Détraquée

      Неудивительно, что Гермиона не спала и в эту ночь.       Рон ушёл, а она застыла посреди комнаты, залитой лунным светом, казалось, на целую вечность. Кончится ли когда-нибудь эта мука? Утихнет ли хоть раз эта жгучая сердечная боль? Почувствует ли она когда-нибудь что-то, кроме полного опустошения?       Опустошение — именно это читалось в каждом жесте Рона. А что, если бы она позволила ему поцеловать её? Прикоснуться к ней? Возможно, она смогла бы подарить ему минуту облегчения… так же, как сама получила её от Пита год назад. Но с Роном это никогда не могло бы быть таким… деловым, отстранённым.       Её переполнял такой ужас, что плакать она не могла… да и не имела права. Она причинила ему боль; боль такую сильную, что и представить сложно.       Словно железный автоматон, она вернулась на место у окна и снова свернулась клубком, прижав колени к груди. Так она просидела, пока луна не растворилась в постепенно светлеющем небе.       На рассвете мужчина с собакой пронеслись вдали по полю. Немного позже на подоконник опустилась маленькая птичка и стряхнула с коричневых крыльев росу.       Миссис Уизли вышла покормить кур. По небу пронёсся самолёт.       И тут дверь в комнату Джинни распахнулась, и влетел Гарри.       — Что, чёрт возьми, произошло, Гермиона? — потребовал он.       Гермиона не двинулась с места, только вздохнула, отворачиваясь от взвинченного друга обратно к окну.       — Не надо. Пожалуйста.       — Не надо что?! — взорвался Гарри. — Рон разбудил нас с Джинни среди ночи в бешенстве, бормоча что-то о том, что ты… предательская сука, и выгнал нас из своей комнаты. А теперь он заперся и не выходит. Так что скажи мне! Что случилось?       — Гарри… пожалуйста.       — Гермиона, он, блин, плакал.       Она зажмурилась и попыталась удержать рвущиеся наружу эмоции.       — Он сказал… что влюблён в меня, — прошептала она.       Гарри молчал так долго, что она заставила себя взглянуть на него — чтобы убедиться, что он всё ещё здесь. И да, он стоял — взъерошенный, с совершенно озадаченным выражением лица.       — Э… ладно? — неловко произнёс он. — Это же… хорошо, разве нет? Ты ведь давно хотела это услышать. Почему тогда все пошло наперекосяк?       — Гарри… — пробормотала она, снова отворачиваясь.       — Ты же не… — он запнулся, потрясённый. — Ты же не отвергла его?!       Её молчание сказало всё. Она буквально ощущала, как его злость и удивление разливаются в воздухе и накрывают её.       — Отвергла?! Гермиона, какого чёрта — почему?!       — Я не чувствую к нему того же.       — С каких пор?! — взорвался Гарри. — Я годами наблюдал за вами двумя, как вы ходите вокруг да около, ссоритесь, ревнуете и мелочитесь, делая мою жизнь чёртовски трудной… и когда он наконец решается стать мужчиной, ты внезапно не испытываешь к нему таких чувств? Это бессмысленно!       — Это не внезапно, — ответила она глухо (не смей плакать).       — Тогда с каких пор?       — Уже давно.       И больше она говорить не собиралась.       — Да чтоб меня, — выдохнул Гарри. — Как ты могла так с ним поступить? Он был в таком состоянии… не было нужды топтать его сердце…       — Думаешь, я хотела это сделать? — прошипела Гермиона, вскакивая и разворачиваясь к нему. — Ты правда считаешь, что я хотела причинить ему боль? Что бы ты хотел, чтобы я сделала?       — Ты могла дать ему шанс! Могла хоть чуть-чуть облегчить его состояние!       — На сколько? Сколько мне следовало изображать чувства, прежде чем можно было бы разбить ему сердце?       Гарри провёл рукой по волосам, тяжело выдыхая.       — Это не обязательно должно быть притворством. Он без ума от тебя. Ты должна была видеть, что крестраж ему показал перед тем как он его уничтожил. Там всё было о тебе. И ты тоже его хотела когда-то… может, если бы дала ему шанс, ты бы…       Он оборвал фразу.       — Я бы что? — выплюнула Гермиона, едва сдерживая отчаяние; ноги её дрожали. — Передумала? Решила: «Ну ладно, почему бы и нет»? Когда ты видел, чтобы я была такой ветреной, Гарри? Когда я принимала необдуманные решения? Думаешь, я просто наугад решила, что больше не люблю Рона?       — Нет… — устало выдохнул он. — Конечно нет…       — Тогда что, Гарри? Что? Что? Мы ужасно не подходим друг другу — и ты это знаешь. Ты это знаешь! Всё могло кончиться куда хуже… а уступить ему было бы нечестно… перед ним… передо мной… Я знаю, что он теперь меня ненавидит… и, наверное, никогда не перестанет… Я ненавижу себя, Гарри… я… я…       Она уже задыхалась, а Гарри смотрел на неё с ужасом. Она снова отвернулась и почти побежала к окну, прижимая лоб к нагретому солнцем стеклу. Перед глазами всё затуманилось — значит, слёзы всё-таки взяли верх.       Она услышала его шаги — и решила, что он уходит… пока не почувствовала его руки на своих плечах. Гарри положил подбородок ей на макушку и тихо пробормотал:       — Прости. Я просто очень хотел, чтобы наконец случилось что-то хорошее, понимаешь?       Гермиона моргала, пока слёзы не перестали застилать взгляд. Когда она снова посмотрела в окно, то увидела Джинни — она носилась на метле по саду с бешеной скоростью.       

***

             Требование реальности в том,       чтобы мы тоже упомянули об этом:       жизнь продолжается       Гермиона строго придерживалась правила не читать «Пророк» с того самого дня, когда Гарри выступил на пресс-конференции в Министерстве. Единственная причина, по которой она была в курсе событий, заключалась в том, что мистер Уизли каждый вечер возвращался домой с ворохом новостей. Ему временно поручили перебирать документы прошлого года и отбирать тех, кто служил режиму Воландеморта.       Благодаря ему Гермиона знала о сотнях тех, кто был под Империусом, о сотнях тех, кого преследовали и которым теперь выплачивали компенсации. Все дементоры были пойманы и заключены в самые нижние камеры Азкабана; теперь тюрьму охраняли мракоборцы. Она знала о серии ускоренных судебных процессов — по десять в день — которые проводил Визенгамот. Пожирателей, коррумпированных чиновников, егерей и всех прочих сажали в тюрьму. Гермиона слышала о Яксли, Амбридж, Кэрроу, Долохове, Нотте-старшем, Сивом… всех их посадили пожизненно.       На шестой день после войны мистер Уизли вышел из камина и бросил газету на кухонный стол. Затем целеустремлённо подошёл к шкафчику и стал доставать стаканы.       Остальные — все Уизли (кроме Джорджа), Ли Джордан (единственный, кого Джордж впускал в свою комнату), Гарри и Гермиона — собрались вокруг. Заголовок на первой полосе гласил: «Август Руквуд, бывший невыразимец и известный Пожиратель смерти, приговорён к пожизненному заключению».       Миссис Уизли издала протяжный стон и рухнула на ближайший стул. Флёр немедленно обняла её.       Все остальные застыли… то ли с облегчением, то ли с горечью, то ли с чувством бессмысленности… поражённые тем, насколько пустым оказалось возмездие.       Мистер Уизли раздал всем по стакану огневиски.       

***

             На седьмой день все собрались в саду Андромеды Тонкс, одетые в строгие чёрные мантии. Снова пульсирующее цветение приближающегося лета насмехалось над событием; сад был полон маков и пионов.       В тени густого каштана стояли три гроба.       Андромеда была похожа на статую. Она держала на руках свёрток — маленького, спящего Тедди. Её лицо было воплощением изящества и самообладания; черты Беллатрисы в нём действительно угадывались, но вместо безжалостного безумия они излучали сдержанность и самоконтроль. Это было душераздирающе       Рядом — профессор Спраут: растрёпанная, убитая горем, рыдающая в измятый носовой платок.       «Я — гордая Пуффендуйка, вот кто я, — сказала Тонкс с ослепительной улыбкой. — Это самый что ни на есть лучший факультет. Знаешь, на пятом курсе я усадила всех — от первокурсников до семикурсников — в гостиной и заставила их выучить «Yellow Submarine». Мерлин, как же это прилипло! Это стало нашим гимном. Доводило Спраут до бешенства, ей-богу!»       С другой стороны стоял Малфой — такой же сдержанный и мрачный. Его челюсть и кулаки были сжаты, взгляд опущен. Тео стоял рядом, серьёзный, обнимая заплаканную Луну. Даже Ксенофилиус приехал — бледный, почти прозрачный, в ярко-голубом кресле-коляске с целителем позади. Его некогда пышные волосы поредели.       Уизли стояли все вместе, с выражениями глубокого понимания. Все, кроме Джорджа — миссис Уизли несколько часов умоляла его выйти из комнаты, но безуспешно.       Были все знакомые лица: Кингсли с группой мракоборцев, Хагрид, Макгонагалл, Флитвик, Гестия и… проще сказать — почти все.       «Приветик, — сказала розововолосая женщина, слегка махнув рукой. — Я Тонкс. И не слушайте, что кто-то там болтает про моё настоящее имя, ладно? Рада знакомству».       Ближе всех к гробу Люпина стоял Гарри — скорбящий по очередному потерянному наставнику.       «Ты самая умная ведьма своего возраста, какую я встречал, Гермиона.»       «Нет. Если бы я была чуть умнее, я бы сказала всем, кто вы есть на самом деле».       Вот кем был Римус Люпин: одним из самых храбрых людей, которых она когда-либо знала. Храбрый, потому что не позволил своему состоянию сломить его, храбрый, потому что продолжал жить, даже когда все, о ком он заботился, ушли, храбрый, потому что пережил смерть человека, которого любил, храбрый, потому что был бесконечно добрым, а не озлобленным, храбрый, потому что отбросил все свои сомнения и опасения, чтобы стать хорошим отцом для своего сына.       Сына, который никогда его не узнает. Боже, это всё так ужасно.       Почти сразу после того, как Кингсли заключил гробы в гладкий серый мрамор, Тедди проснулся и залился громким плачем.       Андромеда тут же развернулась и поспешила в дом, убаюкивая малыша. Малфой и миссис Уизли последовали за ней.       

***

             На восьмой день Гермиона посетила три похоронных церемонии.       Сначала — погребение Дигла, на маленьком кладбище в Сомерсете. Его жена была настолько же высокой, насколько он был низким — похожая на цаплю. Его похоронили вскоре после рассвета, и белоснежная плита стала золотой от первых лучей солнца.       Четыре часа спустя Гермиона стояла между Гарри и Дином на маггловском кладбище — на похоронах Колина Криви. Она почти ничего не видела — только Денниса, крошечного и потерянного, цепляющегося за мать. Пришел почти весь Гриффиндор, и множество учеников из других факультетов, с которыми учился Колин.       Перед тем как опустить гроб, Невилл и Симус накрыли его огромным алым знаменем факультета.       Позже, около пяти вечера, она сидела возле небольшого склепа на территории приличного поместья. Лавандовое небо казалось слишком подходящим. Произносилась речь о красивой девушке с прекрасной душой — но Гермиона думала лишь о девочке, которая называла её скучной, занудной, зубрилкой, уродкой…       Хватит.       Мать Лаванды — старшая, более пышная копия дочери — и её отец — высокий смуглый мужчина с редеющими волосами — были убиты горем. Парвати и Падма сидели в трёх сидениях от неё, и казалось, что их перенесли сюда нетронутыми с тех пор, как она видела их в Большом зале неделю назад.       Произносилась ещё одна речь — о смелой, решительной девушке с золотым сердцем.       И это было правда. В конце концов, такой Лаванда Браун и оказалась.       Её тело, завернутое в бледно-розовый шёлк, рыдающий отец перенёс в склеп. Все присутствующие встали. Гермиона заметила Рона — его опущенные плечи, его глаза, полные слёз — и подошла, взяв его за руку.       Он позволил ей держать её… целых пять минут… пока церемония не закончилась.       А потом он резко вырвался и ушёл.       

***

             В ночи она свернулась под тонкой льняной простынёй, а «Moon River» звучала в её голове красивой, бесконечной петлёй. На соседней кровати лежала недовольная Джинни, которая винила её в том, что теперь не может проводить ночи с Гарри.       …Два скитальца отправляются увидеть мир       Мир такой сумасшедший, и мы увидим его…       Сумасшедший мир был равниной, а земля — ковром из глинистого охристого песка, кое-где пробивавшегося короткими стебельками ломкой жёлтой травы. То тут, то там вздымались голые деревья с извилистыми ветвями. Воздух дрожал и колыхался от жары.       …Мы следуем за одним и тем же концом радуги…       Линию горизонта очерчивала фиолетовая, гористая полоса. На среднем плане виднелись обветшавшие руины Вавилонской башни, из которых вылетела вереница… ворон? Дементоров?.. Они взмыли вверх и пронеслись широкой дугой над её головой.       Небо было бледно-голубым. Безоблачным. Сверкающим.       Гермиона повернулась, следя за их полётом.       … Создательница мечты, разбивательница сердца       Куда бы ты ни отправилась, я пойду туда же …       Она бежала по пустыне бесконечно, не сводя глаз с тёмных летящих фигур, полуслепая от яркого света неба.       …Что вижу я, кем стану       Мы все следуем за своим концом       Следую за своим концом…       Она споткнулась и закричала, падая. Горячий песок обжёг её кожу. С трудом выдохнув, она села и посмотрела, обо что же споткнулась… и это был череп, сделанный из лазурита.       Затем одна из чёрных фигур в небе резко метнулась к ней… ближе… ещё ближе… и это была Беллатриса, и она бросилась на неё — нависла сверху… её безумное лицо заполнило всё поле зрения Гермионы…       — КАК ТЫ ПОПАЛА В МОЕ ХРАНИЛИЩЕ?! — завизжала Беллатриса.       — Нет… пожалуйста… — крикнула Гермиона, едва хватая воздух.       И вдруг все чёрные летающие существа сомкнулись вокруг… стали оранжевыми… пылающими… это были беспощадные языки ревущего адского пламени…       — НЕТ!!!       Она оказалась в комнате Джинни, сидя на своей кровати, с трудом хватая воздух ртом. Вся в поту. Дрожащая. Она огляделась вокруг в затравленном оцепенении.       В тёмной комнате глаза Джинни казались совершенно чёрными, когда та посмотрела на неё, а затем снова уставились в потолок.       

***

             Утром девятого дня Гермиона сидела за столом на кухне у Уизли и чистила горох. Она полностью погрузилась в бессмысленную монотонность этого занятия, не обращая внимания ни на Джинни, которая с грохотом вышла в сад со своей метлой, ни на Гарри, который последовал за ней со своей.       Плюх-плюх-плюх — горошины выскакивали из стручков в миску перед ней.       Но она не смогла проигнорировать громкие крики, раздавшиеся где-то наверху. Она даже не успела подняться на ноги, как бух, бах, бац — по лестнице скатился клубок человеческих тел.       — НЕТ! НЕТ! — миссис Уизли то ли рыдала, то ли кричала, — Я БОЛЬШЕ НЕ МОГУ! Он должен со мной поговорить! ОН ДОЛЖЕН!       — Мам… — взмолился Чарли. Он обхватил её руками, пытаясь удержать от того, чтобы она снова кинулась вверх по лестнице.       — НЕТ! — завизжала миссис Уизли. — Он должен выйти! Он должен со мной поговорить! ДЖОРДЖ! ДЖОРДЖ! Я ТВОЯ МАТЬ, И ТЫ МЕНЯ ВЫСЛУШАЕШЬ!       — Мам, пожалуйста, успокойся…       Рон и Перси тоже спустились на кухню, глядя на мать с отчаянием и беспомощностью.       — Он был моим сыном! Фред был моим мальчиком, и я потеряла его! Я потеряла одного сына, и я не потеряю другого! ДЖОРДЖ! ТЫ СЛЫШИШЬ МЕНЯ — ДЖОРДЖ! СПУСТИСЬ СЕЙЧАС ЖЕ!       — Мам, — решительно сказал Перси. Он подошёл к ней, встал прямо перед ней и положил обе руки ей на плечи. — Мам. Хватит. Пожалуйста, мама.       — Он… Джордж… Я… Ох, Фредди…       И с этими словами миссис Уизли разрыдалась, падая вперёд прямо в объятия Перси. Он осторожно вывел её, приговаривая:       — Тссс, всё будет хорошо…       — Нет… Нет… Не будет…       Когда они ушли, Чарли шумно выдохнул. Он полез в карман, достал пачку сигарет и вышел в сад. Дверь громко хлопнула за ним, и Гермиона осталась одна на кухне вместе с Роном.       — Понравилось шоу? — зло процедил он.       Гермиона уставилась на него широко раскрытыми глазами и дрожащим подбородком.       — Наверное, весело тебе, да? Смотреть, как всё разваливается, со стороны? Ведь идеальная Гермиона Грейнджер ничего не потеряла. Даже грёбанная война тебя не коснулась. Идеальная, чертовски идеальная. Ты жива, твои чертовы слизеринские дружки живы, ты поедешь и вернёшь своих родителей… у тебя всё, блядь, замечательно, Гермиона Грейнджер.       — Рон… — жалобно прошептала она.       — Мы потеряли всё… всё. А ты — ничего. Тебе же плевать, верно? Я видел тебя на похоронах Фреда… как ты флиртовала с грёбаным Малфоем.       — Рон, — прохрипела она, — Рон, я не…       — Да. Ты. Флиртовала. Просто… убирайся отсюда. Господи, зачем ты вообще здесь? Какого хрена ты здесь делаешь? Просто убирайся…       — Заткнись, Рон. Немедленно заткнись!       Гермиона и Рон вздрогнули и повернулись к двери. Незамеченными для них, Гарри и Джинни вернулись и теперь стояли в дверном проёме с одинаково ошарашенными выражениями.       — Что? — ядовито бросил Рон. — Я просто говорю правду. Она, — он с яростью ткнул пальцем в Гермиону, — живёт за наш счёт, веселится, трахается со слизеринскими муд…       — Не смей так о ней говорить! — взревела Джинни, выхватывая палочку. Но Гарри с его реакцией ловца успел схватить её за запястье, прежде чем она успела нанести какой-либо урон. — Отпусти меня, Гарри!       — Давайте… пожалуйста, все успокоимся… — простонал Гарри, почти в отчаянии.       — НИХЕРА Я НЕ УСПОКОЮСЬ! — проревела Джинни.       — А, ну конечно, — злобно усмехнулся Рон. — Одна шлюха будет защищать другую, да?       — ЧТО ТЫ СКАЗАЛ?! — взвизгнула Джинни одновременно с тем, как Гарри рыкнул:       — Осторожнее, Рон…       — Вы все окончательно с ума сошли? — раздался новый голос.       И это был Перси, стоявший в дверях гостиной. Он переводил взгляд с багрового лица Рона на смертельно бледное лицо Гермионы… с Гарри, удерживающего Джинни, на Джинни, отчаянно пытающуюся наброситься на брата.       — Наша мать, — выговорил он сквозь стиснутые зубы, — находится в соседней комнате, в ужасном состоянии. Немедленно прекратите эту идиотскую, детскую истерику. Рон, выйди.       — Что, прости, я…       — Выйди. Прогуляйся, остынь. Вернись, когда сможешь говорить нормально.       — Ты мне не указ…       — Клянусь Годриком, Рон, я тебя оглушу, если ты не уйдёшь прямо сейчас. — И неожиданно для всех, хоть и с яростной гримасой, Рон подчинился приказу брата, которого, по собственным словам, не уважал. — Джинни, — продолжил Перси, когда Рон вышел, — иди к себе. — И, шипя от злости, она тоже подчинилась.       Перси бросил на Гарри и Гермиону глубоко недовольный взгляд и ушёл.       Тишина, наступившая после этого, была гуще слизи. Чтобы прорезать её хоть чем-то, Гермиона громко отодвинула стул и поднялась.       Не нужна. Не нужна. Не нужна.       Высказал ли Рон вслух то, что думают все Уизли? Она ещё никогда в жизни не чувствовала себя такой мерзкой, жалкой паразиткой…       Не нужна.       — Гермиона… — неуверенно прошептал Гарри.       Она покачала головой и отвернулась. Почти незаметно всхлипнув, прошла к кладовой и достала коробку с листьями мелиссы.       — Я заварю чай для миссис Уизли. Хочешь чашку?       — Э… да… — пробормотал Гарри.       Гермиона поставила чайник.       

***

             Когда Рон вернулся, солнце уже зашло, и все сидели в гостиной, сосуществуя в молчании. Не говоря ни слова, он устроился в кресле у окна и с мрачным видом уставился наружу.       Джинни зыркнула на него. Они с Гермионой сидели на полу у ног миссис Уизли, помогая ей распутывать гору шерстяной пряжи. Они делали это без магии, скрупулёзно и медленно — погружение в такую скучную работу было сейчас по-настоящему спасительным.       Из кухни донёсся звук камина, и голос мистера Уизли позвал:       — Молли? Перси?       — Мы здесь, Артур, — откликнулась миссис Уизли.       Он пришёл не один. Артур вошёл в комнату с важным видом, а следом за ним — Кингсли, с дипломатом из драконьей кожи.       — О-о-о, — пискнула миссис Уизли, — Кингсли! Э… министр…       Кингсли закатил глаза:       — Мы уже это проходили, Молли. Я всё тот же человек… тот самый, который очень любит твой крыжовниковый пирог…       — Да-да, конечно, — пробормотала она. — Присаживайтесь…       — Так что же привело вас сюда? — спросила она, передав ему увесистый кусок пирога.       — Пара дел, — улыбнулся он. — И огромное спасибо за это. Вы спасли действительно паршивый день. — Он взял вилку и блаженно закрыл глаза. — Ну, думаю, пора приступать. Во-первых, Перси.       Тот вздрогнул и взглянул на Кингсли сквозь роговые очки.       — Я, министр?       — Да. Артур, уверен, рассказывал тебе, какой хаос творится сейчас в Министерстве. Чистое безумие. Мы катастрофически недоукомплектованы. Столько людей уволено, заключено под стражу или проходит лечение в Мунго. Нам отчаянно нужны эффективные, организованные, надёжные сотрудники…       — Вы… — Перси запнулся. — Вы хотите сказать…       — Возвращайся, Перси. Я хочу предложить тебе старую должность. Мне очень нужен хороший старший помощник.       — Я даже не знаю, что сказать, — сипло ответил Перси. — Я… я совершал ошибки, министр… принимал ужасные решения…       — А кто нет? — пожал плечами Кингсли. — Я знаю, что ты трудолюбив. Итак, могу я ждать тебя завтра у себя в кабинете, скажем, ранним утром?       Перси сглотнул и зачем-то поправил очки.       — Да. Конечно.       — Прекрасно, — воскликнул Кингсли. Он доел пирог, поставил пустую тарелку на стол и произнёс: — А теперь я хотел бы поговорить с Гарри, Гермионой и Роном наедине.       Остальные сразу поднялись и вышли (Джинни подозрительно оглядывалась через плечо), а троица устроилась на диване напротив Кингсли.       Сначала он посмотрел на Гарри.       — Как главный представитель Британского Министерства магии, я хочу сообщить тебе, что правительство желает наградить тебя Орденом Мерлина, Первой степени…       — Нет, — тут же ответил Гарри.       Кингсли усмехнулся:       — Может, тебе понравится мой вариант? Коллективная награда — всем, кто сражался…       — Да, — незамедлительно сказал Гарри.       — Прекрасно. — Кингсли был явно развеселён. — На пятнадцатое число запланирована небольшая церемония… если бы вы могли появиться…       Он открыл дипломат и повернулся к Гермионе:       — Это для вас. — Он протянул ей маленькую коробочку с шляпкой-таблеткой и деревянную лопатку. — Шляпка перенесёт вас в головное отделение Министерства магии в Мельбурне шестнадцатого мая ровно в девять вечера. А вот эта… лопатка… вернёт вас обратно. Дата и время — на ваше усмотрение; простое «Экспурго» активирует портключ.       Гермиона с благоговением положила предметы себе на колени.       — Спасибо.       Кингсли отмахнулся от благодарности и вручил каждому из них по белому конверту. Внутри было письмо:

      ПОВЕСТКА СВИДЕТЕЛЯ НА СУДЕБНЫЕ ПРОЦЕССЫ ЛЮЦИУСА МАЛФОЯ И НАРЦИССЫ МАЛФОЙ

      Кому:       Гермионе Джин Грейнджер       Вам надлежит явиться для дачи свидетельских показаний в среду, 13 мая 1998 года, в Министерство магии, Лондон, к одиннадцати часам утра и оставаться до тех пор, пока ваше присутствие необходимо.       Выдано (исполняющим обязанности) Верховного Чародея        Тиберием Огденом       — А что им от нас нужно? — буркнул Рон. — Посадите их и всё.       И Гермиона, и Гарри открыли рот, чтобы возразить, но Кингсли их опередил.       — Всё не так просто, Рон, — сказал он устало.       — Из-за сделки их тупого сынка с Люпином, да?       — Ну… да. Поэтому мне нужно, чтобы вы были в Министерстве к девяти — будет закрытый… суд… что-то вроде суда… над Драко. Я пытался отменить заседание, но Визенгамот настаивает, а у меня нет полномочий перечить им. Там будут только Огден, ещё два члена и я… и несколько свидетелей… это всё, конечно, нелепо… по моему мнению, Драко Малфой не заслуживает наказания       — А как насчёт всей той дряни, что он творил на шестом курсе? — фыркнул Рон.       — Под принуждением, — нахмурился Кингсли. — Меня интересуют его действия после. Я говорил с Андромедой Тонкс, Невиллом, Симусом, Биллом, Теодором и Луной… все согласились выступить в его защиту. Если и вы трое согласитесь…       — Да, — ответила Гермиона с неожиданной для себя поспешностью.       Гарри кивнул, а Рон отвернулся.       — Рон? — напомнил Кингсли.       — Ладно, — проворчал он, не встречаясь с министром взглядом. — Он… помог защитить мою семью… так что, наверное. На этот раз. А потом мы в расчёте, и я смогу ненавидеть ублюдка с чистой совестью.       Гарри рассмеялся, у Кингсли дёрнулся уголок губ.       — А что касается судов над Люциусом и Нарциссой…       — Она солгала Воландеморту… благодаря этому я остался жив, — негромко произнёс Гарри.       — Да, — подтвердил Кингсли. — Вы готовы дать показания в её пользу?       — Да.       — Тогда, с учётом этого и условий сделки Драко, я уверен, что она избежит Азкабана. А Люциус…       — Вы не можете быть серьёзны, — выпалил Рон.       — О, он сядет. И надолго, — пообещал Кингсли. — Просто, увы, не пожизненно. — Он поднял руку, пресёк возмущение Рона. — Не идеально… знаю. Но снова — это обещал Драко Римус, и я намерен сдержать его слово за него.       Никто, разумеется, не возражал. На несколько минут они молча погрузились в собственные мысли, пока Кингсли не хлопнул в ладони и не потер руки.       — И ещё кое-что — ой, не делайте такие лица — новости приятные! Я вчера был в Хогвартсе, посмотреть, как идут восстановительные работы, и рад сообщить… всё почти закончено; школа практически полностью восстановлена. Мы пригласили команду из Франции помочь с архитектурной реконструкцией, и…       — Почему, — перебила его Гермиона, стараясь удержать дрожь в голосе, — так легко получить иностранную помощь сейчас, но не во время самой войны?       Кингсли вздохнул и воздел глаза к потолку.       — У нас очень строгие законы о невмешательстве, Гермиона. Даже в условиях внутреннего конфликта поддерживать Статут о Секретности чрезвычайно…       — Но, несомненно, остальной магический мир знал, что Воландеморт не удовлетворится захватом одной лишь Британии! — воскликнула Гермиона. — Он хотел мирового господства — жизни всех были под угрозой!       — Есть законы, Гермиона, которые…       — Возмутительны!       — …Возможно, — неожиданно улыбнулся он. — Но это, собственно, подводит к следующему: Хогвартс почти готов к открытию, и вы скоро получите письма — Минерва хочет дать вашему курсу шанс пройти финальный год заново. Однако у меня есть другое предложение: приходите работать в Министерство. Как я сказал Перси, нам нужны люди, и вы трое — лучшие молодые маги, каких я знаю. Выбирайте отдел. Гарри, ты всегда хотел стать мракоборцем… и ты, Рон. Гермиона, Международное бюро магического законодательства было бы счастливо принять тебя.       У неё отвисла челюсть, а в животе поднялась паника.       Война закончилась, и он предлагал новый путь, новую жизнь, совершенно иной ритм.       — Но… а наши ЖАБА? — выдохнула она. Сердце билось слишком быстро.       Кингсли запрокинул голову и громко расхохотался.       — Совершенно не нужны, Гермиона. Думаю, вы уже доказали всё, что нужно… вам не требуются оценки или клочок пергамента, чтобы подтвердить способности! Итак? Стажировки и обучение начнутся первого сентября.       — Я согласен, — коротко кивнул Гарри.       Рон, который снова уставился в окно, пожал плечами:       — Ладно. Всё равно.       Новый путь, новая жизнь, совершенно иной ритм…       Нет.       Она не готова. Она не была… цельной. Гермиона Грейнджер не перескакивает через ступени.       — Простите, Кингсли, — сказала она. — Но я вынуждена отказаться. Я хочу вернуться в Хогвартс, хочу закончить образование. Я думаю…       Она замолчала, увидев, что Гарри смеётся.       — Кингсли, она бы не была Гермионой, если бы не ухватилась за шанс снова пойти в школу. Мне кажется, она ждала сдачи ЖАБА с нашего первого дня в Хогвартсе.       — Не с первого, — пробормотала Гермиона, впервые за долгое время искренне улыбнувшись Гарри.       — Нет? — мягко переспросил он.       — Ещё до этого. С тех пор, как прочитала о них в «Истории Хогвартса».       Он широко улыбнулся, и в этой улыбке было столько тепла, что ей захотелось его обнять.       Кингсли тоже заулыбался, поднимаясь на ноги.       — Справедливо. Но помни — место в Министерстве для тебя всегда будет. — Он пригладил мантию, взял дипломат. — Мне пора… спасибо за уделённое время. Увидимся завтра.       Он ушёл, и напоминание о том, что принесёт завтрашний день, хлынуло на Гермиону ледяной волной, моментально сбив её хорошее настроение.       

***

             День десятый. Атриум Министерства магии.       Каблуки Гермионы стучали в унисон с шагами Гарри, Рона и Перси, пока они направлялись к лифтам. По привычке Гермиона взглянула на запястье, чтобы узнать время — на ней всё ещё были её сломанные часы, остановившиеся на двенадцати сорока ночи. Они по-прежнему показывали время ночи финальной битвы.       Когда лифт поехал вниз, Гермиону снова отбросило назад, к тому утру, когда она была Муфалдой, стоящей в оцепенении за спиной Амбридж. И чувство это лишь усиливалось, пока они шли по коридору Отдела тайн, спускались по лестнице, ведущей к залам суда…       — Вот, — сказал Перси, остановившись у большой тёмной двери, — Зал суда номер шесть.       Они, судя по всему, пришли последними. На возвышении уже сидел Кингсли (улыбнувшийся им ободряюще), Огден (тоже улыбнувшийся), и две ведьмы в сливовых мантиях — одна с любопытством на лице, другая с презрением. Перси, держа в руках перо и свёрток пергамента, занял место секретаря возле Кингсли, оставив Гермионе, Гарри и Рону скромные места на скамьях у стены.       Там сидели Андромеда — бесстрастная, Невилл — в дорогой шёлковой парадной мантии, Симус — полностью исцелённый, помахал им рукой. Луна улыбнулась. Билл кивнул.       Гермиона устроилась рядом с Тео, но тот даже не взглянул на неё. Он сидел совершенно неподвижно, глядя на деревянный стул посреди зала и нервно покусывая язык — верный признак внутреннего хаоса. Он резко дёрнулся, когда дверь открылась и в зал вошёл Малфой в сопровождении двух мракоборцев.       Она пристально наблюдала за ним, пытаясь уловить что-то за холодной отрешённостью его лица. Как раз, когда он опускался на стул, он что-то сказал своим сопровождающим, и они рассмеялись, один даже по-дружески хлопнул его по спине.       Огден прочистил горло:       — Закрытое слушание по установлению степени виновности Драко Люциуса Малфоя в роли Пожирателя смерти на службе у Тома Марволо Реддла, также известного как Тот-Кого-Нельзя-Называть.       — Допрашивающие: Кингсли Бруствер, министр магии; Тиберий Огден, главный судья; Эдвина Ламбард, старший член Визенгамота…       Огден продолжал монотонно, перечисляя всех присутствующих в зале. Гермиона поёжилась, охваченная непреодолимым желанием заёрзать. В горле стоял ком.       — Судебный секретарь: Перси Уизли…       Луна сжала ладонь Тео. Симус кончиком ботинка рисовал на полу невидимые спирали. Гермиона прикусила губу.       Она снова взглянула на Малфоя: руки лежали на тонких подлокотниках стула, пальцы постукивали по краям — будто по невидимым клавишам фортепиано. И когда он перестал зачёсывать волосы назад? Она подумала об этом совершенно не к месту. От напряжения у него выгнулась спина — но что это было? Страх? Гордость? Да чтоб всё пропало, она сама нервничала за Драко Малфоя.       — …Невилл Лонгботтом и Симус Финниган.       — Обвинения следующие: что обвиняемый добровольно и осознанно вступил в ряды последователей Того-Кого-Нельзя-Называть, называющих себя Пожирателями смерти, — (руки Малфоя сжались в кулаки), — что он позволил Тому-Кого-Нельзя-Называть скрываться в своём доме, — (его маска спокойствия рухнула, он злобно глянул на Огдена), — что он, по приказу Того-Кого-Нельзя-Называть, провёл большую часть своего шестого курса в Хогвартсе, пытаясь обеспечить проникновение Пожирателей смерти в замок. Что по его вине произошли несчастные случаи, едва не стоившие жизни Рональду Уизли и Кэти Белл, — (губа Малфоя дёрнулась), — что он, в итоге, завершил свою миссию 30 июня 1997 года, что привело к битве, в которой пострадали многие. Что он обезоружил тяжело больного Альбуса Дамблдора и угрожал лишить его жизни. Что затем он скрывался от правосудия как беглый преступник. Что он и далее верно служил Тому-Кого-Нельзя-Называть и…       — Неправда, — резко перебил Малфой.       — Вам дадут возможность высказаться позже, мистер Малфой! — завизжала та, что с презрением на лице — Эдвина.       — Эм… — пробормотал Огден, неловко ёрзая. — Так вот. Вы, Драко Люциус Малфой, отрицаете ранее изложенные обвинения?       — Я отрицаю их предпосылки, — отчётливо произнёс Малфой. — Я не был ни свободен, ни готов, когда меня клеймили. Если бы я отказался, меня и моих родителей убили бы.       Внезапно темп его речи ускорился втрое:       — Для справки: Тёмный Лорд не спрашивает. Мне никто не «предлагал» метку, и я не «приглашал» его в дом. — Он издевательски фыркнул. — Вы сами слышали, что вы несёте? Думаете, мы устроили чаепитие с Тёмным Лордом, он был прелестным гостем, предложил мне славненькую татуировочку, и мы настолько прониклись его обществом, что решили — пусть поживёт у нас?       — Ваша дерзость крайне неуместна, мистер Малфой! — заорала Эдвина. (Гермиона услышала, как Тео тихо застонал.)       Однако Огден выглядел пристыженным, пока нервно перебирал свои бумаги. Другая волшебница — Зоя что-то там — казалась потрясённой.       Малфой продолжал:       — И чтобы вы знали: я никогда не служил Тёмному Лорду из преданности. Никогда. И если вы смотрели воспоминания Римуса, что, я уверен, вы сделали, то знаете — я пытался вырваться из этого несколько раз… Но у Дамблдора, видите ли, были великие планы, которым нельзя мешать, верно?       — Послушай, Драко, — устало начал Кингсли.       — Что это такое, министр? — выплюнул Малфой. — Мне обещали, что мне не придётся иметь дело с этим! Я ответил на все вопросы Римуса под Веритасерумом! Мы заключили сделку! Сделку, которую вы нарушили! Вы арестовали мою мать, вы обращаетесь со мной как с преступником… Я помогал, шпионил, сражался на вашей стороне…       — Так держать! — одновременно выкрикнули Невилл и Симус.       — Так им и надо, хорёк, — добавил Симус.       Презрительная Эдвина была вне себя:       — Порядок! Порядок в зале!       Как настоящие гриффиндорцы, Невилл и Симус не спешили униматься, а Малфой — этот невыносимый засранец — ухмылялся им. Гермионе казалось, что Тео сейчас до крови прокусит себе язык.       Когда наконец воцарилась тишина, Кингсли поднялся и повернулся к коллегам:       — Боюсь, — сказал он авторитетно, — этот фарс зашёл слишком далеко. Вы видели воспоминания Римуса Люпина, и я, вместе с многочисленными членами Ордена, рассказал вам о роли, которую мистер Малфой сыграл в войне. Теперь, если вы настаиваете на том, чтобы заслушать показания этих свидетелей, пусть будет так, но я могу заверить вас, что если вы не проголосуете в пользу этого молодого человека, я лично позабочусь о том, чтобы апелляции подавались до тех пор, пока приговор не будет отменён.       — Это запугивание! — взвизгнула Эдвина.       — Это соблюдение договора!       — П-пожалуйста, тише… — взмолился бедняга Огден. — Голосуем, хорошо? Кто за прекращение дела?       Он поднял руку, и то же сделала Зоя Что-то Там.       — Итак, дело закрыто. — Он вскочил. — У нас через час ещё один суд, и я был бы очень признателен за некоторые освежающие напитки перед этим. Министр?       Озадаченный Кингсли, нелепо бодрый Огден, а также Сладкая и Злобная (как их мысленно окрестила Гермиона) вышли из зала. Симус победно взвыл и вскинул кулак, а Тео подскочил как пружина. Малфой едва успел подняться, как Тео настиг его и ударил по плечу.       — Ты… что за…       — Ты, Мерлин тебя побери, идиот. Не мог продержаться спокойно десять минут?       — О чём ты вообще? Всё же закончилось нормально. — Малфой нахмурился.       — А если бы нет?       Он не успел ответить. Судебный служитель в светло-пурпурной мантии сообщил, что его родители находятся в комнате ожидания и хотят видеть его. Малфой бросился прочь — и Тео за ним. Рон что-то прошептал Гарри и тоже быстро ушёл.       Андромеда хрипло пробормотала:       — Мне нужно к внуку, — и покинула зал.       Гермиона, Гарри и Луна задержались в пустом зале суда на некоторое время после того, как Невилл, Симус и Билл попрощались с ними.       — Ну и представление, — хмыкнул Гарри.       Гермиона лишь кивнула.       — Тео так волновался, — сказала Луна. — Но я ему сказала, что они никак не могли отправить Драко в Азкабан. Они бы избавили себя от стольких хлопот, если бы потрудились посмотреть на его ауру.       Когда они вышли в каменный коридор, Гермиона спросила:       — Куда пошёл Рон?       — К Реджу Кроткотту, — ответил Гарри, украдкой наблюдая за ней. — Он хочет извиниться за то, что втянул его семью в неприятности.       Пока они ждали начала следующего суда, Гермиона думала о невозможной сложности человеческой природы, пока не почувствовала себя остро, мучительно… неуютно.       

***

             Суд над Люциусом и Нарциссой Малфой длился час. Они сидели с каменными лицами, отвечая по возможности односложно. Нарцисса, хоть и была куда менее безупречна, чем обычно, всё же сумела сохранить видимость достоинства. Благодаря показаниям Гарри и сделке Драко её оправдали. Её муж был приговорён к двадцати годам заключения. Гермиона не особо смотрела на него, даже когда рассказывала о событиях, произошедших в поместье Малфоев: запомнились лишь длинные, спутанные белые волосы, впалые глаза и осунувшееся лицо.       Сразу после завершения слушания, Тео и Малфой увели Нарциссу подальше от журналистов и фотографов. Она была белее мела.       

***

             Устроившись снова на полу у окна, Гермиона пересказала Джинни всё, что произошло. Солнце садилось, и рыжие волосы Джинни светились, словно огонь.       — Гарри сказал, вам всем предложили работу в министерстве, — сказала она, откидываясь на руки.       — Да.       — И что ты решила вернуться в Хогвартс.       Гермиона прищурилась на золотящийся свет за окном:       — Гарри сказал, что я не была бы собой, если бы не вернулась.       — Ха. Верно. И… Гермиона… я очень рада. Очень рада, что ты вернёшься. Рада, что ты там будешь.       Они улыбнулись друг другу.       — И, — продолжила Джинни, — очень рада, что ты здесь сейчас. Я знаю, я вела себя как стерва…       — Джинни, нет…       — …я определённо была немного стервой, но знать, что ты здесь… это многое значит. Так что просто… не слушай, что говорит Рон…       Гермиона устало выдохнула и прикрыла глаза ладонью.       — Он так зол, Джинни.       — Конечно зол. Мы, Уизли, так переживаем боль. Иначе не умеем. И по-другому и быть не могло. Он исцелится.       — Как думаешь… он простит меня? — тихо спросила она.       — Не знаю.       

***

             Одиннадцатый день после войны.       Гермиона забрела глубоко в сад с экземпляром «Истории Хогвартса», пытаясь пережить то чудо, которое она ощущала одиннадцатилетней. Она едва смогла продвинуться дальше главы о Большом Зале; напечатанные слова описывали пышную комнату с великолепным потолком, а её разум показывал образы людей, истекающих кровью, отчаянно плачущих, цепочку мёртвых тел. В голове бушевал хаос, вспышки света, безумие и отчаяние… и крупный камень летел на ничего не подозревающую…       Гермиона захлопнула книгу и вынула палочку Беллатрисы, балансируя ею на раскрытой ладони. Она почти не использовала магию последние одиннадцать дней. Через два дня ей придётся применить эту палочку, чтобы вернуть родителей — эту палочку — эту палочку — эту палочку.       

***

             Человек на сцене был законченным грёбаным болваном.       — …и хотя многие жизни были утрачены, наследие этой войны — победа добра над злом, света над тьмой, любви над ненавистью…       Полный идиот. Гермиона хотела сорвать с ноги туфлю и бросить в него.       На двенадцатый день она сидела в переполненном зале Министерства, слушая, как безмозглый халтурщик разглагольствует о том кошмаре, через который они прошли.       — …будут почтены за свою жертву — их доблесть будет жить через нас. Они сражались в праведной битве за славный новый мир…       В войне нет праведности; в битве нет славы. Этот человек — этот болван — ничего не знает. Он, наверное, прятался всё это время… Он бы не говорил так, если бы видел, что было на самом деле.       Если бы он видел, как погибают друзья. Если бы видел, как мать смотрит на потерю ребёнка. Если бы он чувствовал ужас перед лицом смерти, гигантской змеи, ревущего пламени…       Если бы его ранили, прокляли, пытали…       Тогда, мой друг, не смаковал ты здесь       Перед юнцами фразу о победном вздоре…       Ложь старая: «Dulce et decorum est       Pro patria mori».       Она посмотрела влево, на ряд окаменевших лиц. Глаза Гарри, Рона, Дина и Симуса были затуманены, будто они снова в классе Биннса. Джинни выглядела так, будто через секунду наложит летучемышиный сглаз. Справа тоже ряд таких же лиц: глаза Невилла сузились; Луна изучала оратора, как будто сомневалась в его рассудке. А Тео и Малфой… с одинаковыми выражениями отвращения, словно во рту у каждого лимон…       Гермиона начала тихо хихикать, и звук был словно звонок к ужину. Лица по бокам обернулись к ней с недоверием… прежде чем почти одновременно подумали: «А чёрт с ним», и присоединились к смеху.       Её маленькое хихиканье вызвало ливень смеха, а Мистер-Выпятивший-Грудь стоял на своём пьедестале, пылая возмущённым молчанием.       

***

             — Ты сумасшедшая, я тебя обожаю, — усмехнулся Тео, дёргая её за рукав.       «Церемония» очень быстро иссякла, как только аудитория поняла, что можно смеяться. После дней ссор и похорон это казалось нереальным — раствориться в море смеха…       Они шли к лифтам в некой двойной шеренге: Гарри и Рон шли впереди Гермионы и Тео, а за ними — Малфой и Невилл. По обе стороны тянулись ряды фотографов.       — Мистер Поттер! Мистер Поттер — сюда! Мистер Малфой! Мисс Лавгуд! Невилл Лонгботтом…!       — Кстати…       — М?       — Улыбнитесь нам, мисс Грейнджер, давайте! Мистер Поттер! Мистер Поттер! Нотт и Малфой — перебежчики из Слизерина — сюда, эй!       — Ты уверен, что хочешь поехать со мной завтра? Я имею в виду…       — Ты хочешь, чтобы я бросил тебя на растерзание собакам?       — Мистер Лонгботтом, притворись, что держишь меч! Фотография Поттера, Уизли и Грейнджер… давай!       Затем они оказались в лифте, стремительно поднимаясь в атриум.       Их короткий путь к министерским каминам был гораздо более спокойным. Луна подпрыгнула к другой стороне Тео.       — Ты спасла день, Гермиона, — сказала она.       — Это правда, — поддержал Тео, положив руку на плечи девушкам.       — Ты завтра уезжаешь, да?       — Да, Луна.       — Надеюсь, всё пройдёт хорошо. Если бы папа успел закончить диадему, которую делал, я бы одолжила ее тебе.       — Это очень мило с твоей стороны.       Даже в атриуме, однако, люди продолжали останавливаться, чтобы пялиться на них. Когда одна хорошенькая молодая особа замерла как вкопанная, уставившись на Тео, его походка превратилась в гордую поступь. Он без церемоний притянул ближе Гермиону и Луну, бросил девушке лукавую улыбку и промурлыкал:       — Ну что ж, здравствуй       В унисон Гермиона и Луна скинули руки Тео. Гермиона элегантно шагнула к Луне и обвила её руку своей.       — Эй! — воскликнул Тео, обиженно.       Они проигнорировали его и ускорили шаг.       — Эй! — проговорила Луна, посмеиваясь.       

***

             Её вышитая бисером сумка была забита доверху, все фотографии, которые она забрала с чердака родителей, были разложены сверху. Там всё ещё было слишком много хлама: большая часть одежды Гарри и Рона, мини-аптека, чертов портрет Финеаса Найджелуса…       Позже она всё отсортирует.       Из комнаты Джинни она поднялась на один этаж. Стоя на площадке, глубоко вдохнула и постучала в левую дверь.       — Джордж? Это я, Гермиона.       Ответа не последовало.       — Я уезжаю сегодня. Эм… прямо сейчас. Не знаю, на сколько… и я… я просто хотела попрощаться.       Тишина.       — Береги себя.       Она позволила себе задержаться на десять секунд       Уизли и Гарри ждали её на кухне, чтобы проводить. Она получила особенно тёплое объятие от миссис Уизли.       — Удачи, — пробормотали они. — Держи связь, дай знать, если что-то понадобится.       Джинни сжала её руку.       — Пошли, — кивнул Гарри. — Я провожу тебя.       Рон стоял в проёме двери и, встретив её взгляд, мрачно сказал:       — Береги себя.       — И ты, Рон, — прошептала Гермиона, потому что ей показалось, что он говорит искренне.       Гарри засунул руки в карманы, и они направились к знакомому холмику; на вершине стоял Тео. Это было то самое место, где она сидела меньше года назад, после того, как обрекла родителей на забвение.       Она словно вернулась на круги своя — но какой же это был кривой, изрезанный круг. Она едва могла поверить, что всё пережитое выпало именно на её долю.       Круг: замкнутая линия, все точки которой равноудалены от центра.       Ха! О какой целостности могла идти речь? Круг — это нечто завершённое… и разве не было чертовски поэтично, что, подойдя к концу своего круга, она не чувствовала ничего, кроме разбитости?