Стеклянный змей и Тёмная лошадка

Том не совсем понял, почему отец на миг бросил сердитый взгляд на свечу, но решил, что лучше не спрашивать. Какова бы ни была причина, раздражение быстро прошло, и черты лица снова стали спокойными и нейтральными, когда он потянулся к свече и взял её в руки. — Ты читал в школе про ритуал Уррам, малыш? Ты говорил, что слышал о нём немного. — Книги о Самхайне и других праздниках, которые есть в библиотеке Хогвартса, очень скудны на детали — всё-таки отмечать их технически запрещено. Там объясняется только основное назначение и история праздника, а любые книги с описанием самих ритуалов лежат в Запретной секции. Мне бы понадобилось разрешение профессора, чтобы их взять, — ответил он. — Мой сосед по комнате слышал о нём и немного рассказал. Он был в шоке — слишком уж «тёмный», по его мнению. — По-моему, Уррам зря относят к таким вещам. Я понимаю, почему некромантию считают «тёмной», а порой и «чёрной» магией, но мы же не собираемся идти на кладбище и поднимать армию нежити, чтобы захватить мир. Просто, цитирую текст дословно, «приглашаем предков домой для общения». Убедившись, что отец не смотрит на него искоса, Том приподнял бровь. — Что? — Просто проверяю, не загорелись ли у тебя глаза от идеи с армией нежити, — отец усмехнулся. — Ты в последнее время слишком часто упоминаешь своего соседа, особенно для человека, который якобы его терпеть не может и вообще не хочет никаких «друзей», малыш. — Я не хочу друзей! И мы не друзья! — возмутился Том. — Мы просто знакомые. Отец тихо рассмеялся, шагая за ним по коридору к лестнице. — Не знаю, малыш, по-моему, ты цепляешься за слова. — Он кивнул в сторону окна. — Поставим свечу в окно на запад, а потом заберём из кухни несколько вещей, прежде чем выйти. Окно уже было открыто. Отец поставил серебряную свечу в латунном подсвечнике на подоконник и зажёг её. Пламя дрогнуло на прохладном ветру. Том смотрел, как оно пляшет, пока отец ходил на кухню. Тот вернулся с двумя коробками и оловянным кувшином. — Пойдём? — Отец улыбнулся, и Том, несмотря на спешку, успел это заметить. Солнце почти коснулось горизонта, размазывая по небу охристое пятно и опаляя землю чёрным. Том опёрся о перила заднего крыльца; в саду высокие ветви тиса были связаны вокруг небольшой горы душистой травы и растопки. На траве кругом были нарисованы руны, а чуть поодаль стояли два жестяных ведра с водой. — Чтобы потушить огонь, когда закончим, — пояснил отец, заметив недоумение Тома. — Они не часть ритуала, но Фрэнк будет не в восторге, если сад подгорит, а дом поджигать никому не хочется. Смесь молока и мёда звякнула металлически, когда её вылили в чашу. — Подойди, малыш. Осталось одно дело перед тем, как зажечь костёр. Том взглянул на деревянный каркас, потом подошёл. Отец открыл вторую коробку — длинную и плоскую — и вытащил то, что лежало внутри. Грациозное лезвие с узким концом поймало угасающий свет и вспыхнуло красным, когда прошло по ладони отца; за ним потянулась алая дорожка. К чести мужчины, он не издал ни звука, хотя боль наверняка была острой. — Должен сказать, это худшая часть, — выдавил отец сквозь стиснутые зубы, сжал раненую руку в кулак, дал крови капнуть в чашу и протянул нож Тому. Том инстинктивно отступил на шаг, хотя прекрасно знал, что отец никогда не причинит ему вреда. Просто не смог удержаться. — Испугался? — Отец улыбнулся — мягко, тепло, без тени насмешки. Кровь продолжала капать из неглубокого пореза, мерно стуча по дереву: ток! ток! ток! — но он, казалось, этого не замечал. — Нет! — огрызнулся Том, оскалившись и раздуваясь, точно садовая змея, на которую наступили. — Я не боюсь! Он боялся смерти, но не отца с окровавленным ножом и не лёгкой боли. Хотя это не делало боль приятнее. Долгое молчание повисло между ними; оба Тома смотрели на нож, не двигаясь. Том понимал: чтобы доказать, что не боится, нужно взять нож и порезать ладонь самому, как сделал отец, — но рука почему-то не слушалась. Тёмно-синие глаза встретились с серыми — в них читалась просьба, слишком стыдная, чтобы произнести вслух. Отец опустился на колено. — Дай руку. Рука вдруг снова стала послушной; Том протянул её. Отец переложил атам в раненую руку, чтобы не испачкать сына кровью, и приставил лезвие к ладони. — На три? Том кивнул, уставившись в отцовскую бровь, а не на нож. — Раз. Два. — Он зажмурился. — Три. Он вздрогнул, когда лезвие вонзилось в кожу; горячая кровь выступила и потекла между пальцами. Подражая отцу, он вытянул руку над чашей и дал крови упасть внутрь. — Держи. — Отец достал рулон бинтов, туго перетянул руку Тома, потом свою. — Спасибо. — Том потрогал повязку и поморщился. — Теперь зажигаем костёр? — Ещё не совсем. — Отец взял чашу с вырезанными рунами, помедлил — интересно, такого колебания не было, когда он резал себе руку, — и отпил. — За здоровье. — Голос его охрип от усилий проглотить мерзкую смесь; лицо исказилось гримасой отвращения, когда он передал чашу сыну. — Ты сказал, что порез рук атамом — худшая часть ритуала, — заметил Том. — По-моему, ты ошибся. Вкус — молоко, мёд и металлический привкус железа — был приторно-сладким и отвратительным. Не так плохо, как некоторые зелья, о которых он читал, но всё равно достаточно мерзко; Том был бесконечно благодарен, что нужно проглотить всего глоток. Аккуратно поставив чашу на верхнюю ступеньку крыльца, он пошёл за отцом к ещё не зажжённому каркасу ритуального костра. Отец чиркнул маггловской спичкой и поджёг душистую траву под тисовыми поленьями. Вскоре к всё более тёмному небу поднялся сладко пахнущий дым. Не переступая круг рун, Том наблюдал, как отец начинает обходить пылающий костёр против часовой стрелки. Он называл руны на траве и произносил фразы на языке, которого Том не знал, но понимал, что это не латынь. Похоже на гэльский или валлийский, которые он иногда слышал в коридорах Хогвартса, но не совсем — древнее. После семи кругов отец вернулся к нему и протянул одно из яблок, которые держал в руках. Руны слабо светились на траве. — Бросим их в огонь, когда я скажу, хорошо, малыш? Том кивнул, сжимая яблоко так сильно, что оно скрипнуло под пальцами. Он переступил через светящийся круг рун и пошёл за отцом к огромному пламени. Жар обжигал, несмотря на октябрьский холод английской ночи. Душистая растопка и ядовитое дерево давали тяжёлый, почти вызывающий головную боль дым, от которого кружилась голова. Слушая новые строки на том же языке, Том невольно восхитился: сколько же усилий потребовалось отцу — выучить ритуал наизусть, чтобы произносить стихи плавно, без записей, за короткое время знакомства с магией, при всём, что у него было на плече: привыкание к правде о своём происхождении, поиски подходящего целителя разума для своего состояния... Том снова, и сильнее, чем раньше, ощутил, как они похожи. Длинные пальцы, пробежавшие по его волосам, вернули его к реальности. Губы отца дрогнули в лёгкой усмешке — он явно понял, что сын ушёл в свои мысли. — Готов? — Он чуть приподнял яблоко; глянцевая кожица отражала танцующий свет. — Да. — Том поднял своё и бросил в пламя одновременно с отцом. Огонь вспыхнул ярче; оранжевые языки на миг стали серебряными, потом повалил густой дым, закрывая всё вокруг. Сад. Особняк. Усадьбу. Он обвился вокруг Тома, точно назойливый кот, ослепляя и оглушая. Тёплый, с частицами сажи и пепла, дым почти мгновенно превратился в ледяной туман. Холодные, влажные пальцы пробежали по шее. Паника, какой Том никогда не знал, взметнулась в груди, точно вылупляющаяся змея; лишь однажды он испытывал что-то похожее — в кошмаре той ночью, когда отец уехал в Лондон с дедом по делам. Он поворачивался то влево, то вправо, то кругами, но видел только белизну, надвигающуюся со всех сторон. Крикнул — ответа не было. Голос, заглушённый тяжёлым ледяным маревом, растворился вблизи. А потом он их почувствовал. Присутствия. Много присутствий в бесконечной белизне. Скрытые от глаз. Приближающиеся. Всё ближе. Тянущиеся к нему и хватающие, несмотря на все попытки вырваться. В момент прикосновения страх исчез, унося с собой холод. Его сменило чувство, которое трудно описать. Лёгкое, тёплое. Безопасное, пожалуй. В тумане проступали смутные фигуры — вечно меняющиеся очертания, которые Том успевал разглядеть ровно настолько, чтобы потом сомневаться, что именно видел. Величественная, но красивая женщина с орлиными глазами и тёмными волосами. Древний, похожий на обезьяну старик с длинной тонкой бородой. Женщина с тусклыми, свисающими прядями и глазами, смотрящими в разные стороны. Другие, которых он не смог разглядеть. Все говорили одновременно, голоса сливались в гудение чуть ниже порога слышимости. И вдруг всё прекратилось. Фигуры исчезли, растворяясь в тумане, точно испуганные призраки. Холод вернулся мощным порывом зимнего ветра, а с ним и страх. Теперь не перед неизвестным, а инстинктивное понимание: там, снаружи, что-то есть. Кружит вокруг, как хищник. И выслеживает его. Низкий рык раздался сзади; Том резко обернулся, сердце подкатило к горлу, когда он увидел это. Тень. Огромная, тёмная, крылатая, с тлеющими углями глаз. Искривлённая, совершенно нечеловеческая. Двигалась она рваными, неестественными скачками — с ужасающей скоростью. Он не отошёл от костра так далеко, как думал: Том понял это, когда половина ведра воды, которым отец торопливо заливал огонь, обрушилась на него. Одежда и волосы промокли насквозь. Он вздрогнул, когда его прижали к себе, широко раскрытыми глазами оглядывая совершенно обычный сад и тлеющий костёр, и понял, что круг ритуала разорван. — Он ушёл, — этих слов хватило, чтобы понять: отец тоже видел чудовище. — Ты в порядке? Том был слишком потрясён, чтобы говорить, и лишь кивнул. — Прости. — Отец выглядел бледнее обычного, хотя в темноте без огня трудно было разобрать. — Я не думал, что он вызовет и Кирана тоже. — А за то, что облил меня водой? — Том ненавидел, как слабо это прозвучало. Отец улыбнулся, потрепал его по волосам, окончательно их растрепав. — И за то, что облил тебя водой, малыш. — Он выпрямился и протянул руку; Том предпочёл думать, что в обычных обстоятельствах отказался бы, но сейчас позволил себе слабость. Он отпустил отцовскую руку, едва они оказались в доме — не хотел, чтобы кто-то увидел его слабость. Отец закатил глаза, фыркнул и снова взъерошил ему волосы, следуя вверх по лестнице. — Сейчас будем разбирать конфеты? — спросил Том, капая водой на ковёр в дверях своей комнаты. — Сначала переоденься, — сказал отец. — Не хочу, чтобы ты простудился, милый. — Да, отец. — Том взял из шкафа пижаму, пошёл в ванную сушиться, переодеваться и приводить волосы в порядок. Когда он решил, что выглядит прилично, вернулся в комнату и увидел отца, сидящего на краю кровати. Брюнет с разбегу прыгнул на постель, чуть не опрокинув корзину с конфетами. — Как мы это делаем? Выражение отца на миг стало грустным. — Проще всего вытряхнуть всё из корзины. Это было неупорядоченно, и Тому это не совсем нравилось, но он послушался и перевернул корзину. Конфеты высыпались на простыню ярким беспорядочным водопадом форм и цветов. Bit-O-Honey. Broadway Licorice Wheels. Teaberry Gum. Bun Bars. Он не узнавал ни одной. Заметив растерянность сына, отец порылся в куче, нашёл нужное и поднял. — Long Boys были моими любимыми в твоём возрасте, хотя я больше любил шоколадные, а не кокосовые. — Он развернул обёртку и откусил. Это, похоже, было правильным сигналом: Том схватил что-то наугад и развернул. Он не читал жёлтую обёртку, но конфета внутри подозрительно напоминала Кластер из тараканьих лапок. К счастью, внутри оказался зефир, а не насекомые. Не так вкусно, как в «Ханидьюкс», где он был всего раз и съел крошечный кусочек, но всё равно хорошо. Дожевав, он взял следующую. — Ты хоть раз в день ел нормально? Разноцветные вафли отдавали фруктами, если бы фрукты имели консистенцию мела. Том поднял взгляд. Отец откинулся на подушки и смотрел на него с усталой тревогой. — Да. — Он осторожно пробрался через россыпь сладостей, стараясь ничего не раздавить и не сбросить на пол, и прижался к отцу боком, положив голову ему на грудь. Рука отца легла ему на плечи. — Мама моего соседа каждую неделю присылает еду; это он её уговорил. — Том говорил в отцовскую рубашку. Лёгкий смех, отдавшийся вибрацией в груди, подсказал, что тот всё прекрасно расслышал, и Том покраснел до ушей. — Она очень вкусно готовит. — Надо будет написать ей спасибо. — Потому что Мерлин знает, сам он вживую не сможет — только через пару пуленепробиваемых стёкол. — Уже поздно, малыш. Убери свои сокровища, пора спать. — Да, отец. — Он сел. — Ты останешься? Отец вздохнул, но по глазам и по всему, что было сегодня, Том понял: он выиграл. Хотя бы отчасти. — Немного. Улыбнувшись, Том поднял с пола корзину, куда её уронил.