Глава 10. «Мелочи»
20 апреля 2026 г., 21:44
После операции по пересадке органов я направился в ординаторскую. По пути мне встретилась Персик. Я помахал ей крылом, но она отреагировала неестественно: странно улыбнулась и отвела взгляд. Присмотревшись, я заметил под её правым крылом маленького жеребёнка-единорога лет четырёх. Это меня насторожило. Я подошёл ближе и спросил:
— Персик, тебе не кажется, что ты ошиблась отделением? Здесь не занимаются исследованиями с «молодым биоматериалом».
— Да, я знаю. Вайт, я… просто хотела его… спасти, — её голос был опечаленным и медленным, каждое слово давалось ей с огромным трудом.
Я обомлел. Простояв с широко открытыми глазами целую минуту, я всё же взял себя в копыта:
— Я не ослышался? Ты сказала «спасти»? Нет. Всё же я ослышался.
— Вайт. Мне нужна твоя помощь. Без неё этот малыш погибнет, — на мордочке пегаски показались слёзы.
— Персик, ты совершила преступление! Тебя же казнят за государственную измену! — у меня защипало в глазах. — Тебя кто-то видел? Верни... Ах... Какой смысл все всё и так теперь узнают. Дискорд, что же мне делать? Придётся... Нет. У меня нет выбора. Персик, я... Прости меня, подруга.
Я не успел обдумать свои дальнейшие действия, как сзади раздался знакомый голос:
— Друзья, что здесь происходит? И что тут делает это отродье? — спросила потрясённая Шугар.
— Не-ет, Ва-айт, по-ожалуйста-а… — сквозь рыдания выдавила Персик, прижимая к себе напуганного жеребёнка.
Я готов был расплакаться вместе с ней, но, сдержавшись, взял её за копыто и произнёс, обращаясь к Шугар:
— Шугар, отведи «молодой биоматериал» обратно в шестое отделение. Мы подождём тебя у кабинета Эклипса.
— Хорошо, Вайт. Сделаю и сразу к вам.
***
Мы сидели в тяжелой тишине. Персик тихо плакала. Время словно изменило свой бег, и Шугар вернулась слишком быстро. — Всё, вернула «биоматериал». Так, ты зайдёшь с ней, а потом я? Или наоборот? — А какая разница? — угрюмо буркнул я. — Мне страшно идти первой, пирожочек, — Шугар криво улыбнулась. — Ладно. Мы с Персик зайдём первыми. Я открыл дверь и вошёл в кабинет. — Эклипс, Персик попыталась… — слова застревали в горле, но я заставил себя продолжить ради «всеобщего блага». — …вывести «молодой биоматериал» на свободу. Мы с Шугар её задержали. Шугар вздохнула и добавила ледяным тоном: — Когда я подошла, Персик обнимала «биоматериал» крылом. Всё произошло в восьмидесятом отделении, хотя сейчас исследования над молодняком в основном проводятся в шестом и тридцать шестом. Стало ясно, что она хотела вывести объект. Я вернула его на место. Слушая её холодный голос, я поймал себя на мысли, что боюсь ту сторону Шугар, которая только что открылась передо мной во всей красе. Персик разрыдалась, закрыв мордочку крыльями. Внутри меня в это время всё выжигало, словно туда залили раскалённый свинец. Я корил себя за то, что обрёк на смерть самую близкую подругу. Её кровь будет на моих копытах. Что я наделал? Стоило ли хоть раз пойти против принципов? Пожалуй, нет. У меня и не было как такового выбора. Если бы я попытался скрыть увиденное или, более того, помочь ей — сейчас бы здесь говорила одна Шугар. — Благодарю за честность. Государству нужны именно такие пегасы, — Эклипс перевёл взгляд на сестру. — Персик, как ты посмела? Ты действовала из-за внезапных чувств или это была спланированная диверсия? Она продолжала рыдать, не слыша брата. — Ты подставила весь объект! Чего ты добилась? Материал возвращён, саботаж устранён. Ваша ячейка будет разгромлена под корень. Тебя запытают до смерти, Персик. Ты всё им расскажешь. Всё! Ты действительно думала, что станешь исключением? Кобыла не отвечала. — Я доложу об этом вышестоящему копытоводству и офицерам тайной полиции. Тебя заключат под стражу сегодня же. У меня всё.***
Остаток дня я работал с остервенением, стараясь не думать о судьбе Персик, о душевных муках Эклипса. Дома я просто рухнул на диван. Мысли в голове тут же напали на меня с тройной силой. Дискорд, что я наделал… Я предал её. Не лучше было бы встать рядом с ней перед её братом, чтобы хоть как-то её поддержать? Нет. И ещё раз нет. А когда я, кстати, в последний раз писал брату? Навещал родителей? Общался с Глассом? Когда я уже наконец признаюсь в любви Шугар? Мне нужна она. Будь мы вместе, я бы всё ей рассказал... всё, что меня сейчас выжигает. Она бы улыбнулась, назвала меня «глупым пирожочком» и сказала бы, что от меня мало что зависит. Что я просто маленький пегас, который никак не может изменить этот мир. Я всё принёс в жертву работе. Даже выговориться некому. Ну ничего... сегодня вечером в баре я хоть что-то исправлю.***
Мы встретились с Глассом в «Мире». В баре стоял приятный гул: звон кружек, обрывки чьего-то смеха и бодрая музыка из патефона создавали уютную атмосферу. Заказав по большой кружке тёмного нефильтрованного, мы наконец выдохнули. Золотистый свет ламп отражался в пышной пене, и на мгновение мне показалось, что все проблемы остались там, за тяжёлой дубовой дверью. Но это было не так: я по-прежнему чувствовал себя так, словно на меня приземлился конвертоплан. — Знаешь, я так и не взялся… — начал было я своим уставшим, тоскливым тоном, но Гласс тут же перебил меня, весело пихнув копытом в бок. — И не смей! — его глаза азартно блеснули. — Хватит с нас этой серьёзности. Вайт, посмотри вокруг! Мы живы, мы здесь, и пиво сегодня просто отменное. Живи моментом, друг! Возьмись уже за ум и забудь про свои неважные дела хотя бы до утра. Я сделал внушительный глоток, чувствуя, как приятная прохлада разливается по телу, стирая тягостные мысли. Стерев пенные «усы», я невольно улыбнулся. Это была вымученная, горькая улыбка, но в голове наконец-то приятно зашумело — кажется, пиво ударило по мозгам.***
Вскоре мы перешли на «тяжёлую артиллерию». Мир вокруг вдруг стал таким удивительно простым и дружелюбным. Шумная компания в уголке бара больше не раздражала — напротив, их хохот казался самым заразительным звуком на свете. Само собой вышло так, что через полчаса мы уже вовсю чокались с ними, горланили старые довоенные песни и чувствовали себя частью этого безумного, счастливого хаоса. Голова приятно кружилась. В углу, сквозь сизый дым, я заметил пегаску. Она стояла особняком, замершая в тени, и неспешно курила. В её позе было столько брутальности и особой красоты, что я, почти не шатаясь — как мне тогда казалось — направился прямо к ней. На лице сама собой расплылась самая обаятельная улыбка, на которую я был способен. — Прекрасная кобыла просто не имеет права коротать вечер в одиночестве! — провозгласил я, галантно склонив голову. — Как насчёт того, чтобы составить мне партию в танце? Она медленно выпустила струйку дыма и окинула меня оценивающим, чуть насмешливым взглядом. — Дай докурю, танцор, — хрипловато ответила она, и в её голосе я услышал вызов. Только сейчас, подойдя вплотную, я заметил на её скуле старый шрам. Длинный след от лезвия, который ничуть не портил её, а скорее добавлял её облику опасного, отменного шарма. В ту минуту, подогретый алкоголем и внезапным азартом, я почувствовал, что этот шрам — лишь ещё одна причина, по которой я просто обязан увлечь её в круг танцующих пегасов. Она сделала последнюю, глубокую затяжку, затушила окурок о пепельницу и хитро подмигнула мне. Не успел я опомниться, как её крепкое копытце обхватило моё, и она с неожиданной силой потащила меня в самый центр бара, где вовсю отплясывал Гласс и ещё один незнакомый мне жеребец. В этот момент патефон, словно сговорившись с ней, ударил по ушам бешеной, ритмичной кадрилью. Скрипки взвизгивали, банджо тренькало, а барабан выбивал такой пульс, что чудилось, будто само облако под нашими копытами дребезжит. Мы пустились в пляс. Это не был чопорный кантерлотский танец — это было дикое, первобытное безумие! Алкоголь в крови окончательно вытеснил все страхи, планы и угрызения совести, оставив только чистую, звенящую энергию. Мы кружились так быстро, что мордочки пегасов и вещи вокруг слились в одну пёструю, радостную полосу. Я топал копытами в такт музыке, выкрикивал что-то нечленораздельное, но абсолютно счастливое. Моё тело, обычно такое скованное и послушное, вдруг обрело собственную волю. Я чувствовал себя невероятно лёгким и быстрым, словно в моих крыльях и копытах открылось море энергии. Я подхватывал свою партнёршу, кружил её в воздухе, и она заливисто хохотала, закидывая голову. Её шрам на скуле в тусклых огнях бара выглядел как символ такой же свободной души, как та, что внезапно проснулась во мне. Она танцевала яростно, самозабвенно, отвечая на каждое моё движение точным и дерзким выпадом. Я смотрел в её горящие глаза и чувствовал, как меня затапливает волна искреннего, всепоглощающего счастья. В эту секунду не существовало ни Объекта 112-А, ни преданной подруги, ни отягощающих дум, ни мирской суеты. Был только этот тёмный, прокуренный бар, бешеная музыка, ритмичный стук копыт и эта удивительная кобыла, с которой мы вместе сжигали этот вечер дотла. Я смеялся во весь голос, и этот смех был самым искренним звуком, который я издавал за последние годы. Я был пьян, я был безумен, и я был абсолютно, совершенно счастлив — больше всех в Ромбусе, да что там в Ромбусе, во всём нашем государстве!
