Détraquée

      Дом — это там, где твоё сердце. Но как назвать место, где находится разбитое сердце?       Прошла неделя. Каждое утро Гермиона притворялась спящей, пока её родители собирались и уходили на работу. Затем она бесцельно бродила по пустому дому, хватала наугад книги и пыталась читать. Или бессмысленно смотрела в экран телевизора. Или спускалась к пляжу.       Папа старался быть бодрым. Он улыбался ей, болтал о своём дне, пока готовил ужин, а Гермиона стояла рядом, нарезая или чистя то, что он просил. И хотя напряжение в его глазах не исчезало, и он всё ещё вздрагивал, когда Гермиона делала резкое движение, он справлялся куда лучше, чем мама, которая по-прежнему с ней не разговаривала. Она даже не смотрела на неё. Это было поистине самое ужасное чувство в жизни Гермионы. Она чувствовала себя омерзительной.       Ну… большую часть времени. Иногда её возмущение брало верх: наступали моменты, когда она ясно ощущала — какими бы мучительными ни были её поступки, родители были живы именно благодаря им. И, почти чудом, она сама тоже была жива. Мы все живы, мама! Разве ты не понимаешь, насколько это поразительно?!       

***

             — Так вот, — сказал папа однажды вечером, когда они с Гермионой сидели на кухне с чаем, — теперь мы даже не знаем, оставлять ли нашу фамилию или снова стать Грейнджерами. Здесь нас все знают как Уилкинсов… менять было бы странно и неудобно. И я не знаю… нам что, теперь ходить и всем рассказывать, что мы больше не Уэнделл и Моника?       Гермиона поёжилась. Хотя он говорил легко и почти непринуждённо, осанка у него была скованной. Он не чувствовал ни лёгкости, ни непринуждённости.       — Эм… — прохрипела она. — Вы… собираетесь здесь остаться?       — Да. Мы с твоей мамой это уже обсудили. Нам здесь нравится Не говоря уж о том, что все наши братья и сёстры в ярости, что мы уехали, почти не попрощавшись, и не сочли нужным поддерживать связь весь год. Это тоже было частью твоего заклинания?       — Это не было заклинанием, пап.       — Неважно, — резко сказал он. — Суть в том, что ни у меня, ни у мамы, нет сил разбираться с их коллективных гневом.       — И вы… вы останетесь Уилкинсами?       Папа пожал плечами:       — Профессионально — по крайней мере.       — П-понятно…       Она не была готова к тому, как сильно это её ранит. Она была так уверена, что родители вернутся с ней и снова станут Грейнджерами, в их доме в Хэмпстеде. Может быть, когда они снова будут с правильными именами, в правильном месте… всё тоже станет правильным.       Но они решили жить в своём новом облике, в своём новом доме, своей новой жизнью — и всё это не имело к ней никакого отношения.       — Почему ты плачешь? — спросил папа, растерявшись.       — Н-ничего.       — Это не похоже на «ничего».       — Просто… я… я думала, что мы все вернёмся домой. Вместе.       Он тяжело вздохнул и придвинул стул ближе, чтобы обнять её.       — Гермиона, теперь это наш дом.       — Х-хорошо…       Она отвернулась, чувствуя, как лицо болезненно перекашивает.       — Чёрт возьми, Гермиона, — воскликнул папа, — ты же вмешалась в наши головы! Должны быть какие-то последствия! Мы провели здесь год, строя жизнь и репутацию, пуская корни… это то, кто мы есть теперь!       — Я понимаю…       — Нет, не понимаешь! Ты наложила заклинание, вычеркнула себя из нашей памяти, но мы-то остались собой. Мы приехали в Мельбурн, открыли клинику, создали здесь жизнь. Это не был какой-то сон, из которого мы можем проснуться и уйти как ни в чём не бывало. Кроме того… я… я не могу представить, что вернусь в тот дом. Моя жизнь раскололась, Гермиона. Я не могу вернуться.       Она кивнула и, не поднимая глаз, тихо сказала:       — А я не могу остаться здесь.       — Я как раз хотел поговорить с тобой об этом, — начал папа. — Э-э… гм. Можешь посмотреть на меня? Вот так, моя красавица. Теперь слушай. Мне не очень нравится идея твоего возвращения в ту школу.       — Ч-что?       — Ты правда удивлена, после всего, что ты мне рассказала? — спросил он, не веря своим ушам.       — Воландеморт мёртв, пап. Уже не будет так, как раньше.       — Послушай, Гермиона, — настаивал он, — не было ни одного года с твоих одиннадцати лет, когда ты не сталкивалась бы со смертельной опасностью. И всё — из-за этой школы! Как ты думаешь, что я чувствую, как отец, как человек, который делал всё, чтобы защитить тебя и уберечь…       — Как человек, который привил мне ценность образования, ты должен понять, почему я обязана вернуться! — возразила она.       — Ха! — фыркнул он. — Какое образование? Чему ты там вообще учишься?! Что это место с тобой сделало, что ты считаешь оправданным то, что ты совершила с нами?       Стул Гермионы громко заскрежетал, когда она вскочила.       — Я же объяснила, почему я это сделала! Ты сказал, что понимаешь…       — Я понимаю, почему. Но не понимаю как. Как ты вообще могла…       — Думаешь, это было легко? — теперь она кричала. — Думаешь, я не мучилась из-за этого? Что это не разрывало меня на части? Думаешь, я не чувствую себя ужасно — абсолютно, до чёртиков ужасно — из-за того, что сделала это с вами?! Но я не жалею, пап. Нет. Не жалею. Потому что вы живы. Знаешь, Люпин — которого, кстати, убили — говорил мне, что одним из первых мест, которые Пожиратели смерти планировали атаковать, был наш район. Думаешь, это случайность? Тео сказал тебе, что бы случилось, если бы я сбежала вместе с вами. Это было… это было единственное, что я могла придумать, пока училась выживать, пока планировала, тренировалась, и, боже, зная, что Гарри вполне мог умереть — и тогда всё было бы кончено — и… я… он рассчитывал на меня, что у меня будут ответы, я… я… я видела вас мёртвыми, пап. Тебя и маму… когда меня пытали… пожалуйста, пап…       Слова оборвались, уступив место громким, рвущим дыхание рыданиям, и она обхватила себя руками, почти согнувшись пополам. Папа держал её за плечо одной рукой, но больше ничего не делал. И даже сквозь мутный от слёз взгляд она видела, что он тоже плачет.       

***

             Около десяти утра она вышла из комнаты в спортивном костюме, планируя бегать вдоль моря. Бессонница изводила её, так что она решила вымотать себя до такой степени, чтобы просто не иметь сил бодрствовать.       Но в коридоре она столкнулась с мамой, которая пыталась одновременно катить чемодан на колёсиках и проверять пейджер. На плече висела громоздкая дорожная сумка. Увидев Гермиону, мама замерла.       — Эм… тебе помочь?       Мама замялась, словно загнанная в угол лань, решая, что ответить. Гермиона только надеялась, что она хотя бы не проигнорирует её — ещё одного открытого отказа она сейчас бы не вынесла.       — Нет, спасибо, — выдавила мама. — Я сама.       Гермиона рискнула спросить:       — Куда ты едешь?       — На семинар в Перт.       И мама поспешно прошла мимо. Колёсики чемодана задели стену и оставили тонкую, как лезвие, царапину на голубых обоях.       — Пока, — пробормотала Гермиона в пустой коридор.       

***

             Она пыхтела и задыхалась, согнувшись и упёршись руками в колени. Должно быть, она бежала больше часа. Капельки пота выступили на висках, а ноги горели от перенапряжения.       Какое же великолепное чувство.       День был пасмурный, но солнечные лучи всё равно пробивались сквозь облачную завесу — яркие, слепящие — отражаясь на случайных волнах, которые подхватывал ветер. Тот самый ветер, против которого она бежала. Она оглянулась на путь, который проделала — на маленькие кратеры, оставленные её беспорядочными шагами, — прежде чем без церемоний упасть на землю. Она откинулась назад и щурилась от сверкающих лучей света, в то время как её руки сжимались и впивались в песок.       Песок: чем сильнее ты пытаешься удержать его, тем быстрее он ускользает сквозь пальцы.       

***

             К тому времени, как она вернулась домой, пот высох, а вместе с ним испарилась и вызванная эндорфинами эйфория. Она стояла под горячим душем двадцать минут, забралась в кровать, и проспала до захода солнца, когда папа пришёл звать её на ужин.

***

      Через три дня после отъезда мамы папа взял выходной. Гермиона узнала об этом в шесть утра, когда он постучал в её дверь и сказал, чтобы она оделась («Крепкую, удобную одежду, ясно?») и побыстрее спустилась вниз.       — Что случилось? — спросила она.       — Пойдём прогуляемся, — ответил он небрежно.       И они пошли на прогулку. Папа отвёл её на пляж Ментон, по небольшой тропинке вдоль побережья. Красота моря на рассвете была, безусловно, восхитительной.       — Художники Школы Гейдельберга часто разбивали лагерь здесь, — сказал папа, оглядываясь вокруг.       — Австралийские импрессионисты? — уточнила Гермиона.       — Да. Понимаешь, почему, да? Этот пейзаж просто…       Он замолчал, и Гермиона пробормотала:       — Создан для изучения света и цвета.       — Хех, — засмеялся папа, — именно. Но давай, мы здесь не для прогулки. Быстрая утренняя пробежка очень полезна для сердца англичанина — и англичанки.       Ноги Гермионы всё ещё ныли после бега (о, как они ныли!), но она страдала молча. Прохладный воздух приятно щекотал лицо, пока оно разогревалось.       — Пап, — тяжело дыша, спросила она, — как тебе удалось взять отгул?       — Когда мамы нет рядом, дорогая, я сам себе хозяин. Я дал себе отпуск. Я в этом очень щедр.       Она рассмеялась, и он рассмеялся вместе с ней. Морская пена с одной стороны, тёмная дикая растительность с другой — и Гермиона впервые за долгое время почувствовала внутреннее равновесие.       Они двигались молча некоторое время, пока папа не воскликнул:       — О, Гермиона… ты никогда не догадаешься, кто навещает нашу клинику каждый раз, когда бывает в городе!       — Кто? — заинтересованно спросила она.       — Ну… угадай!       — Пап, ты же сказал, что я никогда не догадаюсь.       — Хмф, — пробурчал он, но улыбка осталась на месте. — Стив Вон! Я официально — стоматолог Стива, чёрт возьми, Вона. Когда он в городе… что, честно говоря, происходит не так уж часто…       Она подняла бровь.       — Ну ладно. Он заходил дважды.       — Это серьёзное покровительство, пап. Вау.       Папа нахмурился.       — Ты такая же, как твоя мама. Именно так она и сказала.       Упоминание мамы мгновенно отрезвило Гермиону, и папа это заметил. Они снова замолчали, и на этот раз молчание длилось гораздо дольше.       Они дошли до пирса, уходящего в море, словно стояли на краю земли между морем и небом. Папа оперся локтями о деревянное ограждение и устремил взгляд к горизонту.       — Тебе стоит поговорить с мамой, — сказал он, — когда она вернётся.       Гермиона встала рядом, положила голову ему на плечо и пробормотала:       — Она не хочет говорить со мной.       — Она хочет, дорогая. Она правда хочет. Но она… чувствует так много, что не знает, с чего начать. Тебе нужно заставить её поговорить с тобой. — Когда она не ответила, он вздохнул и осторожно подтолкнул её плечом. — Эй… ты же её знаешь. Она дуется, но всегда хочет всё обсудить. Пообещай мне, что попробуешь.       Гермиона подняла руку и положила её на его запястье.       — Я попробую. Обещаю.       Небольшая сине-белая птичка села на угловой столб, встряхнула крыльями… а потом снова улетела.       — Я никогда до конца не понимал, что это значит, — тихо сказал папа, — то, что ты волшебница. Никогда по-настоящему не осознавал. Это была такая странная и дурацкая… штука. Потом ты возвращалась из школы и рассказывала, что можешь заставлять вещи летать, превращать чайники в мышей и прочее, а я просто, — он снова вздохнул, — всё было таким фантастическим, что я не уделял этому достаточно внимания. Ты рассказывала о своей жизни и амбициях — и я был ужасно горд, никогда не сомневайся в этом — но я просто слушал. Вот и всё. Я не задавал тебе достаточно вопросов… не вслушивался достаточно внимательно… я… чёрт возьми… Я не был для тебя хорошим отцом, да?       Она была поражена и сразу выпрямилась, глядя на него.       — Ты замечательный отец! Ты и мама были самыми поддерживающими и любящими…       — Поддерживающими и любящими, да, — прервал папа с саркастической улыбкой, — но отсутствующими. Мы были отсутствующими. Я никогда не прощу себе этого. Я должен был требовать от тебя ответов. Я должен был быть внимательнее! Моя маленькая девочка играла со своей жизнью год за годом, а я понятия не имел! Какой я отец? Скажи мне… почему я ни разу не встретился с твоими учителями за шесть лет? Я часами говорил с Артуром об электрических генераторах, но ни разу не спросил его, как, по его мнению, поживают наши дети. Я не интересовался школой, не пытался понять, как устроен твой мир. Я не утруждал себя разговорами о чём-либо из твоей новой жизни. И я… мне так стыдно, Гермиона. Мне очень жаль.       — Пап… — сдавленно выдохнула она. — Не надо.       — Если бы я больше участвовал… был отцом, а не глупым, зачарованным наблюдателем, возможно, ты бы не сделала того, что сделала. Возможно, ты бы доверилась мне. Возможно, мы могли бы помочь друг другу. Возможно… возможно… о, не знаю.       Трещины в облачном небе светились золотом, словно сироп.       — Я хочу двигаться дальше, — всхлипнула Гермиона, — Я хочу оставить позади хаос, насилие, боль. Я хочу вернуться в школу и сдать ЖАБА. Я хочу получить работу, которую заслужила, и которая позволит мне работать на то, что мне небезразлично. Я хочу жить своей жизнью, тусоваться с друзьями и садиться за ужин с тобой и мамой, пока мы говорим о… Руми. Я хочу чувствовать себя нормально. Я просто хочу наконец-то чувствовать себя нормально.       Маленькая сине-белая птичка вернулась на тот же столб, на этот раз с крылатым насекомым в клюве.       — Ты ведь знаешь, что я люблю тебя больше всего на свете? — спросил папа.       

***

             Когда Гермиона вошла в клинику родителей, она вспомнила, как последний раз была там: в ужасе. Разочарованная… во многих отношениях.       На этот раз она не была невидимой, и девушка на ресепшене сразу бросила на неё взгляд.       — Здравствуйте, — сказала она с напускной вежливостью. — Чем могу помочь?       — Ничем, — ответила Гермиона, — Всё в порядке. Я просто жду па… э-э, доктора Уилкинса.       — У вас нет записи, да? Ну, у нас сейчас как раз перерыв на обед, посмотрю, смогу ли я записать вас на послеобеденное время…       — Нет, это не нужно; я не пациентка…       — Гермиона!       Она обернулась и увидела, что папа бежит к ней с широкой улыбкой.       — Готова к обеду?       — Да, — улыбнулась она.       — Отлично. — Он обратил взгляд на секретаршу, которая светилась любопытством, и сказал: — Оливия, это моя дочь.       — А откуда у вас дочь? — с удивлением переспросила та.       Папа тяжело вздохнул.       — Слушай, Оливия, если твои родители ещё не рассказали тебе про такие важные аспекты жизни, я вряд ли могу помочь.       — Ох, вы смешной, док, — сухо язвительно сказала Оливия. — Я имею в виду, что никогда не видела её раньше.       — Я училась в школе-интернате. В Шотландии, — пояснила Гермиона, улыбаясь.       — Понятно. Красиво там, наверное. Еще раз, как тебя зовут?       — Гермиона.       Оливия посмотрела на папу.       — Вы умеете выбирать имена.       — Да, — просто ответил он. — Ну что, пойдём? Будь умницей. И ради всего святого, пожалуйста, вернись вовремя.       — Конечно, — улыбнулась Оливия и помахала им, пока папа выводил Гермиону из клиники.       

***

             Письмо пришло поздним утром… тот самый хрустящий белый конверт с печатью Хогвартса. Но её имя и адрес были написаны не замысловатым курсивом и привычными блестящими чернилами пурпурного цвета, нет; они были аккуратно выведены на лицевой стороне чётким, деловым чёрным цветом.       Директор Макгонагалл с радостью сообщала, что Хогвартс готов к новому учебному году. Она будет счастлива, если мисс Грейнджер вернётся, чтобы завершить своё образование. Она безмерно верит в способности мисс Грейнджер, бла-бла-бла, чёрт побери. Также она с удовольствием объявляла, что Гермиона назначена старостой школы на 1998–1999 год.       Гермиона не стала оплакивать утрату ещё одной детской мечты, когда отправляла блестящий золотой значок обратно Макгонагалл вместе с кратким письмом с извинениями. Она не стала сомневаться в своём решении впервые отказаться от значка и ответственности, которую он влечёт за собой. Видите ли, госпожа директор, мисс Грейнджер хотела бы какое-то время нести ответственность только за себя.       В ту ночь она проснулась с резким вздохом после очередного кошмара о гигантских змеях, необузданном огне, о Тонкс, Фреде, Люпине, Колине, Лаванде… она подошла к окну и прижалась лицом к прохладному стеклу. Когда она отстранилась, стекло было мокрым.       Эти сны она разрешила себе оплакать.       

***

             — Держи, — сказал папа полушёпотом, будто заговорщически, протягивая ей две бутылки пива. — Давай.       Мама вернулась накануне, и в тот миг, когда она, замешкавшись в дверях, пыталась втащить чемодан, Гермиона, не раздумывая, бросилась к ней и крепко обняла.       И мама ответила ей тем же — мгновенно, без тени сомнения. Это не было формальностью или снисходительным жестом. Мама держала её крепко (одно долгое объятие, во время которого Гермиона почувствовала ту цельность, которую так жаждала) несколько мгновений. Но как только объятия закончились, мама обошла Гермиону и поднялась наверх.       Это привело её к настоящему моменту: шесть тридцать вечера, папа на кухне, готовит рыбу на ужин.       — Давай же! — подгонял он, дико жестикулируя в сторону патио, где мама развалилась в шезлонге.       — Иду, — скрипя зубами, пробормотала Гермиона.       С тревогой, сидящей в горле как железный ком, она медленно двинулась к двери; мама подняла взгляд, заметила бутылки в её руках и вздохнула.       Покачав головой почти с улыбкой, она спросила:       — Это идея твоего отца?       Мама смотрела на неё и говорила с ней…       — Да, — моргнула Гермиона, — вот.       Она протянула ей бутылку и робко села на стул рядом.       — Не подумал дать открывашку, да?       — О… Ой, нет. Ничего страшного, я… — Но когда Гермиона достала волшебную палочку Беллатрисы, чтобы открыть бутылку, мама побледнела и отпрянула. — Извини! — ахнула Гермиона, — Прости! Я…       — Всё в порядке, — сухо сказала мама, медленно выпрямляясь. — Можешь… Всё в порядке.       Она протянула бутылку, и Гермиона робко постучала по крышке палочкой Беллатрисы.       — Извини.       Они пили из бутылок под размеренное стрекотание цикад — сотни насекомых создавали странную, мистическую музыку. Свет изнутри рассыпался маленькими пятнами по патио и бросал странные тени на газон.       — Прекрасный сад, мама.       — Спасибо. Не такой, как старый, я знаю. Но климат здесь немного другой.       Гермиона фыркнула.       — Мягко сказано.       Мама не ответила, и Гермиона задумалась, не оскорбила ли она её попыткой пустой болтовни. (На самом деле… именно мама подняла тему погоды.)       — Как прошёл семинар? — попыталась снова.       — Скучно.       — Ах. Жаль.       — Хм.       Они пили, и стрекотание сверчков казалось ужасно подходящим саундтреком.       — Папа сводил меня в клинику на днях. Очень приятная.       — Спасибо.       — И я встретила Оливию. Она, кажется, довольно колоритная.       — Так и есть.       Они пили, и Гермиона была почти на грани слёз.       — Как и твой друг.       Она чуть не выплюнула содержимое бутылки в спешке ответить.       — Что?       — Тео. Он тоже, похоже, колоритный.       Как всегда, мысль о Тео вызвала улыбку.       — О, да, он действительно такой.       — Он вернулся в Англию?       — Да. Хотя он сказал, что, возможно, навестит как-нибудь.       — Твой папа считает его фантастическим.       — Он не ошибается.       Один уголок рта мамы приподнялся в подобие улыбки.       — Это тот, о котором ты писала в письмах, верно? Тот, которому мы отправляли один из знаменитых тортов Мейбел?       — Да, — Гермиона с энтузиазмом кивнула, — Он практически проглотил его. Ему еще понравились её коричные печенья, ириски и кекс с финиками и орехами.       Это вызвало у мамы улыбку.       Следующая пара глотков была окрашена надеждой и риском. Гермиона прекрасно знала, что они могли бы продолжать разговаривать в таком духе весь вечер; это было бы приятно… и так неправильно. Замалчивать обиду было просто неприемлемо.       — Ты готова поговорить со мной, мам? — тихонько спросила она. Единственной реакцией мамы было одно продолжительное моргание и громкий выдох. — Пожалуйста?       — Что ты хочешь, чтобы я сказала? — хрипло прошептала мама.       — Я… я знаю, что ты злишься, и…       — Злюсь?! — выплюнула она. — Гермиона, я в ярости. В такой ярости, что её почти невозможно осознать!       — Боже, я знаю. Я знаю, знаю. И мне жаль, что мне пришлось сделать это с тобой. Но… — её голос ослаб, а глаза мамы сверкнули.       — Но что?       — Лучше уж твоя злость на меня, чем твоя смерть.       О, но это, видимо, было не тем, что нужно было сказать. Мама поставила бутылку на землю с пугающей медлительностью. Села прямо, спина выпрямилась как струна.       — А я, — шипела она, — предпочла бы иметь контроль над собственным разумом.       — Я не изменила то, кем ты являешься, мам, — сказала Гермиона всё тем же тихим голосом. — Я не трогала твои мысли, чувства или рассудок. Я просто…       — Ты просто вычеркнула себя из моей головы. Да. — С каждым словом голос мамы становился громче. — И скажи мне, думаешь ли ты, что какие-либо из этих мыслей и чувств имеют для меня смысл без тебя? К чёрту всё остальное. Ты важнее для меня всего этого! А что, если бы ты умерла. Что тогда?       — Ты бы не узнала…       — Я бы не узнала. Моя дочь мертва, и я бы не знала. Не говори мне, что это не важно, потому что я тебя не помнила. Какой бы ни была ситуация, ты всегда будешь моей дочерью. Ты отняла это у меня. И если бы ты умерла, Гермиона… О. Если бы это случилось, я хотела бы почувствовать каждую секунду. Я бы хотела быть поглощённой чистой агонией.       Гермиона открыла рот, чтобы заговорить, но мама не позволила.       — Мне плевать на этические аспекты того, что ты сделала. Я не могу думать ни о чём, кроме того, что ты украла саму себя у меня и радостно бросилась на самоубийственную миссию.       После этого мама встала и ушла. Она не присоединилась к папе и Гермионе за ужином.       

***

             Завтрак следующим утром был таким же напряжённым, как Гермиона и ожидала. Мама была с опухшими глазами, папа — с белым лицом, а о своём собственном лице она и знать не хотела.       Прошло четыре дня, и Гермиона продолжала свои ежедневные пробежки по пляжу. Она перечитывала «Бремя страстей человеческих» во второй раз.       «Ведь это иллюзия, будто юность всегда счастлива, — иллюзия тех, кто давно расстался с юностью; молодые знают, сколько им приходится испытывать горя, ведь они полны ложных идеалов, внушенных им с детства, а придя в столкновение с реальностью, они чувствуют, как она бьёт их и ранит».       

***

             В одно воскресенье, когда Гермиона вернулась после пробежки, едва сдерживая дрожь от усилий, она обнаружила маму, ждущую её на кухне.       — Думаю, ты, возможно, перегибаешь палку, — сказала она.       Гермиона попыталась сохранить бесстрастие… в противовес тому, чтобы закричать, или замереть, или просто взорваться от тревоги.       — Всё в порядке.       — Ты слишком худая. Выглядишь больной. Садись, — приказала мама, кивнув в сторону стула.       Гермиона подчинилась, и через мгновение перед ней оказался высокий стакан.       — Эм?       — Шоколадный молочный коктейль, — пояснила мама и села напротив.       — Спасибо.       Гермиона не сводила глаз со слоя пены на краю стакана, пока пила. Мама ничего не говорила, но наблюдала за ней очень пристально.       — Тебе нужно есть больше еды за один приём, — распорядилась мама, когда Гермиона допила.       — Хорошо.       — Ты пьёшь достаточно воды?       — Думаю… да?       Мама слегка фыркнула.       — Нет. Не пьёшь. И явно спишь тоже не очень много.       — Сейчас гораздо лучше, — пробормотала Гермиона, играя с браслетом на запястье, — У меня получается спать почти всю ночь. Думаю, пребывание здесь помогло… всё так абстрагировано от… от… всего.       — Это хорошо, — сказала мама с прищуренными глазами, — Тогда ты действительно думаешь, что возвращение в ту школу — хорошая идея? Разве оно не является центром травмы, которую ты пережила?       Гермиона подавила вздох. Конечно же, она разделит мнение папы по этому вопросу, но мама умела оставаться холодной и деловой в таких ситуациях.       — Дело не только в этом. И я хочу увидеть, как Хогвартс снова станет Хогвартсом — не местом финальной битвы — не местом, где погибли мои друзья — а местом, где я наконец почувствовала…       — Почувствовала что? — нетерпеливо спросила мама.       — Что я не была изгоем.       Мамино лицо дернулось. Ровно через четыре секунды она спросила:       — Гарри и Рон тоже возвращаются?       — Нет.       — Почему?       — Они приняли предложения о работе в министерстве.       — Тебе тоже предлагали? — мама выглядела раздражённой.       — Предлагали.       — Тогда почему ты не согласилась?       — Хочу сначала сдать экзамены.       Раздражение мамы сменилось чем-то слишком сложным, чтобы это можно было определить.       — Понятно. А как насчёт Тео?       — Он будет там. И Луна, и Джинни. Дин, тоже… думаю. И…       — Тебе, наверное, нужно принять душ, — резко прервала её мама.       Гермиона вдохнула.       — …Да. То есть… ладно.       — Неподалёку тут есть миленький книжный магазинчик; всего в двадцати минутах ходьбы. Собирайся поскорее, и я тебя отведу.       

***

             На следующей неделе над Грейнджерами возникло хрупкое подобие мира. Июнь сменился июлем, воздух стал холоднее, ветер — острее.       Мама установила для неё ежедневный распорядок: бег, чтение, еда (видя это, папа готовил всё более и более изощрённо), сон. Иногда кошмары будили её через несколько минут после засыпания. Иногда странные тени превращали её кровь в лед. Иногда она спонтанно начинала захлебываться в слезах, стоя под душем.       Но она также смотрела странные передачи с папой и смеялась до боли в животе. Прополола сад с мамой. Каждый день после полудня шла в клинику, болтала с Оливией, пока ждала родителей на обед. Однажды вечером они сидели у тлеющего костра, и Гермиона спросила, можно ли показать им кое-что. Они не вздрогнули, когда она достала палочку Беллатрисы, и пришли в восторг при виде её сияющего патронуса-выдры.       День, когда Гермиона решила восстановить все старые фотографии, оказался непростым. Они разложили их на полу в гостиной, и у всех троих на глазах выступили слёзы.       Папа пытался научить её водить машину. На следующий день Гермиона наотрез отказалась. Однажды вечером они собрались у телевизора, чтобы посмотреть фильм «Титаник», получивший восторженные отзывы публики. Мама заснула на середине, а папа больше интересовался спортивным журналом. Гермионе фильм показался скучным. (За исключением главного героя, который был довольно… ну. Но он напоминал ей — смутно — Малфоя, а это, честно говоря, тоже было скучно. Малфой больше походил на того отвратительного жениха).       И наконец наступил день визита Тео. Гермиона вышла после долгого душа, напевая, и остановилась перед зеркалом.       Её кожа светилась, щеки были ярко-розовыми. Волосы заметно отросли; круги под глазами исчезли.       Она посмотрела на отражение и подумала: Гермиона Грейнджер… Чёрт возьми! Всё идеально.       

***

             Она сидела, прижавшись лицом к окну, и смотрела на калитку дома, как сверхбдительный сторожевой пес. Папа сидел в кресле неподалёку, делая вид, что читает газету, но по большей части он смеялся. Над ней. В тот миг, когда она увидела долговязую фигуру, шагающую по садовой дорожке, она сорвалась с места, как ракета. Мчалась к нему с широчайшей улыбкой, которую он повторил, и вскоре она уже кружилась в его объятиях.       — Привет, — смеялась она.       — Привет, — сказал Тео.       Она потянула его в дом, где мама и папа стояли в дверях, снисходительно улыбаясь.       — Доктор и Доктор Грейнджер! Приятно снова вас видеть!       — Взаимно, парень, — хохотнул папа. — Проходи. Могу я предложить тебе немного…       — Лимонада? Мерлин, да. Я столько раз мечтал об этом лимонаде в последнее время.       С очередным смешком папа исчез на кухне.       

***

             — Что ж, это приятная перемена, — громко воскликнул Тео, когда мама ласково взъерошила волосы Гермионы, пока они сидели в гостиной.       Гермиона закатила глаза.       — Всё в порядке, Тео. Мы поговорили, и дела идут лучше. Тебе правда не нужно быть занудой и шутить не к месту.       — Правда? — сиял он. — Слава Тео.       — Слава… что? — пролепетала мама.       — Нет! — простонала Гермиона. — Пожалуйста, не спрашивай.       Но по ширине ухмылки Тео она поняла, что уже поздно.       

***

             Местные жители устроили ярмарку, продавая безделушки, сувениры и растения. В заднем ряду выстроились разнообразные фудтраки. Мама, папа, Тео и Гермиона бродили среди красочного разнообразия, потягивая сидр из бумажных стаканчиков.       У одной из лавок с одеждой Тео купил футболку «Бананы в пижамах».       — Ты же знаешь, что она на трёхлетнего ребёнка, да?       — Я волшебник, — высокомерно заявил он. — Вполне способен накладывать заклинания увеличения.       В той же лавке он настоял на покупке шарфов для мамы и Гермионы.       — Тебе правда не нужно…       — Не будь абсурден, молодой человек…       — О, я настаиваю. Вы платили за всю мою еду, а я знаю, что ем не как птичка.       Он воспользовался тем, что руки мамы были заняты растениями агавы, и швырнул пачку денег продавцу. Он также купил длинную юбку в стиле тай-дай для Луны.       Они побрели дальше, и папа застрял в антикварном магазине, где продавали крикетный мяч, который мог быть или не быть использован в финале чемпионата мира 1992 года. Мама осталась, чтобы помешать ему потратить на него непомерную сумму («Зачем он тебе, в конце концов… Англия проиграла тот финал!»), а Тео и Гермиона пошли вперёд.       В какой-то момент он замер как вкопанный.       — Мне нужна та лампа, — объявил он.       Лампа, покрытая ракушками с блёстками, была самой безвкусной вещью, которую Гермиона когда-либо видела.       — Это самая безвкусная вещь, которую я когда-либо видела, — сказала она.       — Именно. Мне нужна эта лампа. Для журнального столика в моей новой квартире.       — Ты слышал? Я сказала, что она безвкусная.       — А ты слышала, что я сказал «именно»? Она для моего соседа по квартире.       — Да… наверное… если кто-то и оценит… э-э, уникальность этой лампы, так это Луна.       — Я не буду жить с Луной.       — Нет? — удивилась Гермиона.       — Нет. Ксено всё ещё нуждается в ней, видимо. Слишком уж сильно, если тебе интересно.       — Понятно.       — Да. Мне нужна эта лампа.       — Но подожди, — запнулась Гермиона, — если ты не будешь жить с Луной, тогда…       Она замолчала, когда Тео бросил на неё взгляд «а-как-ты-думаешь».       Ну, конечно. Кто же ещё? Гермиона снова посмотрела на отвратительную лампу и представила серые глаза, расширяющиеся в ужасе. «Какого хрена…?!»       — Тебе нужна эта лампа, — подтвердила она.       

***

             — …и вот она выпустила на него стаю злобных канареек, — завершил Тео свою, совершенно лишнюю, интерпретацию одного из эпизодов жизни Гермионы с особым наслаждением.       — Можешь перестать? — простонала Гермиона, пытаясь встряхнуть волосами, чтобы закрыть лицо, в то время как смех папы разносился по всей комнате       — А однажды, — продолжил Тео, пихая в рот ещё кусок папиной изысканной лазаньи, — она держала главного журналиста магической Британии в заточении в банке несколько недель.       — Что?! — воскликнула мама.       — Я бы не назвала её журналисткой…       — О, и позвольте рассказать, как она организовала диссидентскую группу — армию, так сказать — на пятом курсе, чтобы дать отпор системе и избавиться от злой женщины, которая хотела разрушить Хогвартс.       — Амбридж — само зло. Она заслуживала…       — Заслуживала того, чтобы быть унесённой в лес стадом кровожадных кентавров?       — Простите, что?! — ахнула мама, в то время как папа продолжал смеяться.       — Вы должны были слышать, как мои по товарищи инспекционной дружине жаловались в том году.       — Бесстыжие подхалимы, все до одного!       — Простите, — вмешалась мама. — Можем мы вернуться к кровожадным кентаврам?       Спустя долгое время после ужина и долгое время после того, как мама и папа ушли спать, Гермиона отвела Тео на берег. Он наколдовал толстое шерстяное одеяло, и они легли рядом, как когда-то у озера в Хогвартсе.       — Макгонагалл хотела, чтобы я стала старостой, — рассказала Гермиона. Небо было настолько затянуто облаками, что не было видно ни одной звезды.       — Хм.       — Я отказалась.       — Я знаю. Она отдала должность Сьюзан Боунс.       — Ах, — улыбнулась Гермиона, — ей будет к лицу.       — Знаешь, кто староста мальчиков?       — Нет. Кто?       Тео молчал, пока она на него не посмотрела, а затем с лицом, сияющим от радости, сказал:       — Лонгботтом.       Гермиона почувствовала, что её голова улетает прочь.       — О, Боже… вау!       — Верно? Ты бы когда-нибудь подумала…?       — Нет! Но он заслужил это. — И она расхохоталась от чистой радости. — Должно быть, он в восторге!       — Именно. Когда он рассказал мне, он уже выпил шесть рюмок огневиски и пел идиотские песни.       Гермиона усмехнулась:       — Когда это было?       — На день рождения Драко. Финниган взял на себя смелость напоить нас всех до чёртиков.       — Дра… э… что?       — Это была дикая вечеринка, Гермиона. Томас тоже был там, и он научил нас играть с футбольным мячом, используя голову игрушечного тролля. Трейси и Падма Патил были там. Не разлей вода, они, и…       — …И? — подтолкнула она, когда он внезапно замолчал.       — О. Прости. Я отвлёкся на мысль о том, как они соединены в…       — Ты придурок.       — Ах да, Билл с Флёр тоже заглянули. Представляешь, Билл может осушить целый галлон пива залпом! Корнер благополучно отключился в соседнем переулке. А с Луной у нас… скажем так, состоялся незапланированный роман в одной из кабинок. Так что, как видишь, дома сейчас сумасшедший новый мир — невероятные дружеские союзы и совсем уж неожиданные парочки. Советую морально подготовиться.       

***

             Всю неделю после отъезда Тео Гермиона вынуждена была пересказывать каждую деталь каждого года в Хогвартсе. Она проклинала своего лучшего друга. В конце концов, она уже рассказала родителям обо всех крупных событиях, которые произошли. В общих чертах.       Это привело их к углублённым дискуссиям о том, как работает магическая бюрократия, как работает магическая пресса, к тому, как работает пресса в целом, пока наконец они не заговорили о правах человека и морали. И снова Гермиона в их глазах превращалась в настоящую героиню.       Ну, возможно, Тео всё-таки не заслуживал проклятий.       

***

             — Я злилась на себя больше, чем на тебя.       Было утро после кульминации их обсуждений. Гермиона и мама сидели в саду, попивая чай.       — Что ты имеешь в виду? — поинтересовалась Гермиона.       — Я поняла, почему ты это сделала, ещё до того, как первый всплеск ярости утих. Я… я поняла это. Ты хотела сохранить нас в безопасности и благополучии, потому что любишь нас. Ты осталась со своими друзьями, потому что ты преданна и сострадательна. Ты противостояла тому Лорду и сражалась за своё законное место в мире, потому что ты храбрая и сильная. И ты блестяще умна и способна, так что, конечно, ты должна была быть ключевой частью сопротивления. Тогда меня осенило… ты не та женщина, которую я надеялась воспитать. Ты лучше. Ты… просто… потрясающая. Я злилась на тебя, да; но это не мешало мне гордиться. Я была в восторге — в беспомощном восхищении — и ненавидела себя за это.       Гермиона не находила слов, не могла издать ни звука. Она чувствовала себя отрезанной от всех своих способностей и могла лишь ощущать вещи, которые не могла назвать.       — Я хотела быть матерью, злой на свою дочь. Я хотела сосредоточиться на «а что, если» и наихудших сценариях, но всё, о чём я могла думать, это — «вот это женщина»! Слушай, Гермиона… я не говорю, что моя обида исчезла или что мне больше не больно. Больно. Но ты должна знать, что я чувствую по поводу того, каким человеком ты стала. Я всегда знала, что ты необыкновенная, моя дорогая… любой, кто тебя встречал, может это подтвердить. Просто подумай, что значит, что ты превзошла даже мои ожидания!       Гермиона лежала головой на коленях мамы, безудержно рыдая. Пальцы нежно перебирали её волосы, а утро продолжалось.       

***

             Гермионе было ясно: лобстер — не её любимое блюдо. Устраивать кровавую хирургическую операцию, чтобы добраться до своего ланча, было не тем, что ей нравилось.       — Разве это не здорово? — восхищался папа.       Они неспешным шагом вернулись в клинику, и в тот момент, когда они переступили порог, мама проворчала:       — Ну, конечно, Оливии здесь нет. Чёрт, мистер Иванеков придёт в любую секунду. Э-э… Гермиона… не могла бы ты посидеть на ресепшне, пока она не придёт?       С трудом сдержав гримасу, Гермиона ответила:       — Конечно.       Она очень, очень не хотела.       — Ладно. Добавочный «один» для моего кабинета, «два» — для твоего папы. Но отправь Иванекова к нему, пожалуйста.       С этими словами она умчалась, а папа последовал за ней, бормоча:       — Мне всегда достаётся этот придурок.       Гермиона разобралась с мистером Иванековым (она готова была поклясться, что он был частью мафии), миссис Джо, мисс Браунинг и мистером Пракашем, прежде чем вразвалку вошла Оливия.       — Что ты здесь делаешь?       — Твою работу, — сухо ответила Гермиона.       — Ой, снова опоздала? Извини.       — Всё в порядке.       «Глупая девчонка» — добавила Гермиона про себя.       — В субботу у меня день рождения. Мы с друзьями идём в бар у пляжа. Было бы здорово, если бы ты пришла.       Брови Гермионы взметнулись в удивлении.       — О… я…       — Пошли. Давай устроим тебе отрыв. Мой парень Мэтти раздобыл кое-какую крутую травку, если ты понимаешь, о чём я…— Оливия подмигнула.       … сумасшедший новый мир…       — Ладно. Я приду. Спасибо.       

***

             Всё началось с одного лёгкого пива. Одного невинного, безобидного лёгкого пива, которое достаточно ослабило её нервы, чтобы смутно наслаждаться компанией пяти совершенно незнакомых людей. Там были Оливия, её парень Мэтти, Джейк, Мэтью, Дженни и Табата       Но потом были три раунда текилы. Потом кто-то сунул ей в руку крепкий джин-тоник. Потом два шота чего-то ужасного и розового, на чем настаивал Джейк. Потом ещё один… один… два… какие-то там раунды текилы…       Их хохочущая, спотыкающаяся толпа покинула бар. Гермиона двигалась как в ускоренной съемке: миг — и она вне бара, миг — и на пляже. Весь мир был морем, и он состоял из волн. Каблуки не давали идти по песку, и Мэтью поднял её на руки. Она, возможно, закричала, и, возможно, это побудило его закружить её в воздухе.       Её вырвало за кустом.       Они сидели на полу маленькой голубой беседки, которая плыла сквозь чистое чёрное ничто. Мэтти достал два толстых бумажных косяка.       — С днём рождения, детка, — сказал он Оливии, — Лучшая трава Старого Вика.       После первой затяжки Гермиона кашляла семьдесят пять раз. Остальные смеялись. После второй затяжки она снова почувствовала тошноту. После третьей — перила за спиной ударили её. Об-Ла-Ди, Об-Ла-Ди, жизнь продолжается.       Четвёртая затяжка — Табата и Джейк вещали какую-то чушь о магии вселенной. Ха. Что они могли знать? Пятая затяжка — невыносимая лёгкость бытия. Парящая в небытии.       

***

             Рассвет уже озарял небо, когда Гермиона поднялась с пола. Её товарищи были разбросаны вокруг в самых нелепых позах.       Ну, все, кроме…       Гермиона встала (Господи!) и закрыла глаза, чтобы переждать волну тошноты. Она поковыляла к другому концу беседки и рухнула у столба.       Оливия и Мэтти сидели прямо у кромки воды; волны, должно быть, доходили до их ног, переплетённых вместе. Они создавали довольно банальный силуэт на фоне рассвета… Но потом Гермиона подняла голову, и он наклонился, чтобы поцеловать её, и что-то в душе Гермионы скрутилось так сильно, что оглушило её. Она стала эхо-камерой для одиночества.       Пара на пляже упала на спину, и Мэтти навис над Оливией…       Гермиона отвернулась и прижала ладони к глазам. Всего на мгновение.       Она собрала волосы в пучок, переступила через разбросанные тела и отправилась в долгий путь домой к родителям.

***

      Она сообщила новость за завтраком:       — Думаю, мне пора возвращаться.       — Уже?! — возмутился папа. — Но семестр начинается только в сентябре!       — Я знаю… но в пятницу день рождения Гарри, и мне нужно подготовить все книги и принадлежности. Ещё в моей сумке живет портрет со скверным характером, который нужно вернуть на место       Она задумалась о состоянии дома №12 на площади Гриммо.       Мама отложила вилку и нож.       — Когда ты уезжаешь?       — Завтра вечером.       — Так скоро!       Гермиона вздохнула и подарила родителям грустную улыбку.       — Я вернусь на рождественские каникулы.       — Не скоро, — проворчал папа.