нашлись отговорки. Флинс ведь не влюблялся раньше. Может, и сейчас никакой любви нет, а просто… желание и интерес? Но сейчас, с прочитанным между строк признанием, Иллуги во всех «это было что-то другое» сомневается, всерьёз допуская мысль, что Флинс чувствует нечто сильное, горячее. Так же привязался. Скучает. Ждёт встречи. Интересно, какие открытия принесёт второе письмо? «Мой драгоценный маленький соловей, Ах, как же я был смехотворно глуп, когда отправлял прошлое письмо на твой пост при том, как сам уговаривал тебя пойти на обучение. Не поверишь, но за неделю успел весь известись до нервной дрожи в ожидании ответа, и только сегодня понял: то письмо ты прочтёшь лишь по прибытии обратно, а я, дурак, ждал скорого ответа». Иллуги прерывается на грустный вздох. Жаль, что он сам посчитал ненужным писать Флинсу, ведь обычно между встречами они никак друг с другом не связывались. Не хотелось показаться навязчивым юнцом, который не выдерживает разлуки. Раньше ведь выдерживал. Просто после того дня накануне расставания, после всех прикосновений и непрямых признаний… Стоило написать. А то Флинс там весь извёлся, разволновался – поразительно, кстати. Он не казался тем человеком, который будет себя накручивать и беспокоиться зазря. Мелькает тёплая мысль, что Иллуги стал исключением, но льстить себе он тоже не осмелится. Поэтому мысль отметает и продолжает читать. «Что ж, зато моё глупое волнение позволило мне ощутить себя живым и бодрым в холоде промёрзших каменных стен. За эту неделю стало теплее, однако создаётся чувство, что север даже в жарком июле будет покрыт инеем и мраком. Раньше я бывал здесь только в суровые зимние холода, и оттого не чувствовал разницы. Что в наших краях холодно, что в северных – почти никаких отличий. А теперь, когда дома вовсю разыгралась оттепель и поют птицы, вновь возвращаться к холодам не хочется. Душа моя не насытилась сполна теплом. А может тому виной тоска по тебе и твоему теплу, милый мой соловей. Я признаюсь снова, скучаю. Ни проходит и минуты, чтобы я тебя не вспоминал: твой дивный голос, твои глаза, шёлк волос под моими пальцами. Особенно холодными ночами я вспоминаю о том, как нам доводилось несколько раз спать, прильнув друг к другу (твой милый сон всегда был так упоительно красив, что я не находил сил закрыть глаза и потерять дивное видение, поэтому помню в деталях). В моменты эти у меня сладко ноет сердце от неизведанных чувств, ведь вроде тоскую по тебе, а почему-то так хорошо и тепло. Томимый этим наслаждением я представляю твои прикосновения, воображаю, как касаюсь нитей шрамов кончиками пальцев и чувствую шелковистое тепло твоей кожи. Но касаться по итогу могу лишь самого себя, так скудно моё одиночество. А потому я…» Затаивший дыхание Иллуги может лишь догадываться о том, что Флинс имел в виду – слова, к сожалению, перечёркнуты так старательно, что их никак не разобрать. От любопытства, искристого восторга и странного возбуждения он ёрзает на стуле, жадно впиваясь взглядом в новые строки. «Не серчай, молодой господин, если эти слова тебя слишком смутили. Не смог удержать порыва излить достоверно глубину моей по тебе тоски. Я бываю сдержан в речах, но почему-то не властен над своими руками, из-за чего это письмо пишется уже во второй раз. В первый я за словами совсем не уследил. Поэтому здесь вынужденно меняю тему. Не буду истязать тебя подробностями отчётов, бумажной волокиты и споров с высокими чинами. Лишь скажу, что кроме этого дни мои наполнены скукой и меланхолией от открывающихся безжизненных видов. Старые знакомые не узнают меня из-за случившихся с внешностью метаморфоз, отчего я не имею возможности завязать с ними беседу и развлечь себя хотя бы банальными людскими сплетнями. Господин Соссий строг к незнакомцу, с трудом меня впустил в комнату Йохана, даже несмотря на прошение господина Никиты (об этом, дорогой Иллуги, поговорим при встрече, если твоё неуёмное любопытство всё ещё будет при тебе). Посему ничем интересным порадовать не могу, лишь вновь сетую на скуку и всем сердцем рвусь назад к тебе. Ах, Иллуги, если бы не долг, то я бы непременно хотел прямо в этот момент оказаться рядом. Ходить с тобой по свежей траве, слушать пение прилетевших соловьёв, любоваться знакомым лесом и твоей радостью от прихода весны. Я вдруг понял, что ни разу с момента нашего знакомства не слышал, как ты смеёшься. Звонко, ярко, в полный голос. И ничего мне нет сейчас желаннее того, чтобы увидеть тебя настолько радостным и довольным. Пока писал, вновь начал размышлять о наших прикосновениях, и это в который раз за последние дни пробудило во мне сладостное томление. Смею лишь надеяться, что не мне одному опостылела эта разлука и не я один с нетерпением жду нашей встречи. С бесконечной любовью, Твой Кирилл Чудомирович Флинс» С бесконечной любовью… С бесконечной… Любовью… Иллуги судорожно вздыхает, бессильно обмякая на стуле от нехилого потрясения. Ощущение складывается такое, словно Флинс его этими письмами гладил-гладил, а потом резко выстрелил прямо в сердце последней строчкой, убив наповал. Другие строки тоже раз за разом проносятся в голове: начиная от витиеватых извинений вместе с неуверенностью в том, что Флинса где-то там ждут, волнуются о нём, и заканчивая жаркими речами о томлениях и касаниях. Вот как можно после такого считать бумагу бездушной? В паре писем эмоций ощущается так много, сколько Иллуги, честно говоря, за Флинсом раньше не замечал. В словах он действительно обычно сдержан и слегка прохладен, а тут… Вот уж правда руки не контролирует. Справившись с первым потрясением и постаравшись не слишком надеяться – хотя Флинс ведь и на бумаге не соврал бы – на слова о любви, Иллуги перечитывает письма ещё раз. Затем ещё парочку. Водит кончиками пальцев по словам «с бесконечной любовью» и чувствует, что глаза припекает влагой. Это всё… так невыносимо красиво, так много тепла дарит душе, что хочется то ли засмеяться на всю жилую часть поста, то ли постыдно разрыдаться от счастья. Иллуги пару раз бьёт ладонью о стол. Иллуги вскакивает с места и наворачивает несколько кругов по комнате. Иллуги не выдерживает и падает на кровать лицом в подушку, испытывая невыносимое желание выплеснуть хотя бы часть эмоций, потому что иначе он от них просто лопнет. Подушка глухому крику прямо в её хиленькое тельце вряд ли рада, но Иллуги не хочет орать дурниной на весь этаж. Поэтому так, тихонечко, совсем чуть-чуть. А потом снова читать письма по новому кругу. Спустя где-то полчаса он так сильно во Флинса влюблён, что едва может заставить себя усидеть на месте, а не мчаться к нему на север. Идея, конечно, заманчивая, но в данный момент может окончиться довольно неприятно – Флинс уже в пути, по словам Никиты, а потому легко будет с ним разминуться. Дорог в Нод-Крае много. Придётся ждать, когда сам прибудет, и надеяться, что все эти слова про невыносимую тоску были не для красоты. Что Флинс поспешит к Иллуги, а не затеряется у себя дома, вынудив заваливать кормушку для птиц просьбами о встрече. Правда после всего прочитанного даже минута ожидания кажется пыткой. Со скуки Иллуги делает уборку. Предпринимает попытку найти себе занятие на посту, но Никита его с порога разворачивает отдыхать, а все остальные заведующие частями, похоже, проинструктированы делать то же самое. Ивар отнекивается и говорит, что работы нет. На кухне её тоже почему-то нет, хотя всегда есть. На тренировочной площадке пусто, техники уныло играют в карты, на конюшне похрапывает в стоге сена конюх, в оружейной и мастерской такое же затишье. Вот она, весна во всей красе. Работы почти нет. Ладно, можно ещё сотню раз перечитать письма Флинса – всё лучше, чем опять тухнуть в комнате с мемуарами куртизанки. Или в город съездить?.. А это идея. *** На обратном пути из города Иллуги мельком замечает суету в полях возле деревень. Мельтешат фигурки людей, на холмах возводятся костры, ставятся высокие шесты с лентами – поначалу причина всего происходящего не очень понятна, но потом Иллуги вспоминает: уже завтра праздник. В ночь на первое мая люди будут отмечать переход к светлой половине года, жечь костры, водить хороводы вокруг шестов и встречать рассвет. Славный праздник, ратникам тоже стоило бы его отмечать. Иллуги в принципе думает, что им надо каждый день весны сделать торжественным – хоть какие-то заботы появятся и пропадёт эта атмосфера унылого безделья. Тем не менее, от напоминания о приближении масштабного события на душе оседает приятное волнение. Можно будет попробовать вырваться, отдаться беззаботности хотя бы на одну ночь – Иллуги окрылён, влюблён и счастлив. А если Флинс к тому времени вернётся, то вместе с ним... хотя, наверное, не сможет пойти, он ведь прячется. По поверьям в ночь на первое мая прослойка между мирами истончается, тайное становится явным. Иллуги раньше не особенно в сказки верил, но вдруг люди в эту ночь смогут смотреть сквозь иллюзию Флинса? Необоснованная догадка без чёткой логической связи, но она всё же мелькает в голове, заметно уменьшая восторг от близости праздника. Иллуги попробует. Но всё-таки старается сильно не надеяться на положительный результат – привычка всегда готовиться к худшему играет свою роль даже в романтике. Из-за этой же привычки Иллуги не может полностью поверить в то, что Флинс в письме писал о той самой любви, о желанной и необходимой. Надеется на это, старается верить всем сердцем, однако рациональностью не может исключать вероятность недопонимания. На посту Иллуги оказывается уже тогда, когда окрестности накрывает ласковый покров тёплой апрельской ночи. Кругом тихо, темно, но удивительно спокойно – весенняя ночь не пугает так сильно, как морозная зимняя. Поэтому и внутри у Иллуги спокойно, не считая волнения из-за одного-единственного вопроса. Когда же Флинс вернётся? – Старшина, а Фли… – Иллуги, сказано было, что он к тебе сам придёт! Не клюй мне мозг! Пф, ну и больно надо. Зашёл, называется, всего-то лишь в четвёртый раз за день узнать, не объявился ли Флинс – просто Иллуги то там, то тут, то в город ездил, поэтому мог его приезд проворонить. Что, разве так сложно ответить? Совсем старшина о подчинённых не заботится, вот же. Всё в той же суетливой тоске Иллуги бредёт в свою комнату, кусая губы и сдерживая желание начать носиться по коридорам, чтобы хоть чем-то себя отвлечь. Наверное, так себя ощущают собаки, ожидающие своего хозяина – хочется скулить, лезть на стены или вовсе завыть в голос. Просто все эти письма, все эти слова, весь этот Флинс… От невыносимой скуки Иллуги садится писать письмо ему в ответ. Без отправки, разумеется, а просто чтобы хоть куда-то выплеснуть шквал эмоций. Иначе его от них правда скоро начнёт на части разрывать. «Дорогой Кирилл, Я не так силён в красноречии, чтобы хотя бы отчасти описать свои впечатления от твоих писем. Но я глубоко восхищён, как ты бы выразился. Скажу честно, я тоже скучал все эти дни, однако отбрасывал идею написать тебе – считал, что это будет навязчиво и глупо. Раньше мы ведь пару недель разлуки спокойно пережидали в молчании, вот я и посчитал, что письма мои будут ни к месту. Да и это письмо ты вряд ли увидишь… а раз не увидишь, значит буду говорить прямо. Я тебя люблю…» С кончика пера на лист бумаги падает некрасивая клякса, когда Иллуги замирает в ступоре, не зная, что ещё написать. Вроде так много эмоций и чувств, а мыслей в голове досадно мало. Хочется тоже весь лист исписать витиеватыми словесными конструкциями, выразить всю свою любовь, обнажить душу до самых укромных уголков. Но поэт из Иллуги действительно так себе. Лист бумаги с несколькими кривыми строчками – ещё и почерк от великолепного почерка Флинса отличается, как доярка от леди – откладывается в ящик стола. Там же аккуратно сложены полученные сегодня письма и небольшой бумажный свёрток, который Иллуги привёз из города. Подарок для Флинса, пускай и вообще несвоевременный. Шапка и шарф. Почти в мае. Но Иллуги решил, что надо наконец выполнить обещание, да и на следующую зиму пригодится… Пальцы невольно тянутся к серьге, поглаживая гладкую рубиновую поверхность. До сих пор не верится, что Флинс сделал Иллуги такой подарок – тот ведь в ответ ничего столь же стоящего не сможет сделать. Руки из нужного места не растут для столь ювелирной работы, жалования на красивые украшения вряд ли хватит. К тому же, фантазия на подарки откровенно хромает, вот Иллуги и зацепился за первую пришедшую на ум мысль. Наверное, лучше не дарить. Глупо получится, ужасно глупо и постыдно, учитывая то, сколько Флинс сделал… От невесёлых размышлений отвлекает стук в дверь, заставляющий вытянуться по струнке и замереть. Первая мысль: это Флинс! Вторая мысль: это точно Флинс! Третья мысль: да нет, это может быть кто угодно, но это наверняка Флинс! Иллуги соскакивает со стула не сразу, но так резко, словно в дверь стучится сам верховный главнокомандующий, решивший почтить его внезапным визитом. В пару быстрых шагов он добегает до двери, широко распахивает её, а там… – В карты пойдёшь играть? …а там просто Бьорн решил Иллуги позвать поиграть в карты. – Пойду… Всё равно больше делать нечего, кроме как изнывать от ожидания.