Кормушка для птиц

Флинс уже несколько недель пребывает в лёгкой... растерянности. Пожалуй, это ощущение поселилось в нём с того момента, как он запер Ивана в погребе рядом с домом – до сих пор там сидит, кстати, а ещё никакой информации так и не выдал, кроме прозаичного «убить второго альва», – и держится по сей момент, даже несмотря на Иллуги. Того самого милого соловья Иллуги, который бодро щебечет без умолку каждую мысль, что приходит в его светлую голову. А думает он сегодня много. – Нет, всё ещё не верится! – и возмущается по поводу вчерашнего происшествия тоже много. – Ну чего он ко мне вообще полез? Я ему какое-то зло сделал или что? Вроде старался, как и ко всем, с заботой и добродушием, а всё опять пошло через жо… Флинс это возмущённое чириканье, к своему стыду, пропускает мимо ушей по большей части. Поначалу поддерживал разговор, а потом стало ясно, что Иллуги таким забавным образом через разговоры с самим собой отвлекается от скучноватой дороги – сплошной лес, лес и лес, молча шагать по которому надоело в первые же часы. Юго-запад Нод-Края в принципе плотно зарос густыми лесами, через которые на лошади скакать было бы проблематично. Была, конечно, возможность отправиться верхом, но в обход, а это заставило бы сделать крупный крюк, который в итоге отобрал бы больше времени, чем пеший поход. Да и возле пролива лошадей нужно было бы где-то оставить, а селений там особо нет. Вот так и вышло в итоге, что Флинс с Иллуги идут пешком по лесным тропам. Пейзажи зелёных чащ, само собой, радуют глаз и не должны оставлять равнодушными, но после стольких лет, прожитых в похожем лесу и после нескольких часов пути меж сплошных деревьев восхищение сходит на нет. Всё становится привычным. Приятным, конечно, но привычным. – А почему глазное яблоко так скрипит, когда его трёшь?.. – Иллуги почёсывает уголок глаза и опять выдаёт случайную мысль, заставляя Флинса на секунду отвлечься от размышлений и дёрнуть уголком губ в улыбке. – Кстати, у нас на посту в душевых одна дверь такая шумная. В тишине если кто-то открывает, она на весь пост так громко скрипит! Я один раз от этого ночью подскочил, представляешь? В ответ Иллуги получает ленивый понимающий кивок, а потом снова начинает что-то чирикать. На этот раз про санитарные нормы на ратнических постах. Так и идут. Иллуги чирикает разную всячину на своём иллушачьем, а Флинс наслаждается звуком его голоса, но мыслями пребывает всё в той же растерянности. Ему... очень странно. Стоит начать с того, что Флинс долгие годы считал себя единственным оставшимся полуальвом. Чувство одиночества было для него совершенно привычным – не было никакого представления о том, каково контактировать с кем-то себе подобным. Кругом всегда были только обычные люди, которые не меняют свою внешность, не преодолевают большие расстояния за краткое время, не крошат камни голыми руками. Флинс никогда ни с кем не сближался. Да и не очень хотел, если быть честным. Особенно после того, как самую близкую подругу убили, а на Флинса повесили вину за это преступление. – Ой-ой, смотри, там олень! – Иллуги внезапно соскакивает с рассказа про одну нелепую вылазку, случившуюся прошлой зимой. Флинс заинтересованно смотрит в указанную сторону, но олень уже несётся прочь от них. – Тц, спугнул… ну, охотиться всё равно смысла нет – даже если бы убили, то как бы мы такую тушу с собой понесли? Ой, Кирилл, ты бы видел, какого мы в ноябре кабана с парнями поймали… Флинс ласково улыбается, протягивая Иллуги руку, чтобы галантно помочь перескочить мелкий овраг. Его милое щебетание продолжает литься непрерывным потоком и вкупе с другим, буквальным щебетом птиц в кронах деревьев как-то особенно приятно ласкает слух. Флинс доволен тем, что ему выдалась возможность вместе с Иллуги путешествовать. Доволен тем, что они стали ближе. Хотя слова «доволен» будет недостаточно – Флинс счастлив, окрылён и искренне влюблён. Однако… Иллуги остаётся человеком. Хрупким в чём-то, немного иным. Флинс изначально не строил иллюзий касательно их отношений – знал, что сразу великой крепкой любви не будет, да и потом в силу различий будет вероятность остаточного дискомфорта. Всё-таки, слишком много разного. И вновь мысль возвращается к тому, что всё это время не так уж далеко обитало похожее на Флинса существо. А он не знал. Это такое странное чувство – узнать кого-то лишь в тот момент, когда этот кто-то уже мёртв. – Вот как думаешь, откуда там вообще мертвяки взялись? Это ведь им пришлось по западной части острова в обход озера ползти, они бы не переплыли пролив. Это так странно… вместо того, чтобы идти на юго-восток к стене и скоплениям живых, они пошли через пустоши прямо на юг. Причём в мае, не зимой. Не вижу логики… хотя какая у мертвяков логика может быть… Флинс не успевает вставить ни слова, как Иллуги уже начинает болтать на совершенно другую тему. Но в его сумбурном диалоге с самим собой есть любопытный вопрос, которым сам Флинс задаётся уже пару дней – с тех пор, как им сказали о необходимости похода. Откуда в деревушке на юге взялись умертвия? Как они там оказались? Зачем? Всё это слишком странно. А ещё странным кажется мёртвый Йохан, способный произносить какие-никакие, но слова. С самого момента заключения он практически неподвижно оставался в клетке из пламени, которую Флинс для него сотворил. Было колоссальным облегчением увидеть после поездки на север, что опасный заключённый, оставшийся без присмотра, никуда не пропал. Флинс все те две недели маялся не только от скуки, но и от тревоги – боялся побега Йохана, боялся того, что он сможет найти Иллуги и ему навредить. Но не брать же было его с собой? И другим не доверить, потому что существование полуальвов Флинс надеется скрывать как можно дольше. Можно было бы рассказать Иллуги и попросить его присмотреть, но… – Ай, чёрт! – этот самый Иллуги вдруг звонко вскрикивает, заставляя Флинса, голова которого забита сомнениями и тревогой, резко развернуться и вытащить меч из ножен. Где-то враги? На Иллуги напали? Что ему угрожает? – Да нет-нет, я в порядке! Просто шишка внезапно прямо на макушку упала, я от неожиданности испугался… стыдно-то как… Флинс облегчённо выдыхает, убирая обратно в ножны наполовину обнажённый меч. Смотрит пару секунд на Иллуги, на это несносное человеческое создание, а потом делает к нему навстречу пару шагов. Порыв ласково обхватить его за щёки и припасть к мягким губам кратким поцелуем никак не удаётся сдержать. Флинсу в целом приходится много сдерживаться. А то это невинное хрупкое существо так переполошилось после откровенных действий, что стало ясно: с ними лучше пока повременить. Успеется. Главное, чтобы Иллуги было комфортно, и он ничего не боялся. – Ты чего? – растерянный вопрос, когда поцелуй размыкается. – Ты очарователен, маленький соловей. Я не сдержался, – Флинс ощущает, как ему умиление растягивает уголки губ в мелкую улыбку. – Устал? Сделаем привал? – А… – Иллуги до того трогательно смущается, что в моменте хочется встать на колено, припасть к его ладони в почтительном поцелуе и вверить в руки этого человеческого создания своё сердце. – Да, можно привал. Но я не устал, – он деловито идёт к крупному камню возле тропы и усаживается на него, стягивая с плеч походный рюкзак. – А ты? Я тебе ещё не надоел своей болтовнёй? – Звук твоего голоса приносит мне огромное удовольствие, поэтому нет, ни капли не надоел, – от возможности смутить Иллуги ещё сильнее Флинс не может отказаться. У него сразу так очаровательно краснеют кончики ушей, что все тревожные мысли вылетают из головы. Вот бы приблизиться, поцеловать это алеющее ухо по краешку, а потом слегка прикусить… – Прости, что не поддерживаю диалог. Не поспеваю за твоими мыслями. – Да это мне извиняться надо, что всякую чушь несу… – из рюкзака Иллуги достаёт пару больших бутербродов – увы, в дороге сытными горячими блюдами себя не побаловать, приходится сидеть на сухпайке. – Оно как-то само. Вроде ноги идут, тело двигается, а голове скучновато. – Не могу тебя за это осуждать. Дорога тяжёлая, и если за разговорами тебе легче скоротать время до её окончания, то я совершенно не против. К тому же, звук твоего голоса действительно приятен, маленький соловей. Мне только в радость. Иллуги от обилия комплиментов смущённо тупит взгляд куда-то в землю, заливаясь румянцем теперь и на щеках. Наблюдать за его реакциями на слова – такое же удовольствие, как слушать его и касаться. Невероятное удовольствие, неизъяснимое. Пожалуй, растерянность Флинса всего лишь лёгкая именно по той причине, что рядом есть Иллуги. Он всё-таки не один. Любит человека и любит подобно человеку, а значит может не ощущать себя чуждым. К тому же… – Ты действительно свет, – бормочет Иллуги так тихо, что Флинс едва различает слова. И это при его-то остром слухе. – Хороший такой. …если вспомнить, как Флинса вчера встряхнуло внутри себя, когда он впервые услышал это обращение, то становится ясна ещё одна причина растерянности. Поначалу показалось, что просто послышалось или что Иллуги оговорился. Вот Флинс и попросил повторить, а потом, услышав снова, был так невыразимо тронут, что едва не упал на колено с готовностью отдать Иллуги своё сердце, опять же. Потому что это поразительно. Как может кто-то столь тёмный по своей натуре – таинственное чудовище из лесной глуши – ассоциироваться с чем-то столь светлым и чистым? Флинс бы никогда сам себя не назвал светом. Да и вряд ли кто-то другой связал бы его с ним, но Иллуги – Иллуги какой-то невозможный. Вроде не понять, что в его голове творится, а вроде иногда прост и открыт, как распахнутая книга. Как ему удаётся сочетать в себе грубую агрессию, с которой он вчера валял по земле своего обидчика, и невинную нежность? Как он умудряется считать тёмное существо светом? Почему он в какие-то моменты до глупости наивен, а в другие так смышлён? Почему так силён и всё же хочется его, сильного и стойкого, иногда защитить, прижать к себе, спрятать от мира? Сказать по правде, поначалу Флинс к Иллуги ничего особенного не испытывал, кроме любопытства. Человеческое юное создание – храброе, сильное, но всё же во многом довольно простое. А сейчас что? Сейчас Флинс так пленён и очарован, что всё-таки не сдерживается. Подаётся ближе, обхватывает край уха замершего Иллуги сначала губами, а потом слабо прикусывает от чувств. Его всего как-то хочется… сожрать. Ну, это если вспоминать их забавный диалог месячной давности. Почему-то сейчас это слово кажется идеальным для описания чувств. – Ты… ты меня снова укусил? – уточняет Иллуги так же неуверенно, как спрашивал в первый раз. Будто думает, что это что-то невозможное. – И с радостью укушу ещё раз, но как-нибудь позже, – беспечно отзывается Флинс, разворачивая наконец свой бутерброд. Флирт флиртом, а обед по расписанию. – Приятного аппетита, молодой господин. И не смущайся так, я ведь любя. Судя по неразборчивому бульканью, Иллуги смутился только сильнее. Жаль ли Флинсу? Ни капли. Любоваться такими реакциями ему доставляет огромное удовольствие, как уже говорилось. Поэтому Флинс не откажет себе в новом удовольствии и смутит Иллуги вновь, если представится возможность. Путь неблизкий, делать особо нечего, кроме как разговаривать обо всём на свете. Так что… Было бы славно потешить себя смущением Иллуги ещё хотя бы разочек. Так и тревога забывается, и душа поёт, и окрыляющее чувство влюблённости позволяет ощущать себя живым, способным на подвиги. Хочется верить в то, что всё будет хорошо. И Флинс верит. Рядом с Иллуги верить в хорошее почему-то легче. *** Правда про своё желание Флинс к вечеру забывает, засыпая крепким сном, но Иллуги всё равно ужасно, немыслимо и просто до одури смущён. Так сильно смущён и растерян, что на глаза наворачиваются слёзы, щёки пылают от прилившей краски, а в голове крутится одно только желание провалиться под землю – вот прямо сейчас, в этот самый момент. Правда в таком случае лежащий позади Иллуги Флинс наверняка проснётся и всё заметит. Ситуация складывается банальная, но от того не менее нелепая и постыдная. После дня спокойного пути по лесу и пересечения мелкого пролива Иллуги и Флинс сделали привал на ночлег, как и планировалось. Первый день дороги в целом прошёл гладко и по плану – с пути они не сбились, никто не напал, всё спокойно и отчасти даже как-то скучно. Ночь началась так же спокойно: костёр, скудный ужин, один на двоих спальный мешок, чтобы не замёрзнуть – с наступлением темноты в Нод-Крае становится довольно холодно, поэтому в одиночку Иллуги бы продрог до костей. Вот и было принято решение улечься в обнимку с персональным обогревателем – тем более этот самый обогреватель был ни капли не против и тут же сгрёб в охапку, как только Иллуги оказался рядом. Не сразу, но веки сомкнулись, пришёл сон, а потом… Образы в памяти размытые, но Иллуги картинками-вспышками помнит привидевшийся сон. Помнит жар тела, накрывшего его собственное, помнит колыхания раздвинутых ног на каждом толчке, помнит влажные поцелуи и острое возбуждение. Хотя последнее можно и не помнить. Иллуги это возбуждение и сейчас ощущает, потому что мокрый сон вызвал закономерную реакцию, и именно она его довела до убийственного смущения. У него крепко стоит. Сзади лежит Флинс, который чутко отреагирует на возню, проснётся, заметит и засмеёт до смерти. Спальный мешок слишком тесный, шевелиться нельзя, а возбуждение такое болезненное, что невыносимо сильно хочется запустить руку в штаны и облегчить свои страдания. Наверное, было бы легче, если бы Иллуги спал один. Холод помог бы успокоить желания разгорячённого тела, а так он лежит в коконе исходящего от Флинса жара и от этого только хуже. Спиной Иллуги чувствует крепкие грудные мышцы, горячая рука обнимает его, удобно пристроившись на животе, а если задницу отвести совсем немного назад, то можно будет упереться Флинсу прямо в… Иллуги задыхается. А потом решает, что не выдержит больше ни секунды. – Иллуги? Что такое? – как и предполагалось, Флинс тут же просыпается, сонно вскидываясь. От того, каким он кажется встревоженным из-за возможной угрозы, становится жутко стыдно. Пока Иллуги тут грезит непойми о чём, Флинс даже во сне бдителен – готов вскочить на защиту в любую секунду. – Всё в порядке? – В полном, мне просто… в кустики надо отойти, – нелепая отговорка, зато отчасти правдивая и никаких подозрений не вызовет. – Спи дальше, сейчас вернусь. Флинс одаривает его сонным кивком и покорно укладывается обратно. Над проливом уже занимается слабый рассвет, темнота не оставляет в беспомощной слепоте, поэтому Иллуги натягивает куртку, криво засовывает ноги в ботинки и бредёт вдоль песчаного берега подальше от их маленького лагеря. Не сильно далеко, но так, чтобы до Флинса не долетели никакие звуки. Между лесом и кромкой водной глади всего метра три – так и на другом берегу лес обрывается почти вплотную возле воды. Поэтому в какой-то момент Иллуги обнаруживает более-менее укромное место. С одного бока его будут прикрывать плотно стоящие кусты и ствол толстой сосны, сзади – мелкий обрыв в полметра, а всё остальное уже не критично. Главное, чтобы со стороны лагеря Иллуги было не разглядеть, а со стороны леса была какая-никакая защита – вряд ли кто-то нападёт, но так всё равно спокойнее. Он прислоняется спиной к сосне, стоит некоторое время, прикрыв глаза, и не может поверить в то, что собрался делать. Рукоблудием в лесу Иллуги ещё не занимался. В более спокойной обстановке, разумеется, было и не раз – особенно после того, как в жизни нарисовался этот прекрасный соблазнительный Флинс и осознание влечения к нему огрело Иллуги по затылку. И сны снились, и пыхтеть под одеялом доводилось, и в душевой на посту несколько раз накатывало. Но в лесу ещё ни разу. Как-то странно, если честно. Ощущение такое, что за Иллуги все птицы в округе наблюдают и какие-нибудь ежи сейчас повыползают из нор, чтобы взглянуть на творящееся грехопадение. Однако даже при таких нелепых тревогах возбуждение стихать вообще не думает, потому что голова забита остаточным жаром из сладкого сна. Иллуги закрывает глаза и видит на темноте прикрытых век нависающего над ним Флинса. Видит размытые силуэты сплетённых тел будто бы со стороны. Представляет звучание тихих стонов, представляет ощущение скользящей по его телу горячей влажной кожи, и от этого где-то внутри заседает давящее напряжение – будто крепко сжатая пружина, распирающая изнутри. Дыхание сбивается от одних только мыслей. Рука сама собой расстёгивает штаны и ныряет под них. Плевать на птиц и ежей, у Иллуги от возбуждения звон в ушах и ноги едва держат, поэтому ему надо. …обратно к Флинсу он возвращается ещё более одурелым и растерянным. Будь у Иллуги зеркало под рукой, то увиденной там картиной он вряд ли остался бы доволен – волосы всклокочены, взгляд осоловелый, щёки красные. Будто пьяница из кабака вывалился, а не образцовый ратник на задании. Однако зеркала у Иллуги нет, поэтому до собственного внешнего вида ему остаётся только догадываться. А потом он его перестаёт заботить вовсе. Ложиться досыпать уже не хочется. Да и от мысли лечь обратно к жаркому телу Флинса у Иллуги всё внутри сводит смущением – после того, что он там в кустах творил, после глухих стонов в прижатую ко рту ладонь, после всех мыслей и в целом после всего произошедшего разум варится в таком жгучем бульоне стыда и смущения, что впору бежать к воде топиться. От шелеста тихих шагов по песку Флинс снова чутко просыпается и моментально сканирует Иллуги встревоженным взглядом, будто спрашивая, всё ли в порядке. – Всё хорошо, – от стыда голос становится сиплый, в горло будто песка засыпали. Иллуги вымученно улыбается, находя свой рюкзак. – Можешь ещё поспать, а я попробую приготовить что-нибудь на завтрак. – Тебя долго не было… – у Флинса тоже хрипловатый голос после сна. От его звучания Иллуги едва сдерживает судорожный вздох, а смущение достигает немыслимых значений. – На змей не наткнулся? Они тут водятся. Вот пошутить или нет? – Не наткнулся, я просто... думал, – очередная нелепая отговорка. Других на ум не приходит. К счастью, Флинс настолько сонный, что, видимо, совсем не вдумывается в слова – Иллуги живой, никто его не укусил, а остальное не важно. – Думаю, через час можно будет выдвигаться. Поспи ещё. И снова Флинс с поразительной покладистостью тут же устраивается поудобнее и прикрывает глаза. Какой он всё-таки очаровательный, когда такой сонный. Иллуги кратко вздыхает, обдумывая возникшее желание, а потом решает претворить его в жизнь: подходит к Флинсу ближе, склоняется к его лицу, целует куда-то в тонкие волоски на виске и гладит их кончиками пальцев, сразу замечая слабую умиротворённую улыбку на флинсовых губах. Самому бы тоже найти этот покой и умиротворение, но такой возможности пока нет. Иллуги всё ещё дико смущён и пристыжен своим поведением. Ладно бы, у себя в комнате на посту, наедине с самим собой. А тут ему приспичило самоудовлетворяться прямо в лесу и в непосредственной близости от Флинса. Перед ним стыдно. Перед ежами и птицами стыдно. Вот хоть бросай всё и принимай предложение пойти в проститутки с такой-то озабоченностью. С тяжёлым вздохом Иллуги старательно отмахивается от этих мыслей, берёт охотничий нож и своё копьё, уходя от лагеря на этот раз в противоположную сторону – там, где он занимался непотребствами, вся дичь теперь распугана, если она вообще была. Да и вряд ли удастся кого-то поймать – для рыбалки никаких снастей, расстановка ловушек требует времени, а охота на крупную дичь нецелесообразна. Даже если удастся поймать оленя или кабана, то куда потом его такого большого? За раз не съедят, а тащить с собой килограммы мяса будет несподручно. Минут двадцать Иллуги блуждает по берегу, но ничего не находит, кроме нескольких съедобных грибов. А потом отлавливает парочку мелких, но толстых змей и решает, что на безрыбье и рак рыба. Вернее, змеи сегодня будут рыбой. Надо только их разделать, выкинуть головы, потушить в котелке с грибами, и всё – завтрак готов. Не голодать же полдня. – Завтрак, – оповещает Иллуги, возвращаясь к лагерю и помахивая парой длинных тушек. Только проснувшийся Флинс ему в ответ растерянно моргает. – Ел когда-нибудь змеятину? – Если честно, раньше как-то не доводилось… – На вкус как курица, ничего особенного, – соорудив себе на удобном пне более-менее приемлемый столик, Иллуги берётся за свежевание и нарезку. – Доброе утро, кстати. – Доброе… – Флинс зевает, выползая из спальника. Встаёт во весь свой немалый рост, вскидывает руки, прогибаясь в спине и потягиваясь. Красив, зараза. У Иллуги за время «охоты» уровень стыда заметно снизился, но сейчас щёки снова слабо теплеют. – Мне такой дивный сон снился… мы с тобой в нём жили в горах, и я приносил тебе красивые камни из горного озера. – И как я реагировал? – Хвалил и гладил по голове, – Флинс безмятежно улыбается рассветному солнцу, ловя на пальцы его лучи. Как же ему нравится щупать свет. – Я себя чувствовал таким счастливым. – Очень… очень мило, – Иллуги растерянно задаётся вопросом, почему ему нельзя такие невинные счастливые сны вместо похабщины, а потом ловким движением отсекает одной из змеюк голову. – Ты молодец. Я бы тебя и сейчас погладил по голове, но у меня тут руки испачканы. – Я премного благодарен уже за словесную похвалу, мой соловей, – от этих слов по лицу Иллуги расплывается мелкая улыбка. Правда в следующий момент она гаснет за секунду. – Пойду искупаюсь. …что? Иллуги не успевает подумать. Не успевает подготовиться. Не успевает даже глаза прикрыть, как Флинс вдруг стягивает с себя рубашку, а потом так же быстро спускает вниз свои штаны, оставаясь полностью нагим. Ударившее по разуму смущение заставляет Иллуги спешно опустить взгляд на змеиные трупы, и он честно пытается сконцентрироваться на этой нелицеприятной картине, однако… Чёртово любопытство оказывается сильнее, через пару секунд поворачивая голову Иллуги в сторону пролива – туда, где Флинс абсолютно невозмутимо с голой задницей делает несколько шагов в воду и красивым движением ныряет, ничуть не смущаясь ни наготы, ни того, что вода ледяная. Проклятая нечисть с нечеловеческой терморегуляцией. Ни стыда, ни совести. – Холодно же! – кричит Иллуги вынырнувшему Флинсу, испытывая гремучую смесь возмущения и смущения. – И ты бы хоть... ну нельзя же так! В ответ это несносное чудовище весело смеётся, а потом бодро продолжает плескаться в ледяном проливе. Немыслимо. Вода там действительно холоднющая – от такой мигом мышцы и зубы сводит, что явно не подходит для беззаботного купания. Но Флинсу, видимо, холод вообще нипочём. Всё то время, которое Иллуги тратит на подготовку мяса и грибов, он беззаботно плавает, ныряет, а потом наконец выходит на берег. Задержать взгляд на точке в разгорающемся костре получается с трудом. Так и хочется с любопытством облизать глазами тело Флинса, очертить каждую мышцу и каждый красивый изгиб, но Иллуги боится после этого пустить кровь носом и захлебнуться смущением до смерти. – Я тебя сильно смутил? – в вопросе слышится ласковая насмешка, а за спиной – шорох ткани. – Прости, молодой господин. Мне казалось, что после жизни на посту тебя не смутит голое мужское тело, – Иллуги в ответ булькает что-то неразборчивое, помешивая в котелке своё чудесное варево. Шорох за спиной длится ещё некоторое время, а потом в области зрения показывается Флинс. Одетый. Но почему-то больше не весёлый. – Или тебе неприятно? Всё-таки, я отличаюсь от людей, поэтому... – Нет-нет, не в этом дело! – Иллуги тут же некультурно перебивает Флинса, спеша заверить его в том, что выводы он сделал ошибочные. Правда дальше продумать речь не успевает и мнётся некоторое время под вопросительным взглядом. – Просто... одно дело на тех смотреть, к кому равнодушен, а другое... Окончание фразы почему-то отказывается произноситься вслух. Сложно сказать объекту воздыхания о любви даже тогда, когда они вскользь и намёками дали друг другу знать о чувствах. Иллуги не знает, отчего ему неловко и странно признавать это в открытую – может, сомневается в этой самой любви, а может боится реакции Флинса. Вдруг он всё-таки не чувствует к Иллуги симпатии в той же мере? Вдруг ему просто... удобно? Пока что. А может он вообще Иллуги в заблуждение ввёл, потому что тому известен его секрет? Что-то настолько тревожных мыслей в такое мирное утро по прогнозам вообще не ожидалось. Щеки вдруг касаются холодные пальцы, и Иллуги с непривычки мелко дёргается в сторону. Только потом соображает, что после купания Флинс заметно охладился, и сам протягивает к нему руку, с любопытством трогая за шею. Кожа на ней медленно нагревается прямо под ладонью. А вот пальцам, вновь вернувшимся на щёку Иллуги, нужно больше времени для восстановления обычной температуры. – У тебя руки холодные, как у лягушки, – прямо и честно, но, к счастью, Флинс обижаться даже не думает, слабо улыбаясь. – Вот зачем полез в такую воду? Заболеешь ещё. – Никогда не болел и вряд ли мне что-то будет после купания в прохладной воде. – В ледяной! – Иллуги, напоминаю тебе, я не человек, – Флинс наклоняется ниже, глядя Иллуги прямо в глаза. Мелькает в этом взгляде что-то... странное. Что-то, что заставляет замолкнуть и завороженно смотреть в ответ, затаив дыхание. – Не угроза, разумеется, но не забывай о том, с кем связался, – тихо в самые губы, после чего их опаляет краткий поцелуй. А сразу за ним следует очередной укус. За нижнюю губу – не сильный, но настойчивый, с оттяжкой. Видимо, пора привыкать к тому, что Флинс обожает кусаться. – Ты меня так сожрёшь когда-нибудь, – тихо ворчит Иллуги, смущаясь в который раз за это утро. Но теперь от собственных слов. – Даже не стану спорить. ...всё-таки он невозможный. В остальном завтрак проходит мирно и спокойно. Немного смятения остаётся на душе после всего произошедшего, но это самое смятение у Иллуги плотно поселилось на душе ещё с последнего вечера на посту. Тревога от того, как они были неосторожны и могли раньше дать кому-то знать о своих отношениях, в сумме с тревогой из-за того, что ситуация может повториться – вот Иллуги, наверное, и стыдится теперь даже птиц с ежами. А помимо этого, терзает ещё и другая тревога, которая с ним уже очень давно. Мертвяки кругом, мир опасен, близкие гибнут. Казалось, что можно про это забыть хотя бы весной, а тут – вот вам, прямо посреди мая! Напрягает всё это. Мёртвый Йохан напрягает. Ощущение, что все эти нестыковки и странные явления могут быть предвестниками чего-то более глобального, и это немало напрягает. Как бы не случилось катастрофы. От этой слабой тревоги Иллуги старается отвлечься на другие мысли, и потому через несколько часов пути снова начинает бесконтрольно выдавать каждую мысль, приходящую на ум. Про то, что змеятина на вкус была действительно как курятина. Про то, что спать с Флинсом даже в лесу гораздо приятнее, чем в одиночестве у себя в комнате. Про то, что… – …хотелось бы так всегда, – бормочет Иллуги, сразу понимая, насколько его мечта несбыточна. Сколько продлится всё это счастье? Иллуги в какой-то момент уедет на север. Если выживет, конечно. Флинс с ним может и не поехать, а может что-нибудь иное их разлучит, и вообще… – Иллуги? – от тихого оклика Иллуги вырывается из тревожных мыслей, осознавая, что замер на месте. Флинс смотрит на него, и во взгляде этом чувствуется что-то успокаивающее. Тёплое. Обнадёживающее. – Всё будет хорошо. – Обещаешь? – Обещаю, – от его мягкой улыбки Иллуги пусть не успокаивается до конца, но новый шаг делает смело. Что бы там их не настигло через недели и месяцы, но завтра апокалипсиса не случится. Можно выдохнуть. Хотя бы отчасти. Флинс протягивает Иллуги руку, надёжно держит его ладонь в своей, ведёт лесными тропами и забирает роль рассказчика себе. С его уст стекают древние легенды: про лиюэйских адептов, про ёкаев Инадзумы, про Фонтейн, про Сумеру и Мондштадт. Необъятный мир, огромный, неизведанный. Пожалуй, Иллуги хотел бы когда-нибудь на него посмотреть. – Скелет дракона на горе?.. – переспрашивает он удивлённо, забывая возмутиться тому, что Флинс его подхватывает на руки, будто невесту, и ловко перескакивает широкий ручей. Вот настолько Иллуги увлекли все эти рассказы. – Такой огромный? Шаг за шагом, изгиб тропы за изгибом, минута за минутой и одна история за другой – второй день пути радует Иллуги куда больше. Время тянется незаметнее, нет беспокойства по поводу того, что он докучает Флинсу своей болтовнёй – нет никакого беспокойства в целом. Тишина не давит, разбавленная звуком мягкого бархатистого голоса. Собственные мысли не терзают сознание. Поэтому Иллуги даже не замечает, как вдали наконец виднеются мелкие домики с вьющимся от труб дымком. Та самая деревня, да? Интересно, а как она вообще называется? – Когда-то здесь был Анклав Морозной Луны, – рассказывает Флинс, пока они неспешным прогулочным шагом приближаются к деревушке. – Теперь называется просто Анклав. Остальные слова давно забылись. – Ты так много всего знаешь… – Иллуги не может сдержать досадного вздоха. – А я вчера такую бесполезную чушь нёс. Как ты вообще это стерпел? – Признаться честно, я думал, что тебе просто скучно. И в сотый раз повторю, Иллуги, мне очень приятно слушать твой голос, – Флинс делает изящный жест рукой, прикладывая ладонь к сердцу и мягко улыбаясь. – Честно. – А сегодня?.. – А сегодня я заметил, что в тишине тебя поглощают тревожные мысли и ты хочешь от них отвлечься. Решил, что если буду говорить я, то это будет эффективнее, – рука Флинса мягко треплет Иллуги по волосам, заставляя смущённо фыркнуть. – Предвосхищая твой вопрос, говорить мне тоже не в тягость. – Но вчера ты молчал. – Я тоже встревожен, маленький соловей, и потому много думал. Не нравится мне происходящее, – Флинс вдруг останавливается, стаскивает с плеч рюкзак, ставит его прямо на землю и усаживается сверху. – Подожди немного. Не хочу показываться на людях без иллюзии. Подождать Иллуги, конечно же, совсем не против. Внешне кажется, что Флинс просто медитирует или что-то вроде – сложно понять, как происходят изменения внешности, когда видишь сквозь них, – а потом его на мгновение охватывает слабое голубоватое свечение. Вспыхивает на секунду и тут же гаснет. От этого в душе взметается чистый детский восторг, и Иллуги чувствует себя так, будто ему впервые показали фокус. – Можем идти? Флинс в ответ молча кивает, вновь подхватывая рюкзак и вместе с Иллуги преодолевая оставшиеся до деревни метры. Анклав оказывается стандартной деревушкой с кучей домиков, скотом во дворах, маленькой площадью и суетливыми жителями. Первым делом Иллуги и Флинса встречает шумная собака в одном из крайних домов, а потом на её визгливый лай выходит хозяйка, с порога примечая гостей. Иллуги без лишних расшаркиваний переходит к сути, мол, ратники прибыли, на мертвяков были жалобы – стоит только начать говорить, как женщина сразу бежит к калитке, прикрикивая по пути на буйную собаку. – Заждались вас, ой как заждались, – начинает причитать она, взмахом руки предлагая следовать за собой. – Мужики с ума посходили от этих упырей проклятых – что только не пробовали, всё без толку. Старосту бедного замучили требованиями в Пирамиду ехать, а он у нас уже пожилой, путешествие бы не осилил. Вот и слали письма, а нам в ответ сплошные отказы. Ой, ребятки, что творится… Ну, вам расскажут ещё, я-то мало знаю, даже смотреть на тварей не захотела. Страшно же, мы тут живых мертвецов в глаза никогда не видели, жили себе спокойно, а тут – на те! Такая напасть… Иллуги в ответ на беспокойные причитания кивает, вставляя иногда утешающие «ничего-ничего, разберёмся». Флинс вежливо молчит, собаки тявкают, прибегают дети с выкриками «Светоносцы пришли!», народ провожает их взглядами. Суетливая деревушка становится ещё более взбудораженной, и чувствуется в этом какое-то напряжение. Поэтому Иллуги решает осторожно поинтересоваться: – Уважаемая, а у вас тут… жертв не было? – Нет-нет, живы все наши, слава богам! Только староста… ну, сами увидите. С загадочным старостой – мужчиной преклонных лет, судя по серебристой седине и изрезанному морщинами лицу – удаётся познакомиться довольно быстро. И Флинс с Иллуги действительно сразу видят, что с ним. Рука забинтована до самого плеча и висит в перекинутой через плечо повязке, а на правую ногу бедный старик наступает с заметным трудом. Видимо, успели напасть и погрызть. – Наконец-то прибыли, – голос у него скрипучий, тихий, но не неприятный. – Заждались вас, товарищи ратники. – Простите, что долго, – и снова Иллуги берёт разговор на себя. – Но как только приказ получили, так сразу двинулись в путь. – Да я понимаю, что это в Пирамиде медлили, вас не виню, – он машет рукой, тяжело ковыляя куда-то в сторону леса. – Отдохнёте с дороги или сразу к делу? Мы – народ гостеприимный, напоим и накормим, только слово скажите. Устали ведь наверняка столько идти. – Честно говоря, поесть и попить лишним не будет. Но вы лучше опишите проблему для начала, – Иллуги деловито подсобирается, готовясь показать себя исполнительным солдатом, который готов к бою даже на пустой желудок. А то не надо им очередных слухов про то, что ратники все до одного ленивые сволочи, просиживающие штаны на постах. – Мертвяки где-то в округе, да? Вы нам скажите, где искать, а дальше сами справимся. Не знаю, сколько времени займёт, но вряд ли их мно… – Погоди-погоди, – приходится прерваться на полуслове, потому что старик вдруг недоумённо хмурится. – Парень, искать не надо. Мы их поймали, в яме отходной сидят на краю деревни. Заперли и сторожа выставили, чтоб не сбежали. – В смысле? – теперь Иллуги тоже недоумённо хмурится. Переглядывается коротко с Флинсом, но тот мелким покачиванием головы показывает, что тоже ничего не понимает. – А чего ж вы их не сожгли? Облили бы чем-нибудь горючим, спичку кинули и всё – проблемы нет. – Так это, товарищ Светоносец… – староста вздыхает, почёсывая бородатый подбородок. Что-то Иллуги совсем не нравится догадка, пришедшая на ум. – Мы пытались. Несколько раз. – И что? – Не горят они. Вообще никак. …в повисшей тишине Иллуги слышит, как звенящая тревога в его душе достигает своего предела. Настолько плохую новость он не ожидал здесь услышать. Чувствуется, как с лица сходит краска, а земля уходит из-под ног, и Иллуги медленно поворачивается к Флинсу, читая на его лице тот же нехилый страх. Истину понимают они оба. Если мертвяки теперь не горят, то у ратников появились огромные проблемы.