Détraquée

      Менее года назад Гермиона Грейнджер, стоявшая перед туалетным столиком Джинни, наряжалась на свадьбу. В прекрасном лиловом платье она была на пике своей юности и красоты.       Кем была та девушка, и кем была эта — что сейчас смотрела на себя в отражении: истощённая, бледная, с призрачным, потухшим взглядом? Кто она, эта девушка с острыми маленькими плечами, с худыми ногами, торчащими из шорт, с фиолетовыми кругами под глазами и обожжёнными, спутанными волосами?       Гермиона взяла большие бронзовые ножницы и начала отрезать обгоревшие пряди.       Чик. Чик. Чик.       Истрёпанные кудри падали на пол как попало — совсем не похожие на те блестящие, огненные пряди, что год назад окружали ступни Джинни.       Год назад.       Как мир мог так перевернуться меньше чем за год?       Чик. Чик. Чик.       Нора была тихой — настолько тихой, что это резало слух. Ненормально тихой. И, возможно, навсегда. Прошло четырнадцать часов с момента падения Воландеморта, и Джордж заперся в комнате, которую раньше делил с Фредом. Там, куда всего год назад Гермиона прокралась, чтобы стянуть несколько товаров «Всевозможных Волшебных Вредилок».       А потом она вышла — и увидела Фреда, ждущего её с многозначительной улыбкой. Меньше года назад. А теперь он был мёртв.       Чик. Чик. Чик.       Рано утром, после того как она… сорвалась на Драко Малфоя, Гермионе понадобилось полчаса, чтобы прийти в себя. Потом Луна тихо обняла её за плечи и отвела обратно в Большой зал, где наконец Гермиона смогла поговорить с Гарри.       Они обнялись на бесконечно долгий миг, и она разрыдалась у него на груди — у его всё ещё бьющегося сердца, против всех законов вероятности…       Чик. Чик. Чик.       Гермиона, Гарри и Рон сидели на влажной траве у могилы Дамблдора после того, как Гарри починил свою любимую палочку и вернул Бузинную на место. Кикимер появился с тарелкой бутербродов, которые они бездумно жевали, пока Гарри рассказывал, как умудрился снова стать Мальчиком-который-выжил… снова благодаря материнской любви. Как нелепо повезло, что Воландеморт выбрал именно Нарциссу из всех своих приспешников, чтобы проверить пульс Гарри.       Гарри посмотрел прямо на Гермиону с ослабленной, вымученной улыбкой и рассказал о своём решении вернуться к беспалочковой магии вместо непокорной терновой, которую он тогда держал.       Это всё звучало невероятно. Всё. Умереть — но не умереть. Быть замученным — но не быть. Лимб на Кингс-Кросс. Разговор с мёртвым человеком. Выбор — идти ли «дальше»…       Чик. Чик. Чик.       Именно это не давало Гермионе покоя сильнее всего. Что значит «дальше»? Смогла бы она вернуться так же, как Гарри, — легко? Как ему это удалось? Ответ на величайшую тайну жизни, на то, какие будут в смертном сне мечты, когда мятежную мы свергнем бренность, был всего лишь в одном поезде от него.       Чик. Чик. Чик.       Тогда, среди хаоса и безумия, она не поняла этого, но в Тайной комнате, когда крестраж пытался отвлечь её соблазном знаний и секретов, она была искушена. Опасно искушена.       Так была ли «Самая Умная Ведьма Своего Поколения» комплиментом или же позорным, ироничным итогом её величайшей слабости? Была ли она обречённой карикатурой на Фауста?       Чик. Чик. Чик.       Она бы села в этот поезд. Мир живых — сущая дрянь.       Гермиона положила ножницы и уставилась на свое отражение, не моргая, пока зрение не поплыло. Её прежде длинные до талии волосы теперь едва доставали до середины спины. Она вздохнула и взмахнула палочкой Беллатрисы, убирая кучку остриженных прядей вокруг себя. С тех пор как Беллатриса умерла — с тех пор как Гермиона убила Беллатрису — палочка отлично ей служила. Трофей. Прекрасно.       Она бы точно села в тот поезд.       Звук открывающейся двери заставил её сфокусировать взгляд, и в отражении за её плечом она увидела, как в комнату вошла Джинни.       — Привет, — тихо сказала Гермиона.       — Привет, — ещё тише ответила Джинни. В руках у неё было два флакона с каким-то пурпурным зельем.       — Без сновидений? — спросила Гермиона.       — Да. Я подумала, нам не помешает. Гарри и Рону тоже дала.       Они обе дошли до своих кроватей, держа по флакону. Гермиона забралась под одеяло, залпом выпила зелье, а Джинни погасила свет.       Она лежала в полумраке, сквозь тюлевые занавески на другом конце комнаты пробивалась лишь полоска лунного света, и она отчаянно ждала, когда забвение заберет ее. Она закрыла глаза — и увидела валун, падающий на Беллатрису, словно в замедленной съемке. Её глаза распахнулись. Чёрт возьми. Это будет преследовать её вечно, да? Она никогда не будет свободна от Беллатрисы. Её палочка, её смерть, её мерзкий, безумный смех — всё это будет следовать за ней, куда бы она ни…       

***

             Когда она проснулась, солнечный свет заливал комнату под таким углом, что было ясно — едва наступил полдень. Некоторое время Гермиона наблюдала, как в лучах света танцуют золотые пылинки.       Забвение всё же пришло. Но она не чувствовала себя отдохнувшей или восстановившейся. Просто проснувшейся. А это уже достижение. Теперь нужно было выбраться из постели…       Она сбросила одеяло и с размахом перекинула ноги через край кровати, встав босыми ступнями на пол. Её ноги казались такими маленькими и бледными на фоне бордового ковра Джинни. Она поднялась и потянулась; плечи хрустнули, она запрокинула голову и глубоко вдохнула.       Проснулась. Жива. Война закончилась. И ей было так страшно.       На прикроватном столике стояла чашка горячего чая, и она мысленно поблагодарила безграничную заботливость Джинни. Она вдохнула аромат напитка — английский завтрак, как она любит — и сделала глоток. Крепкий, сладкий, как она тоже любит. Война окончена, а ей всё равно ужасно страшно.       Медленными, шаркающими шагами она подошла к окну, позволяя летнему солнцу касаться лица, рук и обнажённых ног. Солнечный свет на её коже, вплетающийся в волосы, смешивающийся с паром от чая и наполняющий ноздри…       Солнце, чай — как она любит, новый день и конец войны.       Сад за домом расцветал. Деревья увешаны плодами, а по густой траве были рассыпаны полевые цветы, словно яркие конфетти. Небо было таким голубым, всего три-четыре пушистых белых облачка нарушали его гладкую красоту. Прекрасный день; война была окончена.       Вдруг в углу поля зрения возникло движение — Джинни шла к саду. Точнее, бежала: её шаг был быстрым и напряжённым. Гарри появился следом, но держался на расстоянии.       Джинни расхаживала взад-вперёд перед деревьями — по густой траве, под цветущим небом, согретая золотым солнцем… она шагала яростно. Безудержно. Отчаянно. Гарри стоял в стороне и смотрел на неё.       Война закончилась только тогда, когда ты пережил её последствия.       

***

             Первый день прошел тихо. Завтрак был тихим. Чай был тихим, если не считать всхлипываний миссис Уизли над ее чашкой. Ужин был тихим, если не считать того, как Билл попросил Рона передать картошку. Джордж не появлялся.       Второй день был тихим. Обед, о котором они забыли, тоже был тихим. Джинни схватила метлу и пропала на несколько часов. Рон и Гарри тихо играли в шахматы. Джордж не появился. Стрелка Фреда на часах на каминной полке указывала на «Пропал».       

***

             Третий день был взрывным.       Гермиона, Гарри и Рон последовали за мистером Уизли через камин в атриум Министерства магии. Движение, суета тел, появлявшихся и исчезавших в позолоченных каминах, внезапно остановилась. Все замерли, уставившись на них.       Сознание Гермионы пронзали вспышки воспоминаний о последнем их визите сюда — она в теле Муфалды, бежит, охваченная ужасом, пока Яксли и его команда Пожирателей смерти преследуют их. Она до сих пор чувствовала тяжесть крестража в руке…       — Вот это да, — выдохнул Рон.       Она посмотрела на то, что привлекло его внимание, и ахнула. Исчезла та жуткая статуя ведьмы и волшебника, сидящих на троне из магглов; не было и вычурного Фонтана Магического Братства. Вместо них в центре атриума возвышался большой обелиск из сияющего белого золота. Они подошли ближе и увидели, что он испещрен сверху донизу именами всех, кто погиб с начала правления Воландеморта. С первой магической войны. Гермиона, Гарри и Рон обошли конструкцию по кругу, в то время как толпа, всё ещё застывшая, молча наблюдала за ними.       — Это было одним из первых распоряжений Кингсли на посту министра, — тихо сказал мистер Уизли.       Фред Уизли, увидела она. Лаванда Браун. Римус Люпин, Нимфадора Тонкс. Эдвард Тонкс. Дирк Крессвелл. Немного дальше: Сириус Блэк. Она остановилась, когда остановился Гарри перед именами Джеймс Поттер. Лили Поттер.       — Гарри! — раздался за спиной громкий голос, и они резко обернулись. Это был Кингсли, стремительно направлявшийся к ним. Он был совсем другим человеком в своих министерских одеждах — солидным и внушительным. Его мантия была строгая, глубокого зелёного цвета, а золотое кольцо в ухе ярко блестело даже при тусклом освещении.       Он пожал им руки по очереди, тепло улыбаясь:       — Рад вас видеть.       Он указал в конец зала на золотые ворота и провел их через пост охраны. Бедные охранники, казалось, были совершенно ошарашены тем, что одновременно видели Министра магии и Гарри Поттера.       — Где это будет проходить, Кингсли? — спросил мистер Уизли, пока они ждали лифт.       — Конференц-зал номер три. Второй уровень. Они… все уже там, ждут. — Гарри переминался с ноги на ногу, и Кингсли заметил это. — Не волнуйся. У нас строгий регламент: десять минут на то, чтобы ты выступил, пять минут на вопросы и ответы — и ты свободен.       — А как насчёт… — начала Гермиона.       — Рите Скитер категорически запретили сегодня появляться в Министерстве, — ухмыльнулся Кингсли.       Потом они уже были в лифте, и у Гермионы все внутренние органы — желудок, печень, почки и остальные — подпрыгнули ей в горло. Но даже когда лифт остановился («Уровень два — Департамент магического правопорядка»), времени прийти в себя не было. Кингсли повёл их по коридору к двери из тёмного дерева, у которой дежурили два мракоборца. Он распахнул её, и её накрыла волна сенсорной перегрузки.       Сотни вспышек, прикреплённых к сотне камер, сверкнули одновременно. Она ослепла. Раздались оглушительные аплодисменты… свист… возгласы… крики одобрения…       Хорошо ещё, что мистер Уизли держал руку у неё на спине, пока она, пошатываясь, шла к длинному столу в конце зала.       Боязнь сцены: ещё один старый и ужасный «друг» Гермионы Грейнджер. Не имело значения, что у трибуны стоял Гарри и рассказывал сотне внимательных лиц о крестражах и ужасах войны — ей хотелось сбежать. Лицо горело — и от смущения, и от нещадно ярких ламп. Настойчивое щёлканье фотоаппаратов, шорох десятков пишущих перьев, редкие вздохи толпы в ключевые моменты — всё вместе кружило ей голову.       Она сложила руки и попыталась сосредоточиться на том, что говорил Гарри.       — …Северус Снейп был верен Альбусу Дамблдору до самого конца. Он многим пожертвовал ради нашего дела, и я всегда буду ему благодарен. Если я стою здесь сегодня, то в том числе благодаря ему, не только Дамблдору. Он сделал всё, чтобы у меня была возможность уничтожить последний крестраж Реддла, и чтобы в итоге Бузинная палочка перешла ко мне.       По залу пронесся изумленный гул, и Гарри терпеливо подождал, пока он стихнет. Шесть камер щелкнули.       — Так вот в чём дело: вы выставляете меня каким-то одиноким героем… спасителем, — рот Гарри скривился, — но это… ну… полная чушь. Мы выиграли войну, а не я. Люди умерли ради этого. Семьи разрушены, жизни искалечены… и превозносить одного человека — значит не уважать всех остальных. Всё, что я сделал — нанёс последний удар, и смог я это только благодаря любви моей матери, жертве моего отца, тщательным планам Дамблдора. Меня бы не было здесь, если бы не преданность Снейпа и поддержка Сириуса Блэка и Римуса Люпина. Настоящие герои — это отважные участники Ордена Феникса, многие из которых погибли: Нимфадора Тонкс, Аластор Грюм, Дедалус Дигл… Фред Уизли. Настоящие герои — преподаватели и студенты Хогвартса; Отряд Дамблдора, который восстал против ужасов, творившихся в их школе. Сопротивление — люди из «Поттеровского дозора» и «Придиры» — вот они настоящие герои.       — Эти двое, что сидят здесь — Рон и Гермиона — они… они… они лучшие друзья, о которых только можно мечтать.       И сразу же шум и свет переполненного зала исчезли. Гермиона смотрела на профиль Гарри с застывшим в горле дыханием.       — Они были со мной во всём, — продолжил он, (Рон опустил глаза,) — с одиннадцати лет, когда у меня случилась первая маленькая стычка с заклятым врагом, о котором я никогда не просил. Я бы пропал без них — без сообразительности и отваги Рона и гениальности и великолепных магических навыков Гермионы. Они — настоящие герои.       — Теперь вы знаете всё, что знаю я. Я рассказал всё, и это последний раз, когда я говорю об этом. Том Реддл забрал у меня родителей. Украл моё детство, свободу, убил тех, кого я любил… но теперь всё кончено. Я больше не позволю ему забрать ни секунды моей жизни. И прошу вас уважать это.       Он отошёл от трибуны и направился прямо к двери, с твердой решимостью в фигуре, а глаза его спрятались за бликом на очках.       — Гарри Поттер! — загремел зал. — Подождите! Мистер Поттер! Один вопрос, пожалуйста, мистер Поттер!       Гермиона обменялась ошеломлёнными взглядами с Роном, Кингсли и мистером Уизли, и четверо бросились следом за Гарри.       — Выведите репортёров, пожалуйста, Мэтью, — сказал Кингсли одному из мракоборцев.       Они догнали Гарри перед лифтом.       — Простите, — пробормотал он.       — Нет, нет, Гарри, — поспешно сказал мистер Уизли. — Ты выступил замечательно.       Гермиона, Кингсли и Рон энергично закивали.       Они молчали, пока ехали обратно в атриум, и лишь обменялись короткими прощаниями возле камина.       Но тут Гермиона прочистила горло:       — Министр…       — Ну что ты, Гермиона, — мягко пожурил он. — Для тебя я Кингсли.       — Да, — пробормотала она, опуская взгляд.       Она столько раз это репетировала за последние три дня, как скажет все спокойно, отстранённо… но теперь её подбородок дрогнул, а рот пересох… однако сказать было необходимо.       — Кингсли. Мне нужен портключ.       — Портключ…?       — Да. До Мельбурна. В Австралию. Мои родители переехали туда перед войной. Я хочу вернуть их.       — Разумеется, — кивнул он, и она наконец решилась посмотреть ему в глаза. — На какую дату?       — Эм… через десять дней?       — Считай, что всё готово, Гермиона.       

***

             Ночью она не могла уснуть, поэтому вышла одна в сад, вдыхая густой аромат жасмина. Она подняла глаза к небу и вздохнула.       Если он умрет,       Разрежь его на маленькие звезды –       И станет от него так нежно небо,       Что вся земля в ночь влюбится и солнцу       Веселому не будет поклоняться…       

***

             Следующим утром никто не стал смотреть газеты.       

***

             — Как Луна? — спросила Гермиона.       — Нормально, — вздохнул Тео, проводя рукой по своим лохматым волосам. — Она целыми днями ухаживает за Ксенофилиусом. Ему не очень хорошо.       Гермиона поморщилась.       — Я думала, целители его подлечили?       — Насколько смогли. Правая сторона у него почти полностью парализована.       Он пришёл навестить её тем вечером — через четыре дня после падения Воландеморта, — и Гермиона была невероятно благодарна за возможность сбежать из удушающей атмосферы, царящей в Норе. Ещё никогда она не чувствовала себя там такой чужой.       Они сидели у того самого проклятого мутного пруда, куда чуть меньше года назад Грюм засунул Джорджа и… Фреда.       Тео — как всегда — был в шарфе, который она ему связала. Она уже и не помнила, когда последний раз видела его без него.       — А как там все? — он мотнул головой в сторону Норы.       — Плохо, — прошептала Гермиона. — Джордж не выходит из комнаты. Джинни почти всё время злая. Миссис Уизли всё время плачет. Рон не разговаривает. Перси и Чарли не разговаривают. Мистер Уизли всё время в Министерстве — думаю, он ненавидит быть дома. Билл и Флер иногда приходят… но и они почти не говорят.       Она крепко зажмурилась, чтобы не расплакаться.       — А Поттер?       — Он… на самом деле держится лучше всех. Он… свободен.       Они погрузились в молчание, наблюдая, как маленькие лягушки играются в воде. Круги, расходящиеся по поверхности — зелёные и серебристые волны движения, прорезаемые ярко-фиолетовым отражением вечернего неба, — завораживали.       Наконец Тео откинулся назад, опершись на ладони.       — Я продаю поместье Ноттов.       — Серьёзно? — Гермиона едва не поперхнулась, взглянув на него во все глаза.       Он запрокинул голову, и его волосы с синеватым отливом упали назад.       — Да. Это никогда не было моим домом. Я не хочу его. Есть несколько ботаников, желающих выращивать там бадьян, которые заинтересованы в покупке земли, и я получу за неё очень приличную сумму. Они собираются снести само поместье, и я от этого только счастлив.       — Но… но где ты будешь жить?       — Пока в поместье Малфоев. Есть одно крыло, которое ещё не забито мракоборцами.       — Ты не остаёшься с Луной?       — Нет, — процедил он. — Нарцисса и Люциус под стражей. Драко не должен справляться со всем этим в одиночку.       К горлу Гермионы подступила вина — это было максимально близко к тому, чтобы Тео отчитал её за то, как она накинулась на Малфоя. И этого было достаточно. Более чем достаточно. Она уставилась в воду, смущённая.       — Но вообще… — продолжил Тео. — Человек, который помогает мне вести сделку, нашёл мне хорошую, просторную квартиру рядом с Косым переулком.       Он пожал плечами и повернулся к ней.       — А что насчет тебя? Когда ты вернешь своих родителей?       — Скоро, — неуверенно ответила она. — После похорон. Я поговорила с Кингсли… попросила заказать мне портключ.       Тео кивнул и обнял её за плечи. Она положила голову ему на плечо и глубоко вдохнула.       — Эм… Тео?       — Ага?       — Ты бы… то есть… ты бы мог, может быть, рассмотреть… ну… если хочешь…       — Говори уже, дорогая.       — Ладно… ты бы смог… поехать со мной?       Гермиона заранее приготовилась к отказу. Это было немного эгоистично — просить в такое время, когда у него проблемы с наследством, когда Малфою и Луне нужна помощь, и когда…       — Ты серьёзно спрашиваешь?       — Прости, — пробормотала она.       — …Ты издеваешься? — Он подтолкнул её плечом, заставив посмотреть ему в глаза. — Ты думала, я откажусь? Ты даже спрашивать не должна, Гермиона. Назови время и место — и я буду там. Конечно, я с тобой поеду. Глупая ты гусыня.       Она хрипло рассмеялась сквозь слезы.       — Иди сюда, — сказал он, прижимая её обратно к себе.       Солнце село, закончив еще один день.       — Тео. Спасибо те…       — Молчи.       

***

             Поздним утром пятого дня Гермиона надела простую чёрную траурную мантию, которую одолжила у Джинни, и которую пришлось уменьшить больше обычного. Она собрала волосы в строгий пучок, обула простые чёрные туфли и вышла из комнаты. Проходя мимо ванной, она слышала рыдания.       В саду были только Гарри и Чарли. Чарли курил, выпуская в воздух идеальные кольца дыма. Гарри попытался ей улыбнуться, но его лицо лишь дёрнулось. Трое ждали молча. Через пару минут аппарировали Билл и Флер. Потом тяжело вышел Рон. Потом Перси. Мистер Уизли. Джинни шла с поднятой головой, хоть её лицо было в пятнах. Гарри взял её за руку. Но всё это время они обменивались только короткими кивками — не более. Все в чёрном, все остро осознавали, что им предстоит…       И только когда гробовщик аппарировал в сад с простым деревянным гробом, наконец появилась миссис Уизли, с белым кружевным платочком, скрывающим ее лицо, а за ней, двигаясь скованно, с глазами, прикованными к движению его собственных ног, шел Джордж.       Он выглядел постаревшим — чего раньше никогда не было — но всё остальное в нём было безупречно. Волосы зачёсаны назад, обнажая дыру на месте уха. Мантия аккуратная и без единой складки. Выражение — застывшее.       Траурная процессия медленно двинулась через залитые солнцем луга, полные одуванчиков, маргариток, колокольчиков и маков; через деревья, источавшие аромат спелых фруктов. Лёгкий ветерок играл полами их траурных мантий.       Гробовщик шёл впереди — Харон, перевозящий собравшихся в их личный ад. Гроб несли братья и сестра: Рон, Перси и Билл — с одной стороны, Джордж, Джинни и Чарли — с другой. Он был слишком простым, слишком строгим для последнего пристанища Фреда. Это было неправильно — совершенно неправильно.       За ними шли родители Уизли, держась друг за друга в поисках опоры. Гермиона и Гарри замыкали процессию. Никто не говорил; птицы пели, пчёлы гудели, листья шуршали.       По дороге к ним присоединялись другие люди. Тётя Мюриэль (ее пернатая шляпка заменена черной вуалью), Тео, Луна и — Гермиона невольно моргнула — Малфой. Затем появились кузены Уизли, Кингсли, Анджелина. Ли Джордан, выцветший и осунувшийся, поспешил в начало процессии, чтобы идти рядом с Джорджем.       У места захоронения — между могилами сотен Уизли — уже стояла толпа. Оливер, Алисия, Кэти… многие люди с его курса, чьих имен Гермиона не знала. Она кивнула Невиллу, Симусу и Дину. Макгонагалл — с красными глазами. Хагрид, Хуч, Помфри, Спраут, Флитвик. И, к её удивлению, Филч — стоял в стороне, серьёзный и мрачный.       В отличие от похорон Дамблдора — единственных других магических похорон, на которых она бывала, — здесь не было фигуры, похожей на священника, руководящего церемонией. Братья и сестра опустили гроб, и мистер Уизли шагнул вперед. Он долго смотрел на простой деревянный ящик, прежде чем прошептать:       — Прощай, мой мальчик.       Взмахнув палочкой, он создал над гробом гробницу из темного аметиста. На надгробии ярко-оранжевым цветом было написано:       Здесь покоится Фред Уизли, любимый сын и брат.       Куда бы он ни пошёл — там будут смех и радость.       Фиолетовый и оранжевый.       Цвета «Всевозможных волшебных вредилок». Вот это — правильно.       Мистер Уизли отошёл, и миссис Уизли тут же рванулась к нему, безутешно рыдая. Один за одним присутствующие подходили, чтобы наколдовать цветы перед надгробием.       Флитвик превзошёл всех, создав лилии из звёздной пыли. Анджелина наклонилась и поцеловала камень. Ли так дрожал, что его тюльпаны получились кривыми.       Когда подошла очередь Гермионы, она создала густой куст желтых и оранжевых настурций; они выросли вокруг всей гробницы, окружив ее ярким кольцом. Кто-то сжал её руку — она обернулась и увидела Джинни, одаривающую её слабой, дрожащей улыбкой.       Гермиона отошла и наблюдала издали. Видела, как Алисию пришлось уводить — она почти упала. Тео с Луной вместе создали изящную арку из колокольчиков. Бархатцы Малфоя и подсолнухи Спраут вполне дополняли ее настурции.       Большинство людей ушли после того, как принесли свои дары — толпа поредела. Хагрид печально помахал ей, проходя мимо.       В итоге остались только Уизли, Ли, Анджелина, Гарри, Тео, Луна и Малфой. Последние трое подошли к Гермионе. Ну, Тео и Луна подошли, а Малфой остался чуть поодаль.       — Мы, пожалуй, пойдём, — сказал Тео. — Луне нужно вернуться к отцу.       — Как он? — спросила Гермиона, глядя на Луну.       — Лучше, — прошептала Луна. — Целители приходят каждый день. И, конечно, маринованные плавники плюмпика неоценимо помогают.       — Это хорошая новость, — пробормотала Гермиона.       Тео посмотрел на Луну с большой нежностью, затем снова на Гермиону.       — Ну… увидимся позже?       — Да. Хорошо.       Они пошли прочь, и, когда Малфой собирался последовать за ними, Гермиона отбросила благоразумие и выкрикнула:       — Малфой! Подожди!       Он замер. Тео замер. Луна замерла. Все трое уставились на неё.       Так.       Гермиона прочистила горло.       — Могу я… то есть… можно мне сказать пару слов? Малфой. Пожалуйста.       Он смотрел на нее так бесстрастно, что ей захотелось, чтобы земля разверзлась и поглотила ее.       Вместо него заговорил Тео:       — Эм… Гермиона… ты уверена, что…       — Всё нормально, — неожиданно перебил Малфой. — Тео, всё в порядке. Иди. Я догоню.       Тео, сомневаясь, кивнул… но уходить не спешил. Луне пришлось взять его за руку и утащить; но даже тогда он продолжал оглядываться через плечо…       — Ну, Грейнджер? Что тебе нужно?       Она вздрогнула — Малфой уже стоял совсем близко. Он был высоким, и этот холодный серый взгляд сверху вниз напрочь выбил из неё последние остатки храбрости.       — Эм, — пробормотала она.       — Ну? — потребовал он. Его волосы, непривычно растрёпанные, падали на лоб.       — Ладно, — начала она неловко. — Слушай. Я просто… хотела извин…       — Нет.       — Прости?       — Я сказал нет, Грейнджер. Не смей извиняться.       — Почему, чёрт возьми, нет?       Если она и нервничала, то сейчас чувствовала только раздражение и возмущение.       — Я не хочу это слышать.       — Это не… почему ты…       — Если это всё… — буркнул он и развернулся, чтобы уйти.       — Это не всё! — прошипела она.       Она схватила его за рукав и дёрнула, разворачивая обратно.       Он уставился на неё с таким возмущением, будто она сошла с ума.       — Ты что творишь?       — Почему ты мне не даёшь это сказать? — Он продолжал сверлить её глазами. — Думаешь, тебе тоже придётся извиняться? Не переживай, я не жду от тебя раскаяния за твоё прошлое поведение…       — Заткнись. Никто ни перед кем извиняться не будет, ясно? Никто никого прощать не собирается. Я просто надеюсь, ради Тео, что ты сможешь вести себя цивилизованно.       — Я?! — вспыхнула Гермиона. — Я? Потому что, если вспомнить историю, Малфой, козлом был всегда ты!       — А ты та, кто живёт прошлым, — огрызнулся он.       Они злобно смотрели друг на друга пять секунд. Пять секунд, которые Гермиона отсчитала в голове — пять секунд, за которые успела отметить едва заметное подрагивание его левой брови, лёгкое раздувание ноздрей. Пять секунд, после которых его взгляд оторвался от ее глаз и переместился к ее шее, туда, где… где, она знала, была ее крошечная родинка. Почти машинально она подняла руку к этому месту — и его глаза тут же вернулись к её глазам.       Гермиона втянула воздух сквозь зубы.       — Я могу быть цивилизованной, — прошептала она.       — Хорошо, — так же тихо ответил он. — И, к счастью, вряд ли нам придётся часто пересекаться.       Затем он внезапно развернулся и ушел… заставляя ее смотреть ему вслед. Солнечный свет сиял в его волосах, когда он проходил между могилами…       Могилами.       Она моргнула, подняла взгляд на безоблачное голубое небо — и содрогнулась. На какое-то время она даже забыла, где они.       Она поспешила обратно к гробнице Фреда — теперь такой же цветущей и яркой, каким был он сам, — и встала рядом с Гарри, Джинни и Роном.       

***

             Едва они вернулись в Нору, как Джордж стремглав ринулся внутрь. Хлопок двери был слышен даже из сада.       

***

             Позже той же ночью Гермиона сидела одна у окна в комнате Джинни, снова наблюдая за звездами, пока сон ускользал от неё. Глаза ныли от усталости, голова гудела, но она оставалась на сто процентов бодрствующей. Весь свет был погашен; температура в комнате была идеальной. Ей было паршиво.       Раздался стук в дверь, и Гермиона вздрогнула, хотя причин для этого не было. Это мог быть только кто-то из Уизли. Или Гарри.       — Войдите, — позвала она, вставая и поворачиваясь к двери. В комнату ввалился Рон.       — Привет, — пробормотал он. — Не возражаешь, если я сегодня тут переночую? Джинни хочет побыть с Гарри, и… ну, сама понимаешь… — он сморщил лицо.       — Эм, конечно, — нерешительно ответила Гермиона.       Она смотрела на него в нежном свете луны, на его бледное лицо, его взъерошенные волосы, а он смотрел на нее в ответ, пристально… слишком пристально…       С внезапностью удара грома его голова упала, и он начал плакать. Гермиона бросилась вперед, чтобы обнять его.       — Гермиона, — выдохнул он, — Гермиона — моя… моя… семья — сломлена. Она разрушена. Чёрт, Мерлин, блин… Фред.       Очень, очень долгое время она держала его и нежно похлопывала по спине, все это время стоя на цыпочках и сражаясь, чтобы сдержать собственные слезы. Он рыдал, уткнувшись лицом в её волосы — рыдал по брату, по своей семье… но в конце концов это прекратилось. И тогда характер их объятий изменился.       Рон провёл руками вверх, поднимая её футболку вместе с ними. Его лицо повернулось, губы коснулись её виска…       Гермиона отпрянула от него на добрых три фута.       Он качнулся, словно ошеломлённый, и моргнул мутным взглядом.       — Гермио… что…?       Она сглотнула и отвела взгляд.       — Прости, Рон. Прости. Я не могу.       — О чем ты? — сказал он. — Не можешь? Это же мы, Гермиона — ты и я…       Краем глаза она увидела, как он делает шаг к ней, протянув руку… и она отступила ещё дальше.       — Прости. Я… я не могу…       — Гермиона. Посмотри на меня. — Она покачала головой. — Посмотри.       Она посмотрела. И разве он не был самым несчастным существом, которого она когда-либо видела?       Его брат мёртв. Он сам — истощённый, раздавленный горем, с глазами, переполненными мучением, — сказал:       — Пожалуйста.       — Рон, я не…       — Я влюблён в тебя, — произнёс он. — Я влюблён в тебя уже годы. Ты же знаешь это. А ты… ты ведь тоже влюблена в меня, да? Это… мы… это должно было случиться. Правда, Гермиона?       Его брови сошлись в искренности, лунный свет глубоко оттенял его печальные голубые глаза. Она прикусила губу и просто… покачала головой. Ещё раз. И он отпрянул от этого отказа. Ещё раз.       — Ты… ты ведь любишь меня, правда?       Она не смогла ответить.       — Гермиона. Скажи это! Скажи, что любишь меня.       — Я не могу, — прошептала она самым тихим голосом, какой у неё когда-либо был.       — Что…       Его выражение лица вытянуло весь воздух из комнаты, из ее легких и оставило мир в сокрушающем вакууме. Боль, ярость и разочарование одновременно исказили его лицо. И он простоял там достаточно долго, чтобы это изображение отпечаталось в ее мозгу, прежде чем выбежать из комнаты.