Стеклянный змей и Тёмная лошадка

Пронзительный вой сирен воздушной тревоги эхом разносился по тёмным улицам города; небо за высокими зданиями окрашивалось красным от заката. Люди окружали его со всех сторон, бегали к нему и от него, толкая маленькое тело то влево, то вправо, словно им было всё равно. Резкое стаккато торопливых шагов сливалось в синкопированный ритм паники под ровным подъёмом и падением до боли знакомого звука. До боли узнаваемого предупреждения. Том слышал его много раз: громко на улицах, когда воспитанники приюта Вул спешили в укрытие, и глухо сквозь толстые бетонные стены подземного бункера, куда они набивались. Крик, несущий обещание надвигающейся смерти. Что-то, от чего не защитит даже самая сильная магия. Немецкие бомбы. Сердце колотилось, подскакивая к горлу, закупоривая дыхание галопирующим стуком и делая почти невозможным вдох. Страх обвивался вокруг тела, точно змея, глухая к командам, затягивая петлю дьявольских силков на шее. Вкус железа и приторно-сладкой гнили, как смерть. Как он здесь оказался? Разве он не был в Литтл-Хэнглтоне? В Риддл-Мэноре, в сельской местности, где отец уверял, что «Фокке-Вульфы 190» и «Мессершмитты 109» сюда не залетят. Так как он оказался обратно в Лондоне? И отец… разве он не должен быть здесь? Где он? Том чувствовал холод и крохотность, потерянный среди леса серых зданий, бегущих людей и красного неба. Его отец. Где его отец? Он не бросил бы его здесь, на улице, умирать, верно? — Отец? Том огляделся с отчаянием, надеясь увидеть мужчину или услышать его голос сквозь толпу. Нашёл лишь море тёмных волос, унылой одежды и незнакомых лиц. — Отец! Где он? Где? Разве он не обещал быть рядом? Так где он теперь? Когда он действительно нужен? Когда в опасности? Когда страшно? — От… Кто-то врезался в него сзади, сбив с ног. Том упал на мостовую. Жёстко. Перекатился на руки и лицо. Содрал кожу с ладоней. Почувствовал, как кровь выступает над виском, стекает в глаза и окрашивает зрение красным. Ноги обрушивались вокруг, точно смертоносный град; без иных вариантов Том свернулся в комок и сделал себя как можно меньше, пока сирены достигали оглушающего крещендо. Он умрёт. Это не преувеличение, как с Роганом, запрыгнувшим на кровать, — он действительно умрёт. Затоптанным. Или взорванным. Где его отец? Почему он не здесь? Почему не приходит спасти? Почему? Почему? Звуки топающих шагов угасли, сменившись рёвом моторов самолётов и визгом чего-то падающего с неба. Том дёрнулся ото сна с воплем, тело тряслось, покрытое холодным потом, кровь стучала в ушах. Сон. Кошмар. Глаза метнулись по тёмной комнате, горло сжалось, набухая и боля от упрямых испуганных слёз. Давно у него не было такого плохого сна. Сна, столь глубоко потрясшего, что он не мог справиться сам. Что приходилось искать утешения или отказываться от дальнейшего сна. И никогда прежде он не был в положении, чтобы действительно получить это утешение. Но он больше не в приюте. Он дома. В своём доме. У него есть семья. Кто-то, к кому можно прибежать и прижаться, пока слёзы не кончатся. Кто обнимет, успокоит и развеет остатки сна, как прошедшие тучи разрушительной бури. Ковёр был холодным под босыми ногами, когда он свесил ноги с кровати, впиваясь в своды ступней, точно летняя жёсткая трава. Прижимая ночную одежду плотнее, пальцы судорожно впиваясь в ткань, он выскользнул из комнаты и по коридору к отцовской. Вошёл без стука. — Отец? Это было первое использование слова напрямую по отношению к нему, и между этим и тем, что голос был таким хриплым, что звучал как у лягушки, он ожидал, что мужчина мгновенно вскочит и бросится к нему. Ничего не произошло. Слёзы затуманили зрение. Он прищурился сквозь тьму, ступая дальше в комнату. Всё ничего. Комната пуста. Верно. Его отец не дома и не вернётся ещё несколько часов минимум. Сейчас в Лондоне. И всё же… Том шмыгнул носом, потёр лицо рукавом, пытаясь прояснить зрение, и подошёл к кровати. Кинул краткий взгляд на часы на прикроватном столике: полночь. Взобрался на кровать и бросился поверх простыней, схватив подушку и уткнувшись в неё лицом. Сдавил её руками и ногами. Слабый запах отцовского крема после бритья и одеколона на ткани. Он шмыгнул и икнул, бешено колотящееся сердце наконец начало замедляться. Дверь открылась снова, свет из коридора залил комнату. Тонкая женская рука нежно легла на плечо; он поднял голову и увидел бабушку. Её пальцы были холодными, но мягкими, стирая слёзы со щёк. — Ох, Томми, — тихо произнесла она; должно быть, он разбудил её воплем сразу после пробуждения. Он ненавидел её уменьшительное имя для него, но был слишком измотан и выжат, чтобы спорить. — Тебе приснился кошмар, милый? Он кивнул и сел; какой смысл отрицать? Никакого, по крайней мере, сейчас. Он устал постоянно притворяться сильнее, чем есть. Устал сопротивляться тому единственному, чего действительно хотел; своей самой вопиющей слабости. Он устал. Просто хотел, чтобы отец вернулся домой. — Б-был ещё один налёт? В Лондоне? — Налёт? Не думаю. В гостиной есть радио; можем проверить, если хочешь? Чувствуя себя ребёнком больше, чем когда-либо, Том кивнул и спрыгнул с кровати, прежде чем взять предложенную руку. Сердце снова забилось чаще, трепеща у рёбер, точно крылья испуганной птицы. Это правда был просто кошмар, или он значил что-то? Был ещё один налёт? Отец в опасности? Он потеряет его так скоро после обретения? Том практически гипервентилировал, свернувшись на одном из диванов, пока бабушка крутила ручки деревянного радио. Прошли двадцать станций. Мягкая музыка. Обсуждения множества неожиданных применений какого-то странного, малоизвестного продукта. Никаких новостей о дальнейших бомбардировках в Лондоне или даже о войне с немцами вообще. — Слышишь, милый? Нет бомбардировок в Лондоне или где-либо ещё. — Хочешь горячего шоколада? Может помочь успокоиться. Он молча кивнул, пальцы всё ещё скручены в ночной одежде. Бабушка позвонила в маленький ручной колокольчик, и когда слуга ответил, заказала напитки и чтобы принесли «книгу». Том не знал, что такое «книга», но не стал спрашивать. Когда слуга вернулся, с ним был поднос, поставленный на стол, прежде чем он вышел. Две кружки горячего шоколада стояли на нём рядом с большой викторианской книгой в кожаном переплёте. Бабушка пересела ближе и вручила ему одну кружку, прежде чем открыть книгу и положить между ними. Фотоальбом, заполненный чёрно-белыми фотографиями. Бабушка перевернула на одну из страниц и указала на конкретную: маленький мальчик верхом на лошади почти втрое его размера. — Это Том в твоём возрасте; всегда имел склонность к лошадям. Иногда ладил с ними лучше, чем с людьми, хотя это не значит, что он не был общительным. Чередовал желание стать наездником и политиком в зависимости от дня недели. Она слегка наклонила голову влево, нежно проводя пальцами по снимку. — Он действительно выглядел почти идентично тебе в том возрасте. Чуть выше. Немного менее худой, но в остальном — один в один. Бабушка продолжала медленно перелистывать страницы. Фото за фото. Том смотрел на них, не отрываясь, с полным вниманием. — Он мог бы сделать то или иное, если бы жизнь пошла как ожидалось, но потом, ниоткуда, он исчез. И вернулся не тем же. Замкнулся и заперся. Два года отказывался выходить из комнаты. Ещё четыре после — из дома. Все, с кем мы говорили, сказали, он никогда не поправится. Затем вдруг рванул вперёд семимильными шагами, так что врачи встревожились. — Он начал говорить о тебе. О поиске тебя. Три года спустя набрался уверенности выйти и сразу перешёл к действиям. Перерыл библиотеки записей. Нанял каждого частного детектива, кого смог убедить прислушаться. Сам проверял каждую зацепку. Возвращался с пустыми руками и в ужасном расстройстве каждый раз. Мы боялись за него, но не хотели вмешиваться сразу. Вероятно, он отказался бы слушать, даже если бы мы попытались; загнал бы себя до смерти без заботы. А теперь, когда ты здесь… — лицо расплылось в слезливой улыбке, — давно я не видела сына таким оживлённым. Он правда любит тебя. Ты знаешь это, верно, Томми? Он кивнул и уткнулся в кружку. Продолжая молча смотреть и слушать, пока она показывала фото и рассказывала об отце. Когда кружки опустели и альбом закончился, бабушка пригладила его волосы и отпустила обратно в постель. Она не пошла за ним, и вместо своей комнаты он проскользнул обратно в отцовскую, чтобы ждать возвращения.