Стеклянный змей и Тёмная лошадка

Хотя Гарри отлично понимал, что полностью невидим, он всё равно настороженно высматривал старост и профессоров, которые могли выйти на ночное патрулирование. Могли ли его увидеть, если он на кого-нибудь наткнётся? Нет. Значит ли плащ-невидимка, что человек пройдёт сквозь него, как сквозь привидение? Тоже нет — по крайней мере, так говорил папа. Так что лучше не попадаться самым глупым образом: топая у кого-то под носом. Замок Гарри ещё знал недостаточно хорошо, чтобы уверенно ходить в темноте, не глядя. Поэтому большую часть пути он то щурился, пытаясь разглядеть хоть что-то сквозь густую, тяжёлую черноту вокруг, то снова наклонялся к Карте Мародёров, проверяя, не маячит ли кто-то впереди. Темнота была… безумная. И тишина — такая, что она давила. Гарри старался ступать как можно тише, крадучись по подземельным коридорам к лестнице на первый этаж. Он слышал собственное дыхание и грохот сердца — будто оно било прямо в уши. Добравшись до верхней ступени, он остановился, наклонился вперёд и заглянул в открывшийся коридор. Налево — пусто. Направо — пусто. Он снова сверился с картой, убеждаясь, что действительно один, и быстрым, сдержанным шагом двинулся к библиотеке. Когда он дошёл, двери библиотеки уже были закрыты и заперты. Но Гарри успел достаточно времени провести рядом с Гермионой, чтобы кое-что подхватить. Вспомнив заклинание, которым она тогда вскрыла дверь в купе Тома в Хогвартс-экспрессе, он коснулся замка палочкой: — Алохомора. Тихий щелчок металла был единственным подтверждением — но этого хватило, чтобы понять: получилось. Гарри приоткрыл двери настолько, чтобы протиснуться внутрь, и аккуратно, с той самой осторожностью, которая приходит от страха перед скрипучими петлями, вошёл. Двери мягко качнулись и закрылись за ним. Убедившись, что среди стеллажей не притаился никто из тех, кто может назначить ему отработку, Гарри снял плащ и перекинул его через руку. В нескольких шагах на столе стоял старый фонарь: бронза местами стёртая, местами потемневшая, словно её годами трогали чьи-то пальцы. Гарри взял фонарь, повернул ручку — и маленькое пламя вспыхнуло, расплескав вокруг мягкий круг света. Теперь надо было найти соседа по комнате и понять, как, во имя всего святого, его оттуда вытаскивать. Если повезёт, Том сможет услышать его сквозь камень и хотя бы подскажет, что делать. Он ведь умный — даже умнее Гермионы — значит, что-то полезное должен знать. Хотя… если бы он знал, разве не выбрался бы сам? У него отняли палочку? Он ранен? Без сознания? Как бы там ни было, Гарри нужно было его вытащить. И если ради этого придётся идти к профессору и признаться в собственном нарушении правил — он пойдёт. Что такое отработка по сравнению с тем, чтобы не дать другому человеку страдать? Родители поймут. Фонарь в руке мерцал, отбрасывая странные, перекошенные тени на полки; в промежутках между стеллажами темнота дёргалась, словно там извивались живые змеи. Решётчатая перегородка Запретной секции была приоткрыта — её, видимо, оставил так последний, кто туда заходил. Любопытство кольнуло — захотелось заглянуть — но Гарри оттолкнул это желание и пошёл дальше, к стене, где на карте было видно имя Тома. У него ещё будет время покопаться в другой раз, не сегодня, когда в голове горит одна-единственная мысль. Стена должна быть уже совсем близко. Через минуту он действительно увидел её: там, где днём, наверное, всё равно оставался бы самый тёмный угол библиотеки — прямо за Запретной секцией — тянулась голая каменная кладка. Гарри ускорился почти до бега, поднял фонарь повыше и уже приготовился окликнуть запертого в стене соседа… И вдруг заметил на камне что-то странное — и остановился. Замедлился. Наклонил голову, прищурился, приблизился. Неровная трещина… слишком плавная, слишком округлая, будто нарочно выведенная. Он поднёс фонарь ближе, разогнал тени — и понял, что это вовсе не трещина. Это была змея. Змей, вырезанный в камне с тщательной, почти болезненной подробностью, и выгнутый в ту же стилизованную «S», что серебрилась на изумрудных знамёнах над их столом в Большом зале. Змея Слизерина — и Гарри был почти уверен: Том, скорее всего, его дальний потомок. Может быть, Том вовсе и не был замурован против воли Абраксасом и его маленькой армией громил. Может, он сам приказал стене открыться — и ушёл смотреть, что по ту сторону: тайную комнату или проход, о котором даже Мародёры не знали, не имели шанса наткнуться и уж точно не могли нанести на карту. Сколько таких проходов здесь вообще? Куда они ведут? Зачем древний волшебник, один из основателей школы, создавал их? Что делает Том? Чтобы получить ответы хотя бы на часть вопросов, Гарри нужно было произнести одно слово. «Абна» — «открой» на змеином языке. Оно уже висело у него на губах — острое, тяжёлое, как капля яда, готовая сорваться. Горькое на языке. Опасно балансировало на краю — ещё чуть-чуть, и он бы позволил себе шепнуть команду. Но из горла вырвалось не слово, а только короткое, раздражённо-смирившееся шипение. Любопытство бушевало в груди, грызло края сознания кислотными клыками, но маленький ворон знал: поддаться этому эгоистичному порыву нельзя. Том не в опасности. Ему не нужен спаситель. И он точно не обрадуется, если Гарри вломится и навяжет своё присутствие туда, что — насколько Том знает — принадлежит ему одному. Не если Гарри и правда хочет узнать его ближе. Убедить Тома принять его как друга. Впустить. Гарри издал в горле звук, удивительно похожий на раздражённое кошачье урчание, и поставил фонарь на полку рядом. Металл звякнул, и этот звук прокатился по пустой библиотеке, а потом утонул в пыли и темноте. Свет дрогнул, жалкий и странно оранжевый, как вспугнутое насекомое — и снова ровно разлился кругом, точно большая медная монета. Ему срочно нужно было занять голову чем-то другим, пока искушение этой стены не стало слишком сильным и он не сдался, даже понимая, что этим похоронит любой шанс с Томом. Гарри разложил Карту Мародёров на коленях и пробежал по ней зелёными глазами, выискивая хоть что-нибудь… развлечение. Вот на четвёртом этаже болтается староста — скучно. Пивз притаился на вершине Астрономической башни — плохая идея. А вот метка Дамблдора ходит взад-вперёд по кабинету. Глава Гриффиндора, по мнению Гарри, уже несколько месяцев вёл себя… неправильно. Слишком странно. С какой-то болезненной настойчивостью пытался заставить мальчика, который и так уже пережил слишком многое, вынести ещё больше. И почему-то вид этих крошечных чёрнильных следов, мечущихся из стороны в сторону, заставил у Гарри встать дыбом почти невидимые волоски на руках и на затылке. Вот оно. Вот что отвлечёт. Защищать — отчаянно, упрямо — своего будущего друга. Да, будущего: они обязательно станут друзьями. Рано или поздно. Помоги ему Геката, если для этого придётся биться до последнего. Гарри задул фонарь, снова натянул плащ-невидимку на голову и плечи — и взял курс на кабинет профессора трансфигурации. Он был котом. Нет, он был змеёй. Чёрной змеёй с зелёными глазами и целью — бесшумной и смертельно решительной, когда он скользил по тёмным коридорам замка. Просто ещё одна тень среди теней. Никто его не увидит. Никто не услышит. И что бы там ни задумал этот старый волшебник — Гарри почему-то уже чувствовал, что задумал — он ему этого не спустит. Дверь кабинета была плотно закрыта, но из-под неё струился тусклый свет камина. Он то мерцал, то ослабевал, когда Гарри проходил между дверью и источником света — как луна во время затмения. Он говорит, понял Гарри. Только вот с кем — с собой или с Фоуксом — Гарри не мог разобрать. Не открывая дверь. Не выдавая себя. — Реддл! — зарычал Дамблдор, выплёвывая имя, как проклятие. — Том Эдвард Реддл! Но как? То, что Меропа сделала с этим человеком, должно было его сломать! Его разум должен быть разбит! Он должен ненавидеть плод своего изнасилования, а не хотеть растить мальчика! И он не должен быть… таким! Изнасилование? «Таким»? Что именно Дамблдор имеет в виду под «таким»? И Том Эдвард Реддл… Гарри был уверен, что второе имя Тома — Марволо. Он говорит про отца? Про того человека, которого Гарри видел на Чэринг-Кросс-роуд: как тот кубарем слетел со ступенек Ночного рыцаря и тут же закрыл собой сына — клеткой из мышц и костей, предназначенной принять удар на себя. — Я не позволю сорвать мои планы! — голос Дамблдора стал резче. — Не позволю какому-то магглу одержать верх! Мальчик должен уйти во Тьму, иначе ничего никогда не изменится к лучшему, и если ради этого мне придётся пожертвовать всей семьёй Реддлов — пожертвую! Три маггловских аристократа и полукровный щенок, разбитые ради Высшего Блага, — цена невелика. Феникс на насесте издал раздражённый свист. — Мальчик должен вернуться в приют, иначе всё рушится. Он не должен знать любви — иначе не сработает. — Дамблдор говорил быстро, словно сам себя подгонял. — Возможно, стоит сделать ту матрону с ним строже… для верности. И, пожалуй, не помешает чары, чтобы напомнить Реддлу, как именно появился его сын… чтобы отговорить его от сопротивления, когда я представлю Министерству тревожный прецедент: маггл, который ничего не знает о нашем мире и наших порядках, назначен Магическим Опекуном волшебного ребёнка. — Фоукс взъерошил перья и щёлкнул клювом. — Не сразу. Но скоро. Одно дело — когда Дамблдор закрывает глаза на то, как над Томом издеваются сверстники, и ещё вдобавок пытается отвадить от него любого, кто хотя бы пробует подойти с дружбой. Но планировать разлучить сына с отцом, который явно его любит; разрушить обоих — заставить Реддла-старшего возненавидеть Тома при помощи магии; вернуть мальчика в приют, где, судя по словам Дамблдора, его мучили… ради чего? И что значит «мальчик должен уйти во Тьму»? Он что, хочет вырастить нового Гриндевальда? Начать ещё одну войну — с ещё одним Тёмным лордом? Зачем? Впрочем, Гарри понял: этот вопрос даже не нуждается в ответе. Каким бы оправданием ни прикрывался Дамблдор, оно не имеет значения. Любое «Высшее Благо», ради которого делаются такие вещи, — отвратительно. И Гарри не позволит этому случиться без сопротивления. Он был всего лишь первокурсником. Том — всего лишь второкурсником. Родителям, даже если они захотят ему поверить, понадобятся доказательства, прежде чем они начнут действовать — а на это уйдёт слишком много времени. У него почти ничего нет. Но, может быть… если успеть предупредить отца Тома, этого будет достаточно. Почти забыв о необходимости тишины, Гарри сорвался с места и помчался по коридорам назад. К библиотеке. Теперь он был не змеёй. Теперь он был оленем. Пронгслетом. Ему нужны были быстрые копыта, чтобы успеть вовремя. Но ещё нужнее был язык гадюки. Он прошипел стене, чтобы она открылась. Кирпичи и не думали раздвигаться, но Гарри всё равно проскочил сквозь камень — и тут же влетел в стол, так что дерево скрежетнуло по камню. Он свалился, и на него обрушилась лавина затхлых книг. Том, разбуженный грохотом, подскочил, шипя от испуга. Его голубые глаза, суженные до чёрных точек, впились в Гарри. — Ты! — от злости голос Тома заскрипел, как старый пергамент. — Ты парселтанг? Как? Почему ты не… что ты… что ты натворил?! — Это не важно! — Гарри вскочил и чуть не поскользнулся на одной из упавших книг. — Я думаю, Поттер, что я должен—! — Заткнись и слушай меня, Реддл! — Гарри сам чувствовал, что пожалеет о таком тоне, и очень скоро, но сейчас это было неважно. — Я подслушал Дамблдора в его кабинете! Он собирается что-то сделать с твоим отцом и отправить тебя обратно в приют! Нам нужно предупредить его! Мгновение стояла тишина — плотная, как удар по уху. Потом Том метнулся к столу, выхватил пергамент, едва не опрокинув чернильницу. Его кобальтовые глаза снова встретились с глазами Гарри — острые, холодные, но в самой глубине там сидел занозой страх. — Говори! Уговаривать Гарри не пришлось. Слова хлынули из него потоком, сбивчиво, торопливо, как вода, прорвавшая плотину. Он даже удивился, что Том вообще способен в этом разобраться — а Том, между тем, успевал записывать: перо летело по странице, складывая строчки в аккуратный, но спешный почерк. Когда Гарри выложил всё, Том рванул обратно к стене, но Гарри схватил его за запястье. Быстро накинул плащ на них обоих — и потащил Тома по коридору, в тайный ход, который выводил наверх, к совятне. — Где твоя сова? — потребовал Том, стараясь не показать, что у него дрожат руки. — Я отправил свою раньше, письмом — чтобы он знал, что я добрался. — Хедвиг! — Гарри отчаянно шарил взглядом по балкам под крышей, где густо сидели совы, но, как оказалось, искать не пришлось. Прекрасная белая сова слетела вниз, приземлилась ему на плечо и тут же щипнула за ухо. — Прости, что прошу так поздно, но Тому нужно отправить письмо отцу. Это срочно. Хедвиг распушила перья и сердито ухнула, уставившись на старшего мальчика, но позволила ему привязать письмо к лапе. Гарри подбежал к окну, высунул руку — почувствовал, как вес совы исчезает, как она отталкивается и уходит в воздух. Он даже не успел посмотреть, как она улетает в ночь. Рука Тома легла ему на затылок и резко развернула. Гарри вдавило в холодный камень стены совятни. Кончик костяно-белой палочки упёрся под подбородок, болезненно вдавливаясь в кожу. — Говори, или заставлю тебя запеть, Поттер! — прорычал Том. — Как ты говоришь на парселтанге? Почему у тебя не хватило порядочности сказать раньше? И что ты подслушал? — Я с этим родился, я не знаю как. Насколько мы знаем, в нашей семье никто никогда так не умел… но у Поттеров есть родство с Блэками и Певереллами, может, оттуда? — давление палочки было почти нестерпимым, кончик опасно близко к тому, чтобы проткнуть кожу. Гарри не хотелось, чтобы Том наложил на него заклятие, и он затараторил, спотыкаясь о слова. — Люди боятся парселтанга. Думают, это признак Тёмной магии. Родители не хотели, чтобы на меня навесили этот ярлык, поэтому… велели никому не говорить. — Другой парселтанг не стал бы тебя за это травить, — хрипло сказал Том. — Так почему ты не сказал мне? У Гарри вспыхнуло лицо. Он уставился на Тома большими изумрудными глазами. — Поттер… почему ты красный, как чёртов гриффиндорский флаг? — Я… я… я… — на его лице можно было жарить яйца. — Я не хотел говорить, потому что ты почти всегда разговариваешь только со своими змеями, а не со мной. И я боялся, что если ты узнаешь, что я понимаю, ты перестанешь. Я не подслушивал! Я правда не слушал, что ты говоришь. Я просто… — Ты просто? — …мне нравится твой голос, — выдохнул Гарри и стал алым до самых ушей. Том моргнул. Потом опустил палочку и отступил на шаг. — А это что? — он кивнул на карту и плащ, убирая палочку. — И откуда у тебя? — Папа дал. Он сделал Карту Мародёров вместе с моим крёстным и ещё парой друзей, когда учился. А плащ-невидимка — семейная реликвия. Они с этим всем успели натворить кучу бед в школьные годы. — Гарри сглотнул, но голос удержал ровным. — Они называли себя Мародёрами: Муни, Вормтейл, Пэдфут и Пронгс. Я — Пронгслет, и… ну, от меня ждут, что я начну новое поколение Мародёров, так что, может… если ты захочешь… присоединишься? — У меня есть занятия поважнее, чем бегать с тобой по ночам по замку, — фыркнул Том и отвернулся, направляясь к выходу из совятни. На краю первой ступени он остановился. Гарри смотрел, как Том стоит неподвижно долгую секунду — лунный свет сверху заливал его волосы серебром. И потом Том сказал: — Харрисон… — в голосе почти капало нежелание. — Спасибо. И исчез вниз по лестнице. Оставшись один в совятне, Гарри улыбнулся.