Кормушка для птиц

За годы службы Иллуги услышал много сказок, домыслов и реальных историй про ратников и мертвяков. Как казалось раньше, он знает их все, потому что с присущим любопытством просил подробности, уговаривал рассказать ещё и не отпускал старших, пока не получал желаемую информацию. В голове из-за этого до сих пор невнятная мешанина, потому что версии расходятся, точные факты давно забылись, вот люди и напридумывали разного. Например, кто-то говорит, что мёртвые стали воскресать из-за оставшейся в мире злобы древних богов. Другие утверждают, что всему виной алхимические эксперименты, закончившиеся провалом. Третьи верят в пришедшую с неба силу, которая вселяется в мёртвых, чтобы очистить мир от людей и подготовить его… к чему-то новому. Словом, Иллуги слышал много разного и действительно думал, что его ничем не удивить. Однако… – Ты не слышал легенду о Лазурном пламени? – Ивар удивлённо вскидывает бровь, делая глоток медовухи из стащенной с кухни кружки. Да, помимо игры в карты они тут ещё и пьянствуют – Иллуги от медовухи тоже не отказался. – Хотя про это не очень любят говорить. Слишком странная легенда, явно выдумки. Разговор сначала вился возле прошедшей зимы, потом плавно перешёл на «злых духов», а потом Бьорн заикнулся о том, что у одного из них фонарь не фиолетовый, а с голубым отблеском – похоже, он навсегда в деталях запомнил свой первый патруль. Ну и потом Иллуги это подтвердил, а Ивар поинтересовался в воздух, не спрятано ли в фонаре духа то самое лазурное пламя. Само собой, возник закономерный вопрос, какое «то самое», в результате чего разговор и подошёл к текущей точке. – Рассказывай, – безапелляционно требует Иллуги, на что Ивар тут же весело хмыкает. – Да, я с годами не поменялся. Можешь даже не комментировать. – А так хотелось... – он снова прикладывается к кружке, ловя на себе четыре заинтересованных взгляда. – Лет пять назад слух прошёл, что у подножья утёса за границей толпа мертвяков резко ожила. Ну, сами знаете, на тот утёс отчаявшиеся идут кидаться с высоты, внизу постоянно гора трупов. Только обычно они лежали себе до весны, наши потом всё сжигали, когда зима менее жестокой становилась. А тут все в один момент ожили, вот те на. – Погоди, а разве там самоубийцы не сразу оживают? – Иллуги всегда казалось, что те несчастные, которые уходят за границу сводить счёты с жизнью от отчаяния, сразу пополняют армию мёртвых. Про утёс он слышал мельком пару раз. – Твой ход, кстати. – Иллуги, там, понимаешь, какая география… – Ивар делает паузу, чтобы бросить карту на стол, а потом задумывается ненадолго. – Это же на западе, у моря. Там внизу под утёсом есть кусок суши, но по обе стороны от него – голые скалы. Мертвяки плавают так себе, вот и не доползали до скопившихся трупов. – А много там? – в разговор внезапно встревает Влайку, только-только покрывший брошенную ему карту. Ходит следующим. А крыться будет Иллуги. – Трупов за зиму копится много? – Несколько десятков набирается, – в голосе Ивара не слышно ни сочувствия, ни осуждения, ни досады. По-врачебному холодное отношение к смерти. – Из Нод-Края ползут за границу – до сих пор не понимаю зачем. А ещё беженцы сбиваются с пути, не выдерживают морозов, вот и кончают всё одним махом. – И это лазурное пламя… сожгло за раз всех восставших? – Иллуги думает, что вся эта история действительно является просто выдумкой. Хотя лазурное пламя есть в фонаре Флинса и, возможно, под утёсом оказался кто-то из двадцати полуальвов с таким же ценным артефактом? Ну не сам ведь Флинс это был? Что ему вообще на утёсе самоубийц делать? – И кто же тогда слух принёс? – Иллуги кидает карту, но ошибается из-за поглотивших его размышлений. Знал ведь: если крыться тузом, то его соседи завалят подкидными. – Да куда вы меня валите, черти? – Думать надо, Иллуша, – Роллан вдогонку швыряет Иллуги ещё и десятку к той, которой Влайку сходил. – А слух-то откуда? – Девушка какая-то побрела убиваться после неудачной свадьбы. В итоге вся бледная прибежала обратно, а на соседнем посту её ратники допросили. Говорит, мол, стояла, смотрела на горизонт, вся окоченела, пока наконец решилась прыгнуть. А там внизу как взревёт всё, как засветится! Ну и она с перепугу жить захотела, побежала назад, а нашим клялась и божилась, что огонь был необычный, лазурный. – Теперь ясно, чего пламя лазурное, а не голубое, – Влайку издаёт скользкий смешок. – Это только баба его так обозвать могла. Из благородных ещё поди. – Такие детали история умалчивает, – Ивар разводит руками, скидывая последнюю карту и залпом допивая остатки медовухи в кружке. – Не знаю, почему ей поверили. А может сначала и не поверили, но потом у нас в лесу этот чёрт с фонарём странным объявился, вот и стали допускать, что лазурное пламя бывает. Иллуги издаёт тяжёлый вздох, расстроенный сразу двумя вещами: тем, что вероятная зацепка оказалась пустой, и тем, что он с позором проиграл партию. С другой стороны, медовуха вкусная и компания приятная, поэтому досада слабенькая – как раз на один вздох и хватает. Буквально через несколько секунд Иллуги уже бодро и ловко тасует карты для новой игры, пока Бьорн берёт его опустевшую кружку со стола, чтобы вместе с остальными вновь наполнить до краёв. Решение принять приглашение на карточные посиделки было замечательным. Уже часа полтора пролетело за неторопливыми разговорами, играми и выпивкой, а тоскливое желание выть в ожидании Флинса за всё это время если и возникало, то куда более приглушённое. Удалось отвлечься и занять себя делом. Сейчас Иллуги ещё кружечку медовухи распьёт, а там вернётся к себе и завалится спать до самого утра. Так сладко-сладко, безо всяких кошмаров, хорошо и спокойно. Чтобы ещё предвкушение от встречи растянуло губы улыбкой, чтобы от волнения пришлось немного поворочаться, но потом усталость всё же возьмёт своё и… – Бу. От неожиданности Иллуги роняет карты на пол, дёргаясь всем телом. Раздавшийся прямо возле уха тихий низковатый голос оказался слишком внезапным. Только сейчас Иллуги понимает, как тихо было, пока он тасовал карты и глупо улыбался своим размышлениям. Только сейчас замечает накрывшую его сзади тень. Только сейчас понимает, что кто-то подкрался к нему со спины от входа в пустую полутёмную столовую. Сердце от волнения и слабого испуга едва из груди не выскочило. – Ну всё, нашлась пропажа, – слышится голос Никиты, но издали, от самых дверей. За спиной Иллуги стоит кто-то другой. – Сильно не пьянствуйте, на завтра работа есть. А ты, Ивар, какого чёрта тут делаешь? У тебя же дежурство! – Да я тут не это… – Ивар начинает оправдываться, пока Иллуги всё ещё опасается вдохнуть от потрясения и ощущения горячей ладони на своём плече. Неужели Флинс? – Я на одну партию отлучился, старшина. Клянусь, ни капли не… – Сюда иди. Быстро. С трагичным вздохом Ивар сползает со своего места и плетётся на выход, но Иллуги до него уже нет никакого дела. Взбудораженный, переполненный волнением до самых краёв, он вырывается из ступора и плавным резким движением поворачивается, сразу же теряя контроль над дыханием от прилива яркого восторга. Флинс вернулся. – Доброго вечера, господа, – от одного только этого манерного приветствия Иллуги хочется заскулить счастливой псиной, встретившей наконец хозяина после долгой разлуки. Серьёзно, будь у него хвост, он бы им тут всё подмёл. – Не станете возражать, если украду у вас Иллуги? Да, конечно, они не станут возражать. Можно хоть на край света красть, хоть на небо, хоть за море – Иллуги сейчас за Флинсом без раздумий куда угодно пойдёт. Он пьян, влюблён, безгранично счастлив от долгожданной встречи и до дрожи взволнован от предстоящего разговора. Они ведь с Флинсом поговорят, когда останутся наедине? Сейчас, Иллуги только попрощается со всеми – а, впрочем, можно и не прощаться, не обидятся... – Станем. ...чего? Иллуги медленно поворачивается назад к столу и смотрит на Бьорна с искренним недоумением человека, получившего внезапный нож в спину. Как это, станут возражать? Зачем им Иллуги сдался вообще? Да и вечер к концу подходит, можно спокойно разойтись. Ещё ведь все трое единогласно решили возражать, судя по согласным кивкам и серьёзным лицам. Может, они сейчас рассмеются и скажут, что пошутили? Пожалуйста? – Нас и так четверо осталось, втроём играть совсем скучно будет. А у нас всех ещё по кружке, – Роллан важно и пьяно вскидывает указательный палец. – Вы, Кирилл Чудомирович, сыграйте с нами пару раз, и отпустим. – Вы знакомы? – Иллуги с грустным вздохом усаживается на стуле, наклоняясь, чтобы собрать карты. А потом выпрямляется и чувствует мелкое поглаживающее касание к плечу. Успокаивающее. – Господин Роллан оставлял для меня припасы пару раз, – Флинс присаживается на освободившееся место, манерно поправляя манжеты тёмной рубашки. – Что ж, две партии, не более. – Разумеется, – под ещё один выразительный вздох со стороны Иллуги Бьорн невозмутимо делает глоток медовухи. Вот вроде новичок, а так влился, спелся со всеми. Поразительно. Ивара тоже он привёл, хотя тот обычно почти безвылазно сидит у себя в лазарете. – Давай, Иллуги, раздавай. В ответ на это Иллуги мрачно зыркает в сторону Бьорна, словно говоря: «Покомандуй мне тут ещё». Однако обижать соратников не хочется, поэтому против двух игр он не сильно возражает. К тому же, Флинс уже согласился. Можно потомиться в ожидании ещё немного. Первая игра для Иллуги проходит как-то мимо. Он ёрзает, вертится, старается побыстрее осушить кружку, а то, правда, чего добру пропадать. На Флинса упрямо не смотрит, потому что знает: одного взгляда хватит, чтобы снова переклинило. Отвести глаз уже не сумеет. Впрочем, и без взглядов сосредоточиться на игре никак не получается – у Иллуги руки, полные карт, сердце, полное Флинса, и голова, полная медовухи. В результате этого он если над чем-то и думает, то явно не над стратегией карточных ходов. – Опять завалили… – поэтому очередной проигрыш оказывается чем-то, вроде как, закономерным. Однако от этой закономерности досада пусть и стихает, но не пропадает совсем. А когда со стороны Флинса слышится тихий смешок, Иллуги почти готов рассыпаться со стыда на части. Это он, выходит, над его поражением потешается? Считает глупым? Вот Флинс сейчас в Иллуги совсем разочаруется, и всё – конец. Пьяной голове почему-то кажется, что позор от проигрыша теперь никак не смыть, а Флинс очень разочарован. Трезвым Иллуги бы до такого явно не додумался. Однако трезвости в нём сейчас почти не осталось. Поэтому во второй игре Иллуги сражается не на жизнь, а на смерть. – Молодой господин, вы так коварны, – протягивает Флинс с трогательной растерянностью, когда Иллуги остаётся с ним один на один в самом финале и беспощадно закидывает крупными картами. – Пощадите, молю. Ага. Как будто игра его хоть сколько-нибудь беспокоит. Сидит весь довольный, улыбается уголками губ – ни капли досады от грядущего поражения. – Никакой пощады, – ухмылка сама собой расплывается на лице азартным оскалом. Иллуги, наверное, кажется, но Флинс от вида такой откровенной жестокости немало удивляется. Моргает пару раз, озадаченно утыкает взгляд в карты и как будто бы мнётся. Да нет. Точно удивился, надо же. – Ну всё, – он собирает карты в одну колоду, когда Иллуги гордо сбрасывает свою последнюю. – Сдаюсь на милость победителя. Вы вольны делать со мной что угодно, молодой господин, мои душа и сердце отныне принадлежат вам. Вот он шутит ради драмы или за этими словами скрывается что-то большее? – Тогда я своё отсюда забираю со всем прилагающимся, – Иллуги залпом допивает медовуху и вскакивает на ноги. Только вот… – Иллуги! …медовуха – вещь такая, коварная. Пьёшь её, вкусную-вкусную, наслаждаешься процессом, не чувствуешь сильного опьянения. А потом внезапно осознаёшь себя настолько пьяным, что пол начинает меняться местами с потолком, ноги становятся руками, а руки – головой. Всё как-то мешается, путается, и Иллуги из-за резкого движения ненадолго теряет контроль над телом, едва не падая. Едва. К счастью, реакция у Флинса довольно быстрая и он уже успел встать со своего места. – Ой… спасибо, – вовремя подхваченный крепкими руками, Иллуги вяло благодарит Флинса, испытывая смесь растерянности и стыда. Поэтому он сразу же выпрямляется, показывая, что это была единичная потеря равновесия. Пока ещё не настолько дурак, чтобы по полу ползать. – Да хватит ржать! Парни за столом беззастенчиво хрюкают и гогочут – такие же пьяные, поэтому смысла их пытаться вразумить никакого нет. Тем более Иллуги сейчас сам не особо разумный. От благодушной помощи Флинса он отмахивается, желая гордо прошествовать на выход королевским шагом. В итоге дважды спотыкается и практически врезается лбом в дверной косяк. Ладно. Медовуха тоже адское пойло, надо запомнить. – Ты сейчас куда? – сразу спрашивает Иллуги, как только они с Флинсом оказываются наедине в пустом длинном коридоре. – Домой пойдёшь или к старику надо? – Я сейчас с тобой в твою комнату, – невозмутимо отзывается Флинс, поддерживая Иллуги под локоть, когда его заносит на повороте куда-то в стену. – О. Так сразу? – Если ты о том, что тебя в таком состоянии надо довести до комнаты и уложить в кровать, то да, сразу. – О… сразу в кровать… – Да. Спать. – Вместе? – Иллуги, ты тут эти пару недель чем занимался? Откуда такие мысли? Иллуги пьяно фыркает, думая про любимые мемуары куртизанки. Там такие диалоги сплошь и рядом, поэтому невольно что-то да запомнилось. А ещё у него от опьянения отключилась та часть мозга, которая фильтрует слова – так уже было когда-то. Помнится, в таверне язык тоже сработал быстрее разума, когда Иллуги брякнул, что Флинса бы сожрал. Впрочем, с тех пор мало что поменялось. – Аккуратно, не стукнись, – тёплая ладонь придерживает лоб Иллуги, когда он вновь едва не целует им дверной косяк. На этот раз на входе в свою комнату. – Не расскажешь, по какому поводу у вас был праздник? – А, точно! Ты же не знаешь, – Иллуги пьяно шурует вглубь комнаты, сразу подходя к шкафу. – Я обучение прошёл и экзамен сдал. Вот буквально вчера. – Прими мои искренние поздравления, – Флинс прикрывает дверь и подходит ближе, придерживая Иллуги, пока тот покачивается в попытках стянуть с ног ботинки. – Я верил, что ты справишься. – Спасибо, – губы снова растягивает улыбка, но на этот раз искристая, восторженная. Иллуги так и стоит: улыбается и лучится счастьем. В одном неснятом ботинке. – А я верил, что ты вернёшься. И ждал. Правда не думал, что ты ночью прибудешь, а тут позвали в карты сыграть, ну я и пошёл отвлечься от ожидания, поэтому теперь… – приходится прерваться, потому что грудь вдруг сдавливает икотой, из-за чего из горла вырывается нелепый звонкий звук. – Теперь вот так. Прости. – Не нужно извинений, – до невозможности понимающий Флинс спокойно помогает Иллуги найти одежду на ночь, а потом поддерживает под локоть, чтобы тот снял второй ботинок. – Я рад узнать, что ты позволил себе расслабиться и отпраздновать. Ты ведь… читал мои письма? – Если честно… – Иллуги снова икает и начинает переодеваться, а Флинс вдруг очень тактично отворачивается к стене. Непонятно зачем. Они же оба мужчины, в конце концов. Но так пока даже лучше, – я их раз тридцать прочитал. А может и больше, не посчитал. – Сколько? – похоже, удалось удивить Флинса во второй раз. Можно выписывать себе грамоту. – Много. Иллуги невозмутимо швыряет в недра шкафа снятую одежду, обещая себе завтра отнести её в прачечную. А то негоже бардак разводить, только ведь прибрался. После всего этого долгого дня и ещё более долгой недели уставшее тело само собой ползёт к кровати, намекая, что если сейчас не уляжется, то спать Иллуги будет на полу. Всё, бодрость кончилась. Зато икота – нет. – Принести тебе воды? – участливо интересуется Флинс, когда Иллуги лежит с десяток секунд и просто молча икает. Но в ответ он мотает головой, задерживает ненадолго дыхание и хлопает ладонью по краю кровати, приглашая присесть. Да, будто кота подозвал, но на манеры не осталось никаких сил, вот честно. Тем более Флинс послушно усаживается рядом без капли осуждения. – Устал? – Я на этом обучении себе почти мозги вывихнул, – жалуется Иллуги, подползая к Флинсу поближе, чтобы уложить голову на его колени. На макушке тотчас оказывается ласковая рука, аккуратно поглаживающая. – Там знаешь какая заковыристая формула свечения топлива? – Даже не догадываюсь. – Вот я тоже так до сих пор и не понял. Теорию с божьей помощью сдал, – фух, наконец-то икота прошла. – А ты? От тебя баней пахнет. Как вообще дела? И что было, пока я тут… – но теперь приходится прерываться на широкие зевки. От поглаживаний по голове Иллуги что-то совсем разморило. – Я сначала к себе заехал. Проверял… не случилось ли дома чего. Заодно сходил в баню с дороги, а потом уже отправился сюда. – Ко мне? – Господина Никиту тоже надо было оповестить о своём прибытии, – Флинс наклоняется немного ниже, заглядывая Иллуги в лицо с мягкой улыбкой. – Но в основном – да, к тебе. По виску проскальзывают кончики аккуратных пальцев, заправляя Иллуги за ухо прядь волос, отчего из груди сам собой вырывается сбитый вздох. Становится вновь очень-очень волнительно, хочется приподняться, прильнуть ближе, но Иллуги почему-то робеет. Может, это стыд за своё состояние. А может что-то ещё. В любом случае, усталость так придавливает, что не хочется даже пальцем шевелить. – Отложим разговоры до завтра? – тихим вкрадчивым голосом спрашивает Флинс. – У тебя веки слипаются, маленький соловей. Отдохни как следует. – А ты… – очередной зевок ломает предложение, – ты сейчас куда? – Думаю вернуться домой и тоже как следует отдохнуть. Дорога утомила. – А может ну его? – Иллуги сползает с колен Флинса, но тянется к его руке и цепляется за неё слабой хваткой. Расставаться не хочется. Вообще. Вдруг Флинс снова надолго пропадёт или ещё какая напасть? – В смысле, дом. Останься со мной. – Иллуги, ты сейчас не совсем трезво мыслишь, поэтому, думаю, стоит… – Трезво или нет, но я тебя ещё до выпивки ждал, – на внезапном порыве Иллуги подносит ладонь Флинса к лицу, касаясь губами выраженных костяшек. Какие же у него красивые руки, это что-то невозможное. – Так ждал, что чуть на стены не полез от тоски, едва не взвыл тут. Если бы знал, какой дорогой ты поедешь, то помчался бы навстречу. Поэтому не хочу снова отпускать. На это Флинс с ответом не находится. Молчит некоторое время, а потом аккуратно забирает свою руку, всё же поднимаясь на ноги. Сердце от этого на миг болезненно сжимается. Но… – Я только выключу свет. Забирайся пока под одеяло, ночи у нас всё ещё холодные. Вяло, смазано и сонно, но Иллуги послушно выполняет указание, пока комната погружается во тьму. Флинсу он оставляет место возле стены, а сам откатывается на самый край, вслушиваясь в шелест одежды, стук снятых ботинок о пол, а потом… Какая же, оказывается, у Иллуги узкая кровать. – Не тесно? – спрашивает с явной насмешкой пристроившийся рядом Флинс, пока Иллуги тщетно пытается сохранить намёк на приличное расстояние и одновременно с этим не упасть с кровати. Приходится побороть смущение и подползти ближе. Хотя в таком состоянии смущения куда меньше, чем могло бы быть на трезвую голову. – Надеюсь, я тебя не сильно смутил. Флинс снял рубашку, но оставил на ногах удобные лёгкие брюки. Всё менее смущающее, чем могло бы быть, но это плохо спасает. Потому что Иллуги почти утыкается носом в горячую голую грудь Флинса – чуть податься ближе и можно будет узнать, какова эта пышущая жаром кожа на ощупь. Узнать губами причём. Или сразу языком. – Не сильно… – шепчет Иллуги почти беззвучно. Смущение пропадает так же быстро, как и появилось, а глаза снова начинают закрываться. – Добрых снов, Кирилл. – И тебе, мой соловей, – в голосе Флинса слышится такая явная улыбка, что создаётся ощущение, будто кто-то снова обкладывает Иллуги тёплыми котятами. Ещё и так спокойно в надёжных объятиях. – Я тоже очень скучал. Уголки губ невольно дёргаются в улыбке, но налитые тяжестью веки наконец смыкаются, а тело омывает сильной сонливостью. Иллуги только успевает почувствовать поцелуй на макушке, после чего за считанные секунды проваливается в сон. Если завтрашний день будет таким же счастливым, то он, наверное, уже не выдержит. *** Утро… утро не радует. Не радует ни головная боль, ни противное ощущение во рту, ни режущий глаза свет. Пора бы уже признать, что с алкоголем у Иллуги отношения складываются исключительно нездоровые, без капли романтики – он-то, может, и не прочь выпить, да вот только выпить явно против него. Так, слегка пофлиртовать с бокалом вина на застолье, но если что-то большее, то это уже сплошное насилие. В случае огненной воды насилие вообще особо тяжкое. Словом… Никакой больше медовухи. Никогда. Ну либо не больше двух кружек. С этими мыслями Иллуги болезненно щурится на свет и потихоньку просыпается, жалея, что не додумался вчера вечером поставить себе воды рядом. Зато ему неожиданно тепло, что хоть немного утешает на фоне хренового самочувствия. Обычно по пробуждении даже весной и летом было зябко вылезать из-под одеяла – да и под ним не лучше, – а тут так хорошо… Но потом Иллуги осознаёт перекинутую через его живот горячую руку. Осознаёт равномерное дыхание, опаляющее жаром макушку. Осознаёт, что источник жара находится за спиной, а потом вспоминает. Всё вспоминает. С одной стороны, хочется зарыться под одеяло с головой и не высовываться до скончания времён. С другой же, Иллуги помимо своих постыдных слов и действий вспоминает реакцию Флинса на них. Он не осуждал, не высмеивал, не показал никакого пренебрежения. Спокойно отнёсся к тому, в каком Иллуги был состоянии. Признал, что в честь небольшой победы – хотя лично для Иллуги победа была большая и значимая – можно расслабиться. В общем, никакого недовольства, поэтому и стыд перед Флинсом испытывать не имеет смысла. Однако одно дело понимать что-то, и совсем другое – делать это. Поэтому Иллуги аккуратно выбирается из объятий, садится на краю кровати и на несколько секунд прикрывает лицо ладонями, пытаясь совладать с ощущением похмелья и стыда. Флинс, что удивительно, от его возни почти не просыпается – мирно посапывает, прижав к себе освободившуюся руку. Такой он… очаровательный и комфортный. С таким умиротворённым лицом, с трепещущими длинными ресницами и залитый солнечным светом – Флинс похож на что-то ангельское, волшебное. Впрочем, он и есть нечто волшебное, тут даже не нужно приукрашиваний. Неудивительно, что Иллуги так всепоглощающе влюбился в это волшебство. Флинс не просыпается, пока он встаёт с кровати, переодевается и потирает помятое лицо, заглядывая в зеркало. Волосы у Иллуги растрепались, на щеке след от подушки, всё лицо какое-то опухшее, отёкшее. Красавец, ничего не скажешь. А потом он подносит ладонь ко рту, делает выдох и… – Уф… М-да, теперь понятно, почему засыпал Иллуги лицом к Флинсу, а проснулся перевёрнутым в сторону. Боги, как же стыдно. Хотел, называется, отвлечься от тоски, быть терпеливым и хорошим, не мотать нервы ни себе, ни другим. А стал в итоге вонючкой. Нет, никакого больше алкоголя. Вообще. Ни за что. Иллуги покидает комнату в смеси стыда, слабого отвращения к себе и сожаления от того, что Флинсу пришлось провести ночь в одной кровати с таким неотёсанным пьяницей. Надо срочно привести себя в порядок, а потом… дождаться, пока Флинс выспится и поговорить с ним? Будить его Иллуги точно не станет – наверняка устал с дороги, да и под глазами были заметные круги. Пусть отдохнёт. Только вот после посещения душа – пришлось проторчать в очереди больше нужного, невовремя подскочил прямо на общем подъёме – Иллуги возвращается в комнату и обнаруживает, что Флинса след простыл. Пусто. Абсолютно. Будто его тут вообще не было, а всё случившееся ночью было больным сном Иллуги на фоне острой тоски. Единственное, что доказывает присутствие Флинса в комнате – записка на столе, наткнувшись взглядом на которую, Иллуги облегчённо выдыхает. Всё-таки он пока ещё не свистит кукушкой, жить можно. «Иллуги, соловей мой. Господин Никита меня разбудил и сказал, что ждёт у себя для разговора о случившейся поездке. Потом я отправлюсь домой и в город, а тебя, как я понял, сегодня тоже ждёт работа. Прошу простить меня за то, что так невежливо убегаю без прощания, но не расстраивайся, маленький соловей. К вечеру буду свободен и попытаюсь тебя отыскать. А ещё хочу сказать, что ты невыносимо трогательно лепетал что-то сквозь сон о коровах в горах и много ворочался. Как бы ни было увлекательно наблюдать за этим, но надеюсь, что ты за ночь хорошо отдохнул и выспался. Снова хочется написать очень многое, но времени, увы, нет. Выпей снадобье от похмелья и не перенапрягайся сегодня. С теплотой и любовью, Твой Кирилл» С плеч сразу стекает вся придавившая к полу тяжесть. Выходит, это не Флинс его перевернул и сбежал из-за отвращения, а просто Иллуги во сне ворочался. Кстати, а что за коровы в горах? Очень интересно, откуда они взялись, но, как это часто бывает, привидевшийся сон напрочь вылетел из головы в первые же секунды после пробуждения. Жаль, конечно, но что поделать. Иллуги успокаивается, отметает остатки стыда и готовится к очередному дню, наполненному обычной ратнической рутиной. Снова бытовые привычные задачи, снова знакомый темп жизни, снова спокойные весенние дни без каких-либо серьёзных происшествий. Утром встал, умылся, позавтракал, поработал, пообедал, снова поработал, отправился в комнату отдыхать, лёг спать – обычно весенние трудовые будни проходят как-то так. Вот и сегодня случится что-то примерно такое же, никакой выходящей за рамки суеты, никаких серьёзных происшествий. Во всяком случае, именно на это Иллуги наивно рассчитывает. – Итак, орлы! – басистый оклик Никиты эхом разносится по столовой во время завтрака, отчего у Иллуги чай случайно идёт не в то горло, заставляя подавиться и закашляться. Редко Никита делает такие объявления. И чаще всего они оказываются не из радостных. – Работа есть. В ближайшей деревне просят дюжину ребят для помощи с подготовкой праздника, а нашему посту за это осенью передадут часть урожая. С деревенским старостой я уже договорился. Знаете, что самое приятное? – он выдерживает небольшую паузу, давая всем догадаться до самого приятного самостоятельно. Наверное, что-то грандиозное пообещали. Но... – Десяток банок варенья! Малинового! Ради такого можно и поработать, не так ли? На несколько долгих секунд повисает неловкая гнетущая тишина, которую нарушает лишь тихий стук ложки о тарелку – кто-то даже несмотря на речь старшины решил мирно продолжить завтракать. Остальные же перспективой ехать в деревню и горбатиться там весь день не очень прельщены. Даже несмотря на награду в виде малинового варенья. Иллуги с ними по большей части солидарен, потому что для работы чувствует себя не очень хорошо, но потом ему в голову взбредает заманчивая мысль. – Старшина, а на празднике можно потом остаться? – голос Иллуги в повисшей тишине звучит как благословение. Все сразу отмирают и возвращаются к разговорам, еде и насущным проблемам. Лишь некоторые заинтересованно ждут ответа Никиты. – Ну... – и с ответом он неуверенно мнётся. Наверное, считает, что на ночь стольких людей отпускать не следует. – К полудню завтрашнего дня надо быть в строю, а так... почему бы и нет? – Тогда я в деле, – тут же рапортует Иллуги и вскакивает с места, спеша отнести грязную посуду и побежать собираться. Надо будет перед выездом успеть оставить для Флинса записку в птичьей кормушке. Потому что на всю эту авантюру Иллуги согласился только ради одного. Погулять вместе с Флинсом на празднике будет идеальным способом отметить долгожданное воссоединение. Главное дотерпеть до вечера, и чтобы Флинс благополучно явился в деревню, не застряв где-нибудь по пути. *** Флинс появляется на закате, когда возле самого леса над уютной поляной, выбранной деревенскими для проведения праздника, начинают сгущаться сумерки. Собственно, сам праздник уже в самом разгаре – буквально. Загораются первые костры, деревенские девушки суетливо носятся вокруг поставленных столов, ставя на них тарелки с едой, приехавшие из Нашгорода музыканты бодро наигрывают что-то праздничное, а возле майского шеста – соснового дерева без коры и с отрубленными до самой верхушки ветками – собирается народ, чтобы водить хороводы. Иллуги как раз вызвался помочь с последними приготовлениями, потому что всё равно ждал Флинса, а тут вдруг... – Бу. ...снова к нему подкрадываются со спины. Благо, на этот раз не пугают настолько, что из рук всё валится, но Иллуги всё равно мелко вздрагивает, сразу поворачиваясь назад. – Ты завёл плохую привычку, – ворчит он, глядя прямо в бесстыжее лицо Флинса и оставляя на длинном столе пару кувшинов с медовухой – той самой медовухой, к которой он ни за что сегодня не притронется. Хватило уже. – Вот как-нибудь напугаешь меня так со спины и опять получишь фонарём по голове. – Я постараюсь подгадывать момент так, чтобы у тебя в руках не было тяжёлых предметов. – То есть, избавляться от этой привычки ты не станешь? – Молодой господин, – Флинс с мягкой улыбкой берёт Иллуги за руку, вынуждая прекратить взволнованные попытки поставить кувшины на стол как можно ровнее. Да, Иллуги волнуется. Опять. – Если бы ты видел то, каким очаровательным бываешь, когда оборачиваешься ко мне, то не стал бы просить о таких вещах. От того, как твоё лицо меняется с испуганного на восторженное, я ощущаю себя очень важным. Для тебя важным. И от этого мне слишком хорошо. ...будь у Иллуги сейчас кувшин в руках, то он бы его непременно всё-таки выронил. Потому что Флинс вроде не говорит ничего напрямую, а эти слова всё равно звучат громче любого признания в любви. И от них так волнительно, что сердце замирает в груди. Иллуги некоторое время просто смотрит. Смотрит на Флинса, одетого в простые льняные брюки и одну из привычных аристократичных рубашек. Смотрит в его довольное лицо, мягко подсвечиваемое ближайшим костром. Смотрит на его губы и ощущает сильный порыв податься ближе, чтобы наконец коснуться их поцелуем, но. Люди кругом. Не самое подходящее время для поцелуев. Да и звал сюда Флинса Иллуги с иными целями. – Кхм, – он неловко прокашливается, не зная, чем ответить на красивые слова и витиеватое признание. Впрочем, румянец на щеках должен будет всё сказать за него. – Так ты... хочешь здесь погулять и отпраздновать со всеми? Со мной? – Отчего же не хочу? – тянет Флинс, растерянно оглядывая толпу людей на огромной поляне. Кто-то уже вовсю пляшет, кто-то водит скот между костров, кто-то пьёт, кто-то ест, кто-то просто смеётся. В косах девушек мелькают цветные ленты. Юноши бегают с факелами, старики сидят за столом, группа женщин неподалёку пытается уговорить пятнистую корову пройти к костру. Шумно, многолюдно, радостно. – Только я никогда раньше не справлял первомайскую ночь. К чему все эти костры? – Да как обычно, – Иллуги беззаботно машет рукой и медленным шагом идёт по поляне, думая для начала провести Флинсу экскурсию. – Очищение, благословение света... скотину проводят меж костров, чтобы была здоровой. Сами через них прыгают, чтобы лето было солнечным и благоприятным. Водят хороводы, пляшут, поют, пьют. А ещё есть поверье, что если встретить первый рассвет мая, то будет благоволить удача. Мимо проносится стайка детей с лентами в руках, и их весёлый смех вынуждает Иллуги прервать рассказ. Они с Флинсом синхронно останавливаются, глядя вслед детям, а потом мимо проносится последний мальчишка – отстающий, недовольный. Его обиженное «подождите!» заставляет Иллуги грустно улыбнуться. – Тебя забавляет, что этого мальчика оставили позади? – интересуется Флинс, наклоняясь к Иллуги чуть ниже и проводя горячей ладонью вдоль его спины. Такое ощущение, что ему очень сильно хочется физического контакта, вот и крадёт изредка касания. – Нет. Просто вспомнил, как бегал так за пришедшими с подготовки ратниками. Наивно верил, что меня с собой возьмут, – в нос бьёт запах копчёного мяса, отчего у Иллуги во рту копится слюна. Весь день бегал и только в обед перебился небольшим перекусом. Голодная рука прямо на ходу тянется к столу и цепляет ломтик мяса. – Ты голоден? – Не очень, но спасибо за беспокойство, – от стола они отходят, начиная просто блуждать среди людей. Расслабленный Флинс, сложивший руки за спиной, и жующий Иллуги. – Выходит, ты всю юность был одинок? – Ну не совсем… я как будто рос в очень большой семье, но был в ней самым маленьким, – в голову вдруг приходит встречный вопрос. – А ты? У тебя были друзья? – Боюсь, моё детство было ещё скучнее. Нянечки, учителя и гувернантки, а других детей я видел только по праздникам, – он коротко вздыхает, вдруг останавливаясь. – Да и со своими отличиями никогда не вписывался в компании. Отец тоже старался меня людям не показывать, чтобы не навлечь беду. Иллуги понятливо вздыхает, вставая рядом с Флинсом и протягивая руку к его ладони. Сначала аккуратно касается тёплой кожи кончиками пальцев, а потом смелеет – переплетает их с пальцами Флинса, сразу чувствуя ласковое поглаживание от большого на тыльной стороне ладони. Так приятно. Кругом шумно, ярко, весело, а они тут стоят вдвоём и чувствуют, наверное, одно и то же. Что одинокими больше быть не нужно. Жаль только, что момент долго не длится. – Господин! Господин, постойте! – от стола к ним бежит молодая девушка в белом платье. Босая, с полевыми цветами в светлой косе, венком опоясывающей голову. Иллуги сначала думает, что это к нему обращаются насчёт какой-нибудь новой работы, но нет. – Вот, возьмите, – она подбегает к Флинсу и зачем-то протягивает ему… длинную деревянную иглу? Спицу? Палочку? – Это для ваших волос. Заколка. А то все потом через костры будем прыгать, вам с таким добром опасно будет. Иллуги напряжённо замирает, сразу делая нужные выводы. Девушка Флинса видит в истинном облике, значит либо его морок сегодня работает хуже, либо эта милая дама видит истинное всегда. Как Иллуги видит и как та незнакомка из борделя. В таком случае придётся с единичным случаем смириться, но если же на первомайскую ночь чары Флинса действительно дают сбой… Придётся его отсюда увести. – Благодарю вас, милая леди, – сердечно произносит Флинс, но подарок принимает неуверенно. – Но вы уверены? Как мне потом вас найти, чтобы её отдать? – Ой, да что вы! Не нужно отдавать, полно вам, – девушка вдруг заливается слабым румянцем – наверное, манеры Флинса сработали безотказно, покорив её до глубины души – и фыркает, отмахиваясь. – Врать не буду, мне её торгаш в Нашгороде всучил. Из Ли Юэ привёз. Так ни разу и не использовала, взяла сегодня с собой, а тут все косы с цветами плетут. Поэтому пусть лучше выручит кого-то. Иллуги слабо хмурится. Он бы не стал принимать подарков от странных девушек, которые видят больше, чем следует. Но Флинсу сейчас об этом никак не сказать. – Что ж, в таком случае… – Флинс кланяется, манерно отводя одну руку назад, – низкий поклон вам, госпожа, я с честью приму этот подарок. Несказанно благодарен вам за доброту. Девушка вдруг скованно хихикает, а потом уносится порхающей птицей куда-то в сторону, ничего не ответив на благодарность. Или смутилась, или просто странненькая. Иллуги она своей прозорливостью в любом случае напрягает. – Она видит тебя, – подмечает он тихо и серьёзно, пока Флинс пытается заколоть волосы полученным подарком. – А ещё я забыл тогда рассказать. Пока я ждал тебя в борделе от госпожи Нефер, подошла другая девушка и заглянула мельком в кабинет. Она тоже видела. – Любопытно… – Флинс от таких новостей не выглядит ни испуганным, ни озадаченным. Его сейчас больше заботят попытки заколоть волосы. – Только вот у меня нет ни единой идеи о том, почему отдельные люди видят через иллюзию. – У меня тоже, – Иллуги смотрит вслед убежавшей девушке и замечает, что она присоединилась к стайке других. А среди них… – Ой, там та самая! Из борделя. – Да? – волосы Флинса рассыпаются по спине, потому что он бросает попытки и поворачивается в нужную сторону. – А. Так это госпожа Лаума. – Ты с ней знаком? – Да, но так давно её не видел, что из головы вылетело. И я даже не подумал связать тебя с ней, когда узнал о твоих способностях. – Нет у меня никаких способностей. – Не наговаривай на себя, Иллуша, ты очень способный, – Флинс снова пытается собрать волосы, но попытка эта снова заканчивается провалом. – Лаума и эта милая девушка из общины староверов. Вероятно, они практикуют какие-то ритуалы, влияющие на восприятие магии. – Думаешь, мои родители могли быть оттуда же? – про родителей Иллуги знает и помнит до обидного мало, поэтому они могут быть кем угодно. Хоть нищими, хоть беглыми аристократами, хоть преступниками, хоть вот староверами. – А они ведь часто поминали Куутар. – Я бы не спешил с выводами, но всё возможно, – Флинс вздыхает, беспомощно разглядывая заколку в руках. – Иллуги, может, у тебя получится? – Да я тебе эксперт по причёскам, что ли? Сейчас в бантик их завяжу, больше ничего не умею, у меня самого-то волосы короткие, девицам кос не плёл… Несмотря на это ворчание, Иллуги после первых же слов принимает от Флинса заколку и оббегает его, пытаясь собрать шелковистые тёмные волосы на деревянную спицу. Нет, наверное, не так. Надо бы их сначала завязать, а потом проткнуть, чтобы собрать все прядки, только вот… а, впрочем, если в узел завязать, должно будет сработать… Ну или нет. Иллуги смотрит на своё кривое творение, понимая, что легче съездить в Ли Юэ и попросить там мастера по причёскам сделать своё дело, чем пытаться что-то сообразить самим. – Вроде держится, – отмечает Флинс, проверяя ладонью то, что Иллуги наворотил на его голове. – Идём дальше? Сумерки плавно перетекают в полноценную ночь. В северное небо, холодное и звёздное, вьются струйки дыма от костров, и туда же уходит своей высью майский шест. Поначалу Иллуги водит Флинса по всей поляне, потом они прибиваются к группе юношей, что с факелами идут в сторону деревни «искать ведьм», а потом решают посидеть за столом, потому что есть и пить хочется ужасно. Выпивки Иллуги старательно избегает. Находит кувшин компота и беззаботно выпивает пару стаканов, пока мужики рядом пьяно ржут с его отказов от алкоголя. Среди них, между прочим, сидят и те, кто пришёл с поста помогать готовить праздник. Вот лучше бы подумали о том, как завтра работать будут, а не глушили вино в таких количествах. Что внезапно, Флинс вином тоже не гнушается. Что ещё внезапнее, оно его неплохо берёт. Это видно по слегка окосевшему взгляду, по более смазанной жестикуляции, по большей словоохотливости. Разумеется, Флинс не пьянеет до состояния нестояния, но... немного – да. Навеселе, так сказать. – Пойдём хороводы водить? – вкрадчиво шепчет он Иллуги на ухо, вызывая пробежавшийся по спине сноп мурашек. Такой дьявольски соблазнительный голос, что отказать невозможно. – Только у меня волосы опять рассыпались. – Попросим девушек завязать? – предлагает Иллуги, но в следующий момент давится воздухом от того, как по его животу внезапно проскальзывает горячая рука. Причём не просто легко скользит – пробирается под ткань белой рубахи, касается голой кожи, заставляет мышцы пресса дрогнуть под прикосновением. – Флинс?.. – Прости, молодой господин. Забылся, – касание сразу пропадает так же плавно, как появилось, а Флинс поднимается с места. – Идём. Вижу Лауму и ещё нескольких девушек. У них мои волосы не вызовут вопросов, поэтому лучше сразу туда. А ведь точно. Нарисовавшуюся проблемку ведь ещё не каждому можно доверить. Лаума всё так же пышногруда и прекрасна, но Иллуги узнаёт сразу же, смеряя его недовольным взглядом и одаривая таким же недовольным хмыканьем. Да, хам, подлец и засранец, но ему всё ещё за тот вульгарный комментарий не стыдно – с благими целями действовал, хотел защитить Флинса. К нему, кстати, эта статная дама относится куда более благодушно, не отказывая в помощи. – Я лучше косу заплету, а потом её завяжем, – решает Лаума сходу, усаживая Флинса на симпатичный пенёк возле самого леса и длинными изящными пальцами разделяя его волосы на прядки. Иллуги зачем-то внимательно смотрит. Так, три пряди... сначала с одного края прядь переложить между двух остальных, потом – с другого, и так до конца. Оказывается, это не так уж сложно. Просто раньше Иллуги на женские причёски смотрел и у него внутри что-то ломалось, будто человеческого разума не хватало осознать все эти хитросплетения. А тут оказывается, что достаточно было всего раз на процесс плетения взглянуть и всё стало бы куда проще. Можно теперь будет заплести Флинсу косичку, если он захочет. – Я не смогу словами выразить свою благодарность, госпожа Лаума… Приходится подождать, пока пьяненький Флинс раскланяется перед Лаумой, а потом Иллуги неловко ей улыбается, тоже отвешивая мелкий кивок, и цапает неугомонного Кирилла Чудомировича за руку, ведя в толпу. Поляна кишит огнями костров и факелов, музыка разносится вплоть до самого леса. Все танцуют, все поют – женские и мужские голоса сливаются в радостный хор, славящий песнями огонь, лето и свет. Иллуги тоже считает своим долгом отдать дань уважения тому, что защищает их от зла и мёртвых вот уже многие годы. В груди искрится радостный восторг, волнение окрыляет, а рука Флинса в ладони посылает волны лучистого тепла в самое сердце. Чувство такое, будто Иллуги выпил ведро топлива для ратнических вышек и потом по его телу пустили разряд тока. Если бы счастье действительно излучало свет, он бы своим мог озарить всю эту ночь. Настолько много эмоций в таком небольшом теле. Хороводы сливаются в череду огней, цветных лент, звонкого людского смеха и единственного лица, которое Иллуги не перестаёт видеть отчётливо и ясно. Флинс держится рядом, ловко кружит его в плясках – один раз буквально обхватывает руками и раскручивает над землёй, – улыбается ярко и не совсем по-флинсовски. Никогда ещё Иллуги не видел его таким довольным и жизнерадостным. Флинс, как бы это банально ни звучало, ощущается сейчас, словно ярко разгоревшееся пламя, которое до этого мирно и тихо потрескивало в очаге. Ничего разрушительного не чувствуется, несмотря на метафору, зато тепло и свет… – Пойдём через костёр прыгать! – их вдруг подхватывает группа молодых парней, утаскивая в сторону одного из костров, и Иллуги не находит в себе страха противиться. Несётся вместе со всеми к огню, звонко смеётся во весь голос, а потом, не давая себе времени на сомнения, отрывается от земли и прыгает. Жар от огня на мгновение облизывает голые щиколотки и греет ноги, а потом они снова касаются земли. Иллуги пробегает по инерции ещё немного и останавливается, переводя дыхание. К сожалению, прыжок Флинса застать не успевает, потому что тот слишком быстро оказывается рядом. Но зато довольный и счастливый. – А если вдвоём? – предлагает он странную авантюру, протягивая Иллуги ладонь. – Не откажешь мне в такой чести? – Да я тебе вообще ни в чём не откажу… – искренне выдыхает он, ничуть не сомневаясь в своих словах. Смущаться тоже не собирается, потому что довольное лицо Флинса становится ещё более довольным, а значит всё правильно. Они бегут к другому костру. Выше, жарче и ярче. Держатся за руки, несутся со всех ног и вместе прыгают, сразу слыша, как костёр выбивает сноп искр от этого прыжка. На этот раз жар сильнее, почти до боли, но всё равно получилось так радостно-радостно, что ни капли не страшно. – Кстати, – Иллуги выравнивает дыхание, осматривает яркую шумную толпу, и вспоминает вдруг забавную традицию. – Слышал, если прыгнуть парой и будет много искр, то жизнь этой пары будет счастливой. Интересное поверье, да? – Надеюсь, оно возникло не на пустом месте, – отзывается Флинс, всё ещё держа его руку в своей. – Иллуги, соловей мой, уже рассвет занимается. Иллуги смотрит в даль ночного неба на востоке и видит, что там действительно стало немного светлее. У них тут весной и летом ночи короткие, в июне солнце вообще садиться не будет. Поэтому неудивительно, что ночь пролетела так быстро. – Может, пойдём куда-нибудь и рассвет встретим? Вдвоём? – возвращаться к пляскам что-то уже не хочется. Иллуги, кажется, натанцевался на год вперёд. – Должен признать, такое долгое пребывание в толпе меня несколько… утомило, – кажется, вино из Флинса немного выветрилось – вернулся к своему обычному состоянию. Но его довольство всё ещё лучится и греет Иллуги душу. – Однако мне понравилось. Очень. – После трёх бокалов вина стало вообще замечательно, я заметил, – мелкий весёлый смешок, а потом Иллуги берёт Флинса за руку и ведёт подальше от людей и деревни. – Тут за пролеском хороший холм. Думаю, вид откроется замечательный. Путь к нужному месту занимает пару десятков минут, и всё это время Иллуги не может сдержать своего восторга. Часто подскакивает, перепрыгивая мелкие овраги и корни деревьев – благо, пролесок редкий, света предрассветных сумерек хватает, чтобы разглядеть дорогу. Иллуги улыбается, мурлычет под нос приевшуюся песню и не отпускает руки Флинса, частью себя побаиваясь, что прекрасный сон закончится, а реальность снова напомнит о своей жестокости. Вся эта ночь была всполохами света, счастья и радости – это что-то, честно говоря, настолько непривычное, что кажется вымыслом. Он даже щипает себя разок за руку, чтобы проснуться. Но всё остаётся прежним. – Пой, пока луна горит плавленым да серебром. Пой, пока огонь размыл грань между злом и добром. Пой и веселись сполна… – в какой-то момент Иллуги начинает петь в голос, никак не в силах удержать порыв. Флинс рядом с ним мягко посмеивается, помогая перепрыгнуть широкий ручей. – …пой, славь первомайскую но-очь! – Ты правда соловей, молодой господин, – ласковый комментарий бодрит Иллуги ещё сильнее, вынуждая бежать к запримеченному издали бревну едва ли не вприпрыжку. Место оказывается и впрямь хорошим: за спиной лес, на самом краю которого они усаживаются на симпатичное брёвнышко, а перед глазами с высоты холма простирается мелкий лесок, заканчивающийся широким полем. Там деревенские работают, всё засеяно. Дальше горизонт венчается ещё одной полосой леса и именно над ней вот-вот взойдёт солнце. Первое солнце мая. Солнце лета и спокойных дней, не наполненных ощущением смерти и отчаяния. И Иллуги был бы несказанно счастлив, но… – Что-то мне зябко, – честно говорит он, понимая, что вдали от огня и движения лесное утро его не будет щадить в таком лёгком наряде. К счастью, выход из ситуации находится довольно быстро, и Иллуги с намёком тянет к Флинсу руки, думая прильнуть в объятия. Ради тепла, конечно же, ради него. – Можно? – Мог бы даже не спрашивать, – Флинс усаживается на бревно, оставляет пространство между своих ног, и усаживает Иллуги к себе боком, сразу же обвивая руками. Да, как и предполагалось. Тёплый, как печка. – Спасибо тебе, маленький соловей. Несказанно рад, что ты меня взял с собой. – А я несказанно рад, что ты согласился, – улыбка всё никак не сходит с лица. Как же хорошо, как радостно, как здорово. – Тебе правда понравилось? – Мне было хорошо, – просто и лаконично. Иллуги ждёт красноречивых описаний полученных впечатлений, однако за этими словами следует только тишина. Настолько долгая, что первые лучи солнца показываются из-за горизонта, касаясь их ног. – И всё? – спрашивает Иллуги просто из интереса, чуть отстраняясь от Флинса. – А как же «моё сердце пережило столь волнительное счастье, что человеческих слов не хватит для его описания»? Ну или что-то такое. – Моё сердце действительно пережило счастье и до сих пор от него волнуется, – уголки его губ приподнимаются в ласковой улыбке. – Но порой одного слова хватает для описания всех чувств. – Мне казалось, это не в твоём духе. – А молодой господин так хорошо стал разбираться в моём духе? – на мелкую беззлобную насмешку Иллуги коротко фыркает, смущённо отводя взгляд. Потому что, да, ему казалось, что Флинса он неплохо изучил. – Ты хороший, маленький соловей. И под этим словом я подразумеваю сразу многое. Ты хорошенький, ты так во многом хорош, и мне с тобой хорошо, – Иллуги замирает, широко распахивая глаза и глядя на Флинса с лёгким шоком. Кажется, так напрямую он ещё не признавался в симпатии. – Хотя ты прав. Эти слова слишком скудны для описания моих чувств. Лес вокруг затихает. Иллуги некоторое время смотрит куда-то на ствол дерева рядом, чувствуя, как ему сердце проламывает рёбра. Потому что, кажется, впервые речь вслух зашла о чувствах – не манерные комплименты, не витиеватые намёки, которые, конечно, звучат обычно громче всяких признаний, но всё же… От волнения становится чуточку страшно. Солнечный свет ползёт по ним всё выше и выше. Иллуги только сейчас замечает, что случайно зацепился за плечи Флинса, когда отстранялся от него во время разговора, а руки того, в свою очередь, жаром ощущаются где-то на спине. Тёплый. Красивый. Такой замечательный, что сердце щемит острой болезненной нежностью, когда Иллуги вскидывает несмелый взгляд и натыкается на умиротворённое лицо с дивными чертами. Флинс похож на самую изящную в мире скульптуру, на самый прекрасный портрет – произведение искусства во всех смыслах. Пальцы Иллуги на внезапном порыве тянутся к кончикам его ушей, касаясь их по краю. Всегда было интересно, какие они на ощупь. Оказывается, тёплые и как обычные человеческие, просто немного иной формы. – У тебя уши очень красивые, – произносит Иллуги почти шёпотом, когда Флинс приоткрывает глаза, чтобы ими задать немой вопрос. Голос от волнения куда-то пропал. – Как и весь ты. И снова повисает волнительная тишина. …кажется, Иллуги начинает тянуться к Флинсу первым. А может и наоборот. Медленно, неспеша, прощупывая почву – словно путь по ночному лесу, где надо быть аккуратным и не издавать лишних звуков, только, конечно же, не так страшно. Просто очень-очень волнительно – у Иллуги так сильно колотится сердце, что ему боязно разбудить этим стуком всех окрестных птиц. Сначала он ощущает на приоткрытых губах отголосок тёплого дыхания. Чуть наклоняет голову в сторону, прикрывает глаза почти полностью, думая одновременно о том, как невыносимо сильно желает Флинса поцеловать, и о том, как боится, что всё это окажется сном. Прекрасным волнительным сном, где он сидит в объятиях любимого мужчины, дышит одним с ним воздухом и готовится к первому в своей жизни поцелую. Надо набраться смелости. Не сдавать назад, когда Флинс подаётся ближе, а навстречу, наоборот. Правда на следующей попытке поймать его губы Иллуги снова немного отстраняется, страшась неизвестно чего. Поэтому он закрывает глаза для храбрости. Первое касание – всего лишь проба реального поцелуя. Губы на секунду накрывает мягким теплом, внутри всё трепещет от волнения и восторга, но потом прикосновение разрывается с тихим влажным звуком, а Иллуги даёт себе время сделать вдох и выдох, чтобы собраться с силами и не разорваться от эмоций на части. Рука Флинса скользит по его спине выше, оказывается сначала на шее, а потом зарывается в волосы на затылке длинными пальцами. Не давит, но служит опорой. Придаёт уверенности. – Не бойся, мой маленький соловей, – тёплый шёпот Флинса снова касается губ. – Я тебя не обижу… Второе прикосновение заставляет Иллуги потерять контроль над дыханием с первых же секунд, но на сей раз отстраняться он даже не думает. Снова обхватывает Флинса за плечи, смело льнёт к нему ближе и наобум двигает губами – немного неловко, немного мокро, но со всей возможной искренностью. Поцелуй ощущается тёплым, чувственным, и вроде непривычно прикасаться к чьим-то губам своими, а вроде всё так правильно и хорошо, что мозг отключается. Поэтому вскоре Иллуги смелеет, действует увереннее и приоткрывает губы. Рука вслепую находит в волосах Флинса заколку и достаёт её одним ловким движением, после чего ослабшая коса распадается волнами. Неизвестно, для чего это сделано, но раз захотелось – значит надо. К тому же, Флинс на эти действия реагирует исключительно одобрительно, с шумом втягивая воздух через нос, надавливая ладонью на затылок Иллуги и дотрагиваясь языком до его губ. Горячо, мокро и неожиданно. Иллуги от этого мелко вздрагивает, что Флинс почему-то принимает за сигнал паузы, разрывая поцелуй и давая перевести сбитое в ничто дыхание. Несколько секунд проходит в молчании – они просто касаются друг друга лбами, просто дышат одним воздухом, просто слушают шум просыпающегося леса и ощущают ласковые прикосновения рассветного солнца к щекам. Иллуги не сразу удаётся вспомнить, что он, как он и где он. Ощущение такое, будто он умер и оказался на небесах – ничего более приятного за всю жизнь не испытывал. – Всё хорошо? – Флинс дарит ему ещё один короткий поцелуй и даёт какое-то время просто посидеть, приходя в себя. – Мой маленький драгоценный соловей… – тёплая ладонь скользит по щеке, вынуждая Иллуги повернуться и посмотреть на Флинса поплывшим взглядом. – Ты сейчас будто заплачешь. От единичного мигания с уголка глаза действительно вытекает слезинка – Иллуги, вообще-то, плакать не хочется, но в нём так много эмоций, что они полезли через край. От восторга и счастья распирает грудную клетку, тело взволнованно трепещет, а Флинс рядом кажется уже не просто хорошим – он самое-самое лучшее, что в жизни было, есть и будет. Как же Иллуги его любит. – Я просто никогда так счастлив не был, – признаётся он честно, на выдохе. Тихо посмеивается от своих слов, не в силах сдержать рвущийся наружу восторг, а потом вновь приближается. – Можно ещё? – Тебе всё можно. И я тоже никогда ещё не был так счастлив… – говорит Флинс с той же убийственной честностью. Одаривает ласковым взглядом, ведёт ладонью по щеке Иллуги, чтобы удобнее обхватить его лицо. А потом целует снова.