Détraquée

      Тео не переставал ныть, и это медленно сводило Гермиону с ума.       Так продолжалось уже два дня — с тех самых пор, как Ксенофилиус застал его в состоянии пьяного позора. Естественно, он винил Драко. Тео пребывал в ужаснейшем настроении, хмурился, ворчал и наотрез отказывался разговаривать с этим садистским, губительным придурком. Его слова, не Гермионы. Придурок же, в свою очередь, черпал в этой ситуации огромное удовольствие, неизменно ввертывая фразы вроде: «Знаешь, есть же такое понятие, как личная ответственность».       — Он наполняет уши Луны такой отравой! — хныкал Тео, пока они пробирались к оранжереям.       — Он успокоится…       — Не успокоится! Он считает меня каким-то дегенератом! Что, если он убедит Луну, что ей лучше без меня?       — Ты же знаешь, что этого не случится…       — Он назвал меня мерзавцем!       Всё это время Драко шёл в нескольких метрах впереди, засунув руки в карманы и покачиваясь на ходу, будто Джин Келли на пороге танцевального номера.       

***

             До ЖАБА оставалось всего тридцать три дня, и одноклассники Гермионы наконец достигли того уровня фанатизма, который она обрела двумя месяцами ранее.       Но это не означало, что теперь они все в равной степени измотаны.       О, нет.       Гермиона по-прежнему была на много миль впереди. Она вышла из…       (— Контроля! — одёрнула её Джинни. — Ты вышла из-под контроля, Гермиона!)       …себя. Она вышла из себя.       Ей пришлось «с сожалением» отстраниться от их учебной группы. Она не могла подстроиться под их скорость и не могла позволить себе тащить их пробелы. Невилл всё ещё путался в водяных заклинаниях. Дин всё ещё не мог справиться с трансфигурацией человека. Почти всем теория казалась слишком скучной, чтобы долго удерживать внимание.       В отличие от предыдущей недели, в сидении в одиночестве было что-то чрезмерно утешительное. Она погружалась в учёбу и повторение, тишина была укрытием, а не изоляцией. Она не знала, как поживает другой лагерь: та, в основном когтевранская группа — Терри, Энтони, Эрни, а теперь ещё Мэнди и так далее. Когда она говорила с Падмой, та была приятна и учтива, но до странности скрытна, так что Гермиона решила дать себе преимущество. Она была на голову выше их.       Она была на вершине всего.       Ах, чёрт; она тонула.       Заклинания застревали у неё между зубов. Законы выливались из ушей. Руны прятались в волосах. Уравнения плавали в кровотоке. Она едва успевала.       Однажды ночью, через неделю после памятного ужина, лёжа в постели и пытаясь отключиться, она задумалась, когда же начнёт свистеть, как перегретый паровой котёл. Переход от сильнейшего эмоционального напряжения к чудовищному учебному стрессу сводил с ума.       Она закрыла глаза и представила пляж Ментона ранним днём — тёплый от солнца, прохладный от морского бриза. Живописный и спокойный.       

***

             Теперь она бегала только по выходным — не более двадцати минут. Это было всё, что она могла себе позволить, если вставала ровно в половине шестого.       В одну такую субботу, за тридцать один день до ЖАБА, она сделала пять кругов вокруг озера, а затем, совершенно неожиданно, была вынуждена нестись чуть ли не через всю территорию, потому что заметила, как Хагрид выходит из своей хижины, и испугалась, что он предложит ей чашку чая. Стоило ей замедлить шаг, как начался дождь. Прохладные брызги восхитительно ощущались на её разгорячённой коже, поэтому она не бросилась искать укрытие. Она откинула выбившиеся из косы волосы и подняла лицо к небу.       Она промокла до нитки к тому моменту, когда добралась до замка.       В тёмных коридорах гуляли сквозняки, и Гермиона вздрогнула. Всё же она не высушила себя, не наложила согревающего заклинания. Озноб был живительным; она дрожала и рассеянно улыбалась сама себе. Она двигалась, как коряга в ручье — скользя и скользя, подхваченная волной, вверх по течению и вверх по лестницам, вниз по узким протокам и коридорам…       Дверь в музыкальную комнату была приоткрыта — едва-едва, но достаточно, чтобы тёплый свет призывно лился наружу, и она вплыла внутрь без единой мысли или заботы.       Сладкая мелодия закружилась вокруг неё, прежде чем резко оборваться. Драко взглянул на неё с откровенным удивлением, брови нахмурены от недоумения. Он несколько раз моргнул.       — Что ты здесь делаешь?       — Я…       Будучи сейчас, по сути, той самой корягой, Гермиона испытывала явные трудности с речью. Он отвернулся от неё, будто устал смотреть на мокрую древесину.       — В чём дело? — настаивал он, проводя пальцами по крышке клавиатуры с нахмуренным видом.       Она секунду следила за этим действием, пока в её сознании формировались полные предложения.       — Что ты играл? Это было прекрасно.       — Да, — согласился он.       — Почему остановился?       — Потому что ты, чёрт возьми, ворвалась, разве нет?       — Верно. — Она потерла грязным кроссовком пол. — Извини.       Он тяжело вздохнул и закатил глаза.       — Да ладно, Грейнджер.       В его тоне было столько раздражения и сарказма, что Гермиона ощутила, как сырая древесина вдруг вспыхивает.       — Так, продолжай же, — высокомерно потребовала она.       Он метнул на неё короткий, раздражённый взгляд.       — Это приказ?       — Нет. Просто продолжай, Малфой. Пожалуйста.       Вот так. Она тоже умела выдавать идеальный сарказм.       Но он заиграл. И это действительно было прекрасно. Гермиона немного сместилась вправо, чтобы прислониться к стене у двери, но не осмеливалась подойти ближе, чтобы снова не нарушить его концентрацию.       Она не знала это произведение. Оно было невероятно сладким — даже сентиментальным — и навевало мысли о чистом романтизме: цветущие сады, мягкое золото, летний ветерок…       Она закончилась слишком скоро, на нежной ноте, которая расцвела в переливающийся пузырь безмятежности.       Гермиона боялась заговорить, дышать. Она не хотела, чтобы он лопнул.       Утро уже полностью вступило в свои права к тому времени. Дождь прекратился. Комната была залита солнцем, и Драко был окутан его светом, покрыт пятнами преломлённых оттенков от витражных окон. Его взгляд был опущен, и он медленно втянул нижнюю губу, вонзив зубы в мягкую, розовую плоть.       Гермиона решила, что ей следует уйти. Действительно следует. Прямо сейчас.       Губа Драко выскользнула из-под его зубов, ещё розовее, чем прежде. Она должна оттолкнуться от стены и уйти.       Он начал беспорядочно нажимать на клавиши.       — Моя мать сочинила это, — вдруг сказал он между двумя высокими нотами.       — Она сочинила что? — спросила Гермиона.       Он закрыл глаза и фыркнул.       — Прием «Голова ястреба», разумеется.       — А? Что… А, ты имеешь в виду эту пьесу.       — О, блистательный гений.       Теперь была её очередь фыркнуть, хотя она хотела улыбнуться — на самом деле она не хотела улыбаться, но её чёртов рот всё равно решил это сделать.       — Она действительно очень прекрасна.       Он возобновил своё беспорядочное перебирание клавиш.       — Ты уже говорила.       Его рукава были снова закатаны до локтей. Гермиона отвела взгляд, предпочтя сосредоточиться на его расстёгнутом воротнике…       На том, как спадает чёлка…       На пейзаже за окном.       Деревья, небо. Разрезанные грани. Красиво.       — Ты тоже сочиняешь?       — Неа.       — Она… твоя мать, то есть… учила тебя играть?       — Нет, — ответил он мелодичным смешком. — Пыталась, но, видимо, в детстве я был трудным и требовал более строгого подхода, чем она могла предложить.       Гермиона тоже рассмеялась, но не осмелилась взглянуть на него.       Ладно, она взглянула, а он всё ещё наблюдал, как его пальцы ударяют по случайным клавишам.       — Она позвала какого-то сварливого стервятника из Австрии. Он ненавидел меня, я ненавидел его, но он обожал наш рояль, так что проторчал с нами шесть лет.       — Должно быть, это действительно впечатляющий инструмент, — улыбнулась она.       Он взглянул на неё с острой усмешкой.       — Так и было.       Он снова опустил взгляд; она снова посмотрела в окно.       — Это тот, что у тебя в комнате?       Абсолютная тишина, последовавшая за этим, заставила её захотеть физически поймать свои слова и затолкать их себе в глотку. Осторожно повернув голову, она обнаружила, что он смотрит на неё с высоко поднятыми бровями.       — Я не была в твоей комнате, — торопливо выпалила она. — Честно!       Его подбородок опустился. Брови поднялись ещё выше.       — Это была вина Тео. Он позвал меня. И… я не заходила. Стояла у двери, правда, я…       — Какого чёрта Тео делал в моей комнате?       Его манера была необъяснимо небрежной. Он возобновил своё тыканье в клавиши. Это обеспокоило её.       — Он … ну, бабочки.       — А.       — К которым я никакого отношения не имею! Я не помогала, не подавала идей, ничего. Наоборот, я говорила, что это глупость. Много раз.       Драко хихикнул. (—дум-да-да-дум—)       — Расслабься, Грейнджер. Будь ты замешана, подозреваю, я бы страдал куда больше, чем сейчас.       Она выдохнула сдавленный смешок, оценивая расслабленный наклон его плеч и крошечные морщинки у приподнятых уголков рта.       Она вспомнила о существовании злобного зелёного будильника, и кровь застыла в жилах. И, ради всего святого, она всё ещё была в мокрой одежде; заболеть было сейчас последним, чего ей хотелось.       — Так, эм, — выпрямилась она и прочистила горло. — Я пойду.       — Наконец-то, — протянул он, не отрывая глаз от клавиш. Но на его лице все еще играла улыбка.       Она оставила его с сардоническим «Ха-ха».       Поднимаясь бегом в гостиную, она раздумывала, будет ли дурным тоном потребовать у Тео вернуть часы… вернуть его же подарок на день рождения…       Чёрт.       По счастливой случайности, конец этой мысли совпал с её встречей с Тео прямо за дверью гостиной.       — Привет, — ухмыльнулась она.       Он окинул её удивленным взглядом.       — Что с тобой случилось?       — Я попала под дождь.       — Неужели, Гермиона? Но ты же слышала о высушивающих заклинаниях, да?       — Не захотелось возиться, — пожала она плечами. — Всё равно нужно в душ. А ты куда?       — Туда, куда всегда. Либо ты, либо он постоянно исчезаете, а я бедняга, который должен идти на охоту.       Она поджала губы и бросила на него взгляд.       — Он в музыкальной комнате.       Его выражение приняло любопытный оттенок, пока он изучал её лицо в поисках чёрт знает чего.       — Это первое место, куда я обычно иду. Он хандрит?       — Нет. — Она сложила руки и уставилась на его плечо. — Он играл сочинение своей матери. Я остановилась послушать.       — Ах да. Милая вещь. Но тебе стоит послушать сочинения Драко. Он лучше — Нарцисса бы подтвердила.       Гермиона нахмурилась, и что-то похожее на твёрдый свинцовый шар упало ей в желудок       — Он тоже сочиняет?       — Да.       — О.       — Что?       — Ничего. — Она вздохнула и улыбнулась ему. — Увидимся после завтрака?       — Конечно, просто скажи мне сначала одну вещь…       — М?       — Ты зашла… к Драко… в таком виде?       Она насторожилась.       — Выглядя как утонувшая крыса? Да, чёрт возьми, именно так. И что с того?       — Эм, Гермиона.       Он замолчал и скривил рот набок, выглядя одновременно нерешительным и дико веселым.       — Гермиона. Твоя майка… ну… довольно сильно просвечивает.       — Что?! — взвизгнула она в ужасе.       Она посмотрела вниз и, конечно же, увидела чёткие очертания своего бюстгальтера. С визгом она скрестила руки на груди и побежала. Дверь захлопнулась за ней, прежде чем она услышала, как Тео разражается смехом — что он, несомненно, и сделал.       Её ум выкрикивал все известные ругательства, пока она опускала голову и мчалась в свою комнату.       Почему? Почему такое случается именно с ней?       Она прислонилась к двери и зажмурилась, желая, чтобы дерево впитало её и держало в заточении вечно. Она могла бы быть дверью, честное слово, она бы не возражала. Шаг вперёд от коряги, не так ли?       Ах, чёрт.       Почему, почему, почему…       Она подошла и встала перед зеркалом. Её лицо было красным и сияющим, а коса походила на толстую, распущенную верёвку. Она заставила себя осмотреть свой торс. Сквозь тонкий белый материал явственно проступал её голубой бюстгальтер. Но это было не так уж плохо. Он был скромный… и, говоря о скромности, она и сама была лишь скромно наделена.       Даже когда её майка была более мокрой и прозрачной, она, должно быть, выглядела скромно. В любом случае, Драко никак не отреагировал. Он едва ли смотрел на неё.       Она сняла предательский предмет одежды, затем спортивные штаны и, стоя в своих скромных пастельных элементах белья, нахмурилась. Почти все её бюстгальтеры и трусики были скромными и пастельными. Возможно, ей стоит обзавестись чем-то более захватывающим. Чёрным и кружевным, или ярко-красным и откровенным…       Посмотрел бы на неё тогда Драко?       Какого чёрта?       Она отпрыгнула от зеркала и впорхнула в ванную. Встала под струю горячей воды и проделала самую быструю, методичную работу по мытью. Малейшая пауза, и она бы закончила тем, что билась головой о плитку. Многократно. Неужели это действительно то, к чему свелась её жизнь?       Она оделась очень быстро, не подходя близко к зеркалу, повторяя вслух рунический алфавит снова и снова.       К чёрту мир, к чёрту её жизнь.       …райдо, кеназ, гебо…       Малфой. Именно перед ним она должна была так позориться. Из всех людей — перед ним.       …вуньо, хагалаз, наутиз…       Но он не смотрел на неё. Почти. Это была учтивость или безразличие?       ……Иса… Йера……       Неужели он действительно не заметил?       …ЭЙВАЗ–ПЕРТ–АЛЬГИЗ–СОУЛО…       

***

             Она так и сидела на своей кровати, скрестив ноги, и откусывала печенье, присланное родителями, резко переключаясь между интенсивной подготовкой и попытками сдержать острое желание выпрыгнуть из окна.       Она раздумывала, что же произошло между Тео и Малфоем.       Тео мог сказать: «Так я слышал, ты видел Гермиону?»       «Ага», — ответил бы Драко.       «Ты её видел, да?»       Она простонала и уткнулась лицом в матрас. Что бы он сказал на это? Что? Что?       Но потом… она медленно подняла голову и уставилась в никуда… Тео ведь мог вообще ничего не сказать, правда?       Не сказал бы.       Или сказал?       Она не переживёт падение с такой высоты. Как же абсолютно прекрасно.       Так, ладно, она прыгнет. После этой главы здесь…       И утро прошло именно так.       К полудню её желудок устроил яростный мятеж, парализовав весь организм. Высшее руководство в коре головного мозга вынуждено было заморозить все функции, что, в свою очередь, полностью обездвижило отдел физического труда.       Её руки бесполезно лежали на коленях, а она покусывала губу.       Требование пищи не поддавалось подавлению, даже целым батальоном разума и надвигающегося унижения. И тогда разум обратился против неё. Он встал в один ряд с ненасытным голодом и разнёс надвигающееся унижение в пыль.       К чёрту всё.       Он вёл себя так, будто ничего не случилось, и она тоже могла. Вот и всё — ничего не произошло. Она быстро поест и пойдёт в библиотеку; тридцать один день до Дня Д. Об-ла-ди, об-ла-да, жизнь продолжается…       Бюстгальтер.       Она ненавидела себя. Надела обувь и вышла из комнаты.       Не успела она ступить в гостиную, как Тео набросился на неё, переполненный возмущением.       — Ты хоть представляешь, как долго я тебя ждал?       — Эм, извини…       — Ты сказала, что встретимся после завтрака…       — Да, но я немного увлеклась…       — Где твой чёртов галеон?       — Мой галеон?       — Да! Я, наверное, отправил тебе два десятка сообщений!       — О, — она моргнула. — Я больше не ношу его с собой.       — Но ты должна! — с негодованием потребовал он. — Ты обязана!       — Ну, ладно. Теперь успокойся.       Она взяла его под локоть и повела в Большой зал. Разумеется, он не успокоился, поэтому она слушала, как он долго и гневно разглагольствует о ненадёжных, постоянно исчезающих друзьях и полнейшем фарсе, которым была его жизнь.       Они разошлись к своим столам. Малфой не появился, и лишь после того, как она поела и вернулась к своему укромному столику в библиотеке, она осознала, что едва дышала.       

***

             Гораздо, гораздо позже она вынырнула из мира магического оружия с внезапностью пробуждения от гипнотического состояния. Все лампы вокруг пылали, а тени удлинились и сгустились. Девять часов. У неё не было настроения мчаться на кухню. Она просто обойдётся печеньем.       Её усталому и рассеянному уму коридоры Хогвартса казались секретным подземным комплексом — железной дорогой, где нацисты могли прятать драгоценные произведения искусства, или катакомбами под улицами Рима…       И она заметила его в конце коридора. Казалось, она всегда замечала его в концах разнообразных проходов.       Её первым побуждением было бежать.       Но он был не один. Там же были шесть четверокурсников, и все они сидели на корточках среди кучи книг, пергаментов и канцелярских принадлежностей. Гермиона направилась прямо к нему и, подойдя ближе, поняла, что они стоят ещё и в мелкой луже.       — Что случилось? — воскликнула она.       — Пивз, — хором сказали Драко и несколько остальных.       Она присела рядом и подняла ближайшую книгу. Промокла насквозь. Гермиона тут же принялась сушить её заклинанием. Она опустила глаза, когда протягивала её ему, предпочтя наблюдать за его пальцами, когда те брали книгу.       — Спасибо, — пробормотал он.       У Драко в сумке было куда больше вещей, чем у ребят, поэтому школьники быстро управились и разошлись. Остались только он, она и мерцающие лампы, вспыхивающие и затухающие почти в такт её пульсу.       Молчание, пока занят делом, было ещё терпимо, но молчание при ходьбе бок о бок было невыносимо; особенно если она хотела избежать воскрешения полка унижения.       В тот момент, когда она передала ему последний клочок пергамента, она сказала:       — Ты так и не ответил на мой вопрос.       Он изумлённо приподнял бровь, поправляя ремень своей сумки.       — На какой вопрос?       — О твоём фортепиано. То, что у тебя в комнате. В твоей квартире. Это то же самое, что было в поместье?       Должен был существовать более связный способ сформулировать это.       — А тебе-то какое дело? — буркнул он рассеянно. Его обувь хлюпала при ходьбе. — Гребаный мерзкий придурок полтергейст…       — Мне просто любопытно, — пробормотала она.       — А?       Он направил сушильное заклинание на свои ноги.       — …О твоём фортепиано.       — О чём ты… — Он посмотрел на неё, раздражённый, засовывая палочку в карман. — Нет, Грейнджер. Это не то же самое чёртово фортепиано.       Они снова пошли — в поисках золотого поезда из Валбжиха — лампы справа от них, лампы слева от них, здравомыслие позади них.       — Понятно, — констатировала Гермиона.       Он тяжело выдохнул. Она взглянула на него и поняла, что он сам выглядел довольно усталым. И растрёпанным.       — Я не взял ни черта из Мэнора, — сказал он тихим голосом. — Кроме нескольких личных вещей.       Она почувствовала, что пока не должна ничего говорить. В конце его фразы была лёгкая интонация, намекавшая, что есть ещё что-то…       — Я не хочу ни черта из Мэнора.       На этом его рот сомкнулся окончательно.       — Планируешь продать его, как Тео?       — Не могу, — коротко огрызнулся он. — Не моё, чтобы продавать.       — Так оно просто будет…       — Пропадать зря? — Он горько рассмеялся. — Наверное. По крайней мере, пока отец не выйдет и не вернёт его. Сомневаюсь, что мать вообще когда-нибудь вернётся.       Даже сбоку было видно, как у него леденеют глаза. Ясно, что больше он ничего не скажет.       — Мои родители продали наш дом, — предложила она. — Я знаю, каково это — не иметь дома…       — У меня есть дом, — резко оборвал он. — Ты же знаешь, там, где фортепиано не из поместья.       — Эм, да, но…       — Мне нравится моя квартира, — добавил он грубовато. — Это дом.       — Да, да, она очень милая. Со всеми прилагающимися самыми трудными соседями по квартире и прочим. Но я имела в виду…       Она услышала тихий вздох-смешок. Она подняла взгляд, он опустил, и это была встреча ироничных улыбок.       — Он мерзкий мелкий засранец, да. Но по крайней мере, Тёмный Лорд не травмировал меня песнями про пижамы и бананы.       Рука Гермионы подпрыгнула ко рту, и она рассмеялась.       — Полагаю, он не приносил безвкусных, блестящих украшений для твоей гостиной?       — Нет, только периодические раунды людей для пыток… змею размером с реку… общее зловоние смерти…       — Но по крайней мере, не было бабочек.       — Не было, благослови его. И также он не проводил целые ночи, трахаясь со своей невероятно голосистой подружкой…       Ей пришлось остановиться от смеха, будучи одновременно до смерти развеселённой и ужаснувшейся картиной, которую представил её мозг: Воландеморт в муках страсти… Фу. Драко тоже остановился, чуть впереди, и обернулся с усмешкой, окрашенной чем-то вроде торжествующего налёта, будто он праздновал тот факт, что ему удалось полностью перевернуть её попытку серьёзного разговора.       …Или что-то в этом роде. Гермионе было всё равно.       — О боже, — просипела она.       — Мерлин, даже не начинай про то, что творилось, когда у Тео были рога. Луна, блин, совсем поехавшая.       Она засмеялась ещё громче. Они были у подножия лестницы, ведущей в их башню, и к тому времени, как она немного пришла в себя, Дин, Невилл и Ханна стояли вокруг, спрашивая, что ее рассмешило. Она покачала головой и начала подниматься по ступенькам.       На полпути на них нагнал сердитый вопль: «Почему вас не было на ужине?!» — и они разом обернулись.       Тео подошёл маршем и остановился перед ней.       Она провела рукой по волосам с усталой тревогой и вздохнула:       — Я была в библиотеке и потеряла счёт…       — Конечно, потеряла. Снова. Чёрт возьми, Гермиона. Ты иссохнешь до…       — Я в порядке…       — Даже Джинни так говорит!       — Что ж, скажи ей, что я в поря…       — И ты! — Он крутанулся, указующим перстом в сторону Драко. — Где был ты?       Драко посмотрел свысока на своего кипящего просителя.       — Я оказался жертвой засады.       — Чего?       — Пивз атаковал меня водяными шарами и разрезал мою сумку.       Тео смотрел бесстрастно, даже когда Дин начал хихикать себе под нос.       — Что ж, — сказал он в конце концов. — Я его поздравляю.       — Надеюсь, он завтра доберется до тебя, — нахмурился Драко.       Они двигались медленной кучкой, как одинокое летнее облако, и вплыли в гостиную. Тео перекинул руки через плечи Гермионы и Драко.       — Папочка беспокоится о своих детках, — провозгласил он.       Она оттолкнула его, хихикая от нескончаемого отвращения на лице Драко. Пробормотав неопределённое прощание, она юркнула обратно в свою комнату ещё на три-четыре часа одинокой зубрежки.       

***

             В пять утра её глаза открылись, и она мгновенно проснулась. Пот стекал по позвоночнику. Гермиона сбросила одеяло; движение вызвало острую боль, разорвавшую её изнутри. Она туго переплела одну ногу с другой и распластала руки на тазовых костях. Затем медленно позволила одной руке проскользнуть в пространство между ног.       Пульсация между бедер — она чувствовала это, чувствовала — ноги расплелись, и она проскользнула внутрь трусиков. Всего один лёгкий взмах вызвал дрожь во всём теле. Она закрыла глаза и представила красивый торс… и руку, две руки… руки, которые скользят вниз по её телу и снова вверх, чтобы сжать её грудь…       Вот так. Этого было достаточно. Её тело изогнулось, и рот приоткрылся.       Она чувствовала себя так, будто в неё ударила молния.       

***

             Воскресенье тянулось, как поездка по ухабистой дороге на старом, дряхлом «Моррис Майнор» её дедушки. К тому времени, как солнце село, Гермиона чувствовала себя потрясённой, измотанной и немного больной.       После тёплого душа, чтобы восстановить силы и прогнать сон, она второпях вышла из комнаты. Сумка билась о её ногу, пока она сбегала вниз по лестнице и пересекала гостиную, а затем обвилась вокруг неё, когда она резко остановилась и обернулась на оклик своего имени.       — Да? — обратилась она к Тео, быстро и, как она надеялась, незаметно поправляя рубашку.       Он подошёл к ней с некоторой тревогой, поправляя шарф на шее.       — Ты идёшь в библиотеку, да? — спросил он. — Встретиться с Драко?       — Повторить нумерологию, — поправила она.       — С Драко?       — …Да.       Он кивнул, прикусив внутреннюю сторону щеки.       — В чём дело?       — Будь с ним полегче, — пробормотал он.       — Что… что ты имеешь в виду?       Тео фыркнул и провёл рукой по волосам.       — Он только что вернулся из Азкабана. Он немного… вероятно, очень… на взводе. Возможно, будет вести себя как придурок. Пропусти мимо ушей, ладно? Пожалуйста.       Она сглотнула и закатала рукава.       — Хорошо.       — Серьёзно, — настаивал он. — У тебя есть манера формулировать вещи так, что… я имею в виду… просто… будь с ним полегче.       — Я же сказала, что буду, разве нет? — Она опустила рукава.       — Да, ладно. Хорошо.       — Тео? — Она закатала один рукав.       — М?       — Почему ты никогда не ездишь с ним? Ты всегда говорил, что Люциус был тебе как отец.       Он улыбнулся, но совершенно безрадостно.       — Он винит меня в дезертирстве Драко, в его предполагаемой измене. Что нормально, честно. По крайней мере, это означает, что он с ним почти вежлив. — Он цокнул языком, прежде чем Гермиона успела что-то сказать, и мягко подтолкнул её к двери. — Давай. Марш.       И она пошла.       Конечно, Тео был движущей силой отступничества Драко. В один момент он затаскивал её в нишу, приказывая обеспечить безопасность Тео… а в следующий он уже сражал своего же товарища по оружию на свадьбе Билла и Флёр, суя информацию в руки Люпина…       Гермиона остановилась прямо перед библиотекой и сделала глубокий вдох.       Опять заикаешься, Грейнджер? Чёрт, ты ужасная собеседница.       Воспоминание вспыхнуло перед глазами словно на киноплёнке: его язвительная ухмылка, раздражающая… и его двойная игра.       Только это ведь был не он — или он?       Ещё один глубокий вдох, и она вошла в библиотеку.       Он сидел за их обычным столом. Взглянув, как только она появилась в его поле зрения, он коротко кивнул и принялся рыться в своей стопке пергаментов, пока она устраивалась. Он продолжал рыться и после того, как она была готова, её книги раскрыты, перо в чернильнице, руки изящно скрещены. Он хмурился, не глубоко, но озабоченно. Его рукава были опущены и застёгнуты.       Ей пришлось дважды прочистить горло, чтобы он на неё взглянул.       — Привет. Начнём? — улыбнулась она.       Что она делала? Такая порхающая, милая приветливость наверняка разозлит его не меньше, чем открытая враждебность. Сбавь тон, дурочка.       Вот оно: он нахмурился.       — Конечно.       — Знаешь, — сказала она, разглаживая свой идеально гладкий пергамент. — Я вспомнила ещё одну восхитительно смешную книгу, которую тебе просто необходимо прочитать.       — Неужели, — монотонно протянул он.       — О да, — продолжала она тараторить. — «Трое в лодке, не считая собаки». Предупреждаю, не читай её на публике; можешь выглядеть полным дураком.       …Прямо как я в эту минуту.       Он источал безразличие. И всё же она продолжала болтать…       — В самом деле. Тебе стоит её прочитать.       — Ладно.       — Тебе действительно стоит… — О боже, Гермиона, замолчи! — Прямо сейчас.       — Прямо сейчас, — тускло, лениво повторил он, всё так же хмурясь.       — Да, потому что, знаешь… это часть моего плана.       — Плана.       Как это его выражение лица вообще не изменилось?       — Да, моего умного, дьявольского плана по саботажу тебя!       Чем дольше он продолжал смотреть на неё таким взглядом, тем короче становилась её продолжительность жизни.       — Как ты утверждал раньше. Что я… что я саботирую твоё будущее с помощью литературы. Пытаюсь заставить тебя провалиться.       Он даже не моргнул, когда сказал:       — Верно.       Она взяла перо и вывела крупными буквами вверху страницы: НУМЕРОЛОГИЯ.       — Я попросил у Вектор несколько уравнений для практики, раз уж мы прошли весь учебник и старые экзаменационные работы, — сообщил Малфой и опустил длинный свиток между ними. — Они, предположительно, чрезвычайно сложные — вот лист с ответами.       И он положил ещё один свиток.       — Хорошо, — пробормотала Гермиона.       Он не ошибался — уравнения были чрезвычайно сложными. Гермионе пришлось трижды стирать свою работу, прежде чем прийти к правдоподобному ответу, который при сверке с листом ответов оказался совершенно неверным.       — Как?! — прошипела она.       Она перепроверила свои вычисления, переделала их и попробовала другой метод; ничего не работало.       — Какого чёрта?       — Заткнись, Грейнджер, — перебил её Малфой.       — Это не имеет смысла! — вышла она из себя.       — Что не имеет смысла?       Тут она заметила, что ему удалось покрыть добрых полтора фута пергамента. Она попыталась наклониться и получше разглядеть, но взмахом палочки он перевернул лист.       — Эй! — воскликнула она. — Я просто пыталась…       — Списывать мою работу?       — Нет! Просто пыталась увидеть, правильный ли у тебя ответ.       — Конечно, у меня правильный ответ, — пожурил он с изгибом губы.       — Но как?       — Что значит как? Они вполне прямолинейные, совсем не сложные.       Дыхательные пути Гермионы сужались.       — Не сложные? — проскрипела она.       — Нет. — Он смотрел на неё так, будто она блеванула на стол.       — Сколько ты сделал?       — Четыре.       — Четыре?!       Она пригляделась к своим вычислениям вплотную, носом почти касаясь пергамента. И всё же она не могла понять, что сделала не так, что упустила. Она перескочила к следующему — ошибка на четыре целых числа — тьфу, ладно, ещё раз — ошибка на четыре целых числа — к чёрту это — снова — ОШИБКА НА ЧЕТЫРЕ…       Она перескочила к третьему.       Полный провал.       — Что это за чушь?! — прорычала она, швыряя перо.       — Грейнджер, с тобой всё в порядке?       Он просто сидел там со своим каменным ледяным хмурым безразличием, как самодовольный, решающий уравнения, высокомерный, снисходительный придурок… Она должна была быть с ним полегче. Блин.       — Как, — сквозь зубы процедила она, — тебе удаётся решать хоть что-то из этого?       Он не ответил. Гермиона с недоверием наблюдала, как он запихивает свои вещи в сумку и встаёт.       — Куда ты идёшь?       — Ужинать. У Тео может случиться удар, если мы не появимся.       — Я никуда не пойду, пока не разберусь с ними!       Он пожал плечами.       — Как хочешь.       — Малфой, подожди, — взмолилась она. — Пожалуйста.       Вздохнув, он положил ладони на стол и наклонился вперёд, представляя ей вид страдальца.       — Можно, пожалуйста, взглянуть на твою работу?       — Нет.       — О, да ладно!       — Ни за что, — отрезал он.       — Почему нет?! — простонала она. — Я не решила ни одного уравнения!       — Наверное, решила.       — Нет, не решила! Лист с ответами…       — Фальшивый, — перебил он. — Чушь. Я написал случайные числа под столом, пока ты тараторила про ту книгу.       Сердце Гермионы перестало биться и опустилось в желудок. Лёгкие сдулись.       — Что, — задрожала она. Наконец-то её выражение стало таким же пустым, как и его. — Что?       — Нужно повторить? — легко поинтересовался он.       Виски стучали.       — Зачем бы ты… Зачем?       Он внимательно наблюдал за ней, глаза скользили по её лицу. Он дважды постучал правым указательным пальцем по столу, прежде чем выпрямиться.       — Разве не ясно? — сказал он. — Это всё часть моего дьявольского плана по саботажу тебя.       Затем он ухмыльнулся. Внезапно. Ослепительно. И ушёл.       К сожалению, ни один шкаф, ни одна полка не нарушили законы физики и не рухнули ему на голову. Она наблюдала за его щегольской фигурой и паршивыми волосами, пока они не исчезли из виду, и кипела от ярости.       Ей хотелось швырять вещи (в него), поджигать вещи (и швырять их в него), громко ругаться (на него)…       Она пылала под влиянием этого опасного коктейля ярости, пока всё, что она могла сделать, это положить руку на глаза и разразиться истерическим смехом.       

***

             Энтони был первым, кто испортил своё зелье Реплео. Вместо того, чтобы медленно всыпать порошок осьминога, он вывалил всё разом. Его зелье свернулось, и Слизнорт неодобрительно покачал головой, звучно цокнув языком.       — Нетерпение никогда не окупается, мистер Голдштейн.       Не прошло и двух дней, как Сьюзан напортачила, и не по своей вине. Она просто была образцовой старостой, утешая маленького мальчика, у которого случился нервный срыв; его мать погибла во время войны.       Так что к тому времени, как Сьюзан добралась до подземелья, чтобы добавить росу в своё зелье и убавить огонь, оно уже подгорело. Слизнорт отнёсся к этому с сочувствием, но заявил, что времени переделывать всё заново уже не осталось.       

***

             До экзаменов оставалось двадцать семь дней. Постоянное напряжение. Ощущение иголок под кожей.       В тот день на Трансфигурации Макгонагалл положила руку на парту Гермионы и сказала:       — Превратите мою руку в лапу.       — Про-простите, профессор? — выдохнула она, глаза расширились от ужаса.       — Вы не уверены в своём владении человеческой трансфигурацией, мисс Грейнджер?       Уверена. Абсолютно уверена — она могла делать это без палочки. Но это была рука Минервы Макгонагалл. Как тут вообще можно сохранять спокойствие?       — В какую лапу? — прошептала она. — Кошачью, собачью… львиную, тигриную, медвежью…       Губы Макгонагалл истончились.       — Удивите меня.       Она выбрала львиную, потому что бездумно надеялась, что это польстит суровой женщине. Однако та не показала ни малейшего удовлетворения, когда у Гермионы получилось. Всё, что она сказала: «Очень хорошо», — и превратила свою лапу обратно в руку.       После этого Макгонагалл переходила от человека к человеку, требуя превратить её руку, и наблюдала разную степень успеха. Реакции её учеников варьировались от смятения до чистого ужаса. И по какой-то причине все решили, что львиная лапа — это правильный путь; за исключением Падмы (которая выбрала тигриную), Джинни (волчью), Эрни (медвежью) и Драко (кроличью).       — Не возражаете, если я отрежу её и оставлю себе на удачу? — вставил Тео, сидевший рядом с ним.       Макгонагалл бросила на него уничтожающий взгляд.       Были лапы с отсутствующими когтями, лапы, слишком большие или слишком маленькие, слишком похожие на руку, слишком аморфно-бесформенные. За этими случаями следовало сухое: «Пожалуйста, потренируйтесь».       Наконец, она остановилась перед Дином, который съёжился в самом заднем ряду класса.       — Профессор, — взмолился он. — Я действительно не думаю, что это хорошая идея.       Она не согласилась, он настаивал, и спор длился несколько минут, прежде чем Макгонагалл рявкнула приказ своим самым непреклонным тоном. Палочка Дина взметнулась в мгновение ока.       Ещё одна вспышка — и кожа сошла с руки Макгонагалл, как банановая кожура. По комнате пронёсся хор воплей.       — ЧЁРТ! ДЕРЬМО! — взревел Дин. — Простите! Профессор, мне так жаль!       Она вернула кожу на место простым движением пальцев.       — Успокойтесь, мистер Томас. Я не назначу вам наказание за неудачу в задании, но уж точно передумаю, если вы будете ругаться в моём присутствии.       — Да, конечно. Извините.       Она посмотрела на него сверху вниз, затем направилась обратно к передней части класса.       — И советую, — бросила через плечо, — немного потренироваться.       

***

             Вся неделя пролетела вихрем, пришлось сдавать пробные тесты на всех уроках. И особо огорчаться было нечему — эссе по рунам приняли на ура, её защитные чары были непроницаемы, и все её нумерологические уравнения были точны. Последнее достижение принесло ей подмигивание от Драко, что было одной из самых озадачивающих вещей, от которых ей пришлось оправляться.       В пятницу вечером она неохотно согласилась помочь Дину потренироваться в трансфигурации человека.       — Ровно через час мне нужно быть у своего зелья, — предупредила она его.       Он принялся пытаться превратить волосы сопротивляющегося Невилла в рыжие. Примерно через полчаса его робкие, спустя рукава попытки не дали ничего, кроме смутного медного оттенка прядям.       — Хватит бояться, Дин! — подстегнула она. — Вложи в это немного силы!       — Да, — поддержал кто-то из маленькой компании, что они собрали. — Хватит быть таким мокрым сопливым слабаком!       Дин ткнул палочкой прямо в волосы Невилла; они стали яркого пурпурного оттенка.       — Близко, — вздохнула Гермиона. — Извини, Дин, мне нужно идти.       Она проигнорировала его стон и крик Невилла: «Эй! Хотя бы поправь мои волосы, прежде…»       Благословенный покой окутал её, стоило выйти наружу. Она вошла в класс зельеварения за десять минут до срока и обнаружила Драко сидящим за своим котлом, с щёлкающим таймером и кучкой рубленой анхелики под рукой.       — Опаздываешь? — протянул он.       — Нет, — огрызнулась Гермиона и рванула в кладовку с припасами.       Ей не потребовалось много времени, чтобы растолочь нужное количество стеблей, и, пока она ждала сигнала таймера, пробормотала:       — Где, чёрт возьми, Падма?       — Она не придёт.       — Почему это?       Дзинь! — прозвучал таймер.       Она отмерила двадцать восемь граммов рубленой анхелики и высыпала в своё зелье. Оно мгновенно стало молочно-зелёного цвета. Драко снова установил таймер, а затем откинулся ещё расслабленнее, чем прежде, закинув ноги на табурет рядом со своим. Гермиона тоже устроилась поудобнее; в конце концов, у них было тридцать две минуты.       — Почему Падма не здесь? — спросила она снова.       Он не ответил сразу, потратив время на то, чтобы создать мягкую спинку для своего стандартного табурета.       — Она, — наконец сообщил он, — придерживается мнения, что мы должны добавить анхелику завтра.       — О нет! — воскликнула Гермиона. — Но погоди. Если ты знал, что она ошибается, почему не поправил её?       — А с какой стати?       — Потому что это достойный, человеческий поступок!       — Пфф.       — Она хочет быть целителем, Драко. Успешное приготовление этого зелья могло бы сильно помочь её перспективам!       — Ты бы хотела, чтобы тебя лечил целитель, который даже не может следовать простым инструкциям?       Гермиона скрестила руки и пристально посмотрела.       — Она ещё не целитель! Она научится…       — Да, и теперь она знает, как важно внимательно читать инструкции. Я преподал ей ценный урок. Ты должна меня похвалить.       — Ты абсолютный мерзавец.       Он усмехнулся, запрокинув голову и растрепав волосы.       — Теперь, — сказал он, — осталось дождаться, когда ошибёшься ты.       — Я не ошибаюсь.       — Поживём — увидим.       Она, должно быть, теряла рассудок, потому что всякий раз, когда он был таким — дразнящим, полным юмора — она чувствовала тошноту и что-то вроде застенчивости. Она взяла мерную ложку и начала вырезать руны на анхелике, оставшейся на её разделочной доске.       — Я три дня подумывал стать целителем, — небрежно сказал Драко.       Она улыбнулась своему руническому искусству.       — Всего три дня?       — Ага. Потом я вспомнил, что ненавижу кровь и отвр…       — Только кровь определённого рода, верно?       Он замолчал. Её тошнота приобрела иное качество. Что ж, дерьмо. Она взглянула наверх и встретила его слегка ошеломлённый взгляд с тяжёлым сердцем. Она не хотела ссориться; у неё не было ни склонности, ни терпения для этого. Ссоры означали вкладывать время в презрение, иметь дело со смеющимся, язвительным, раздражительным Драко.       Поэтому она прикусила губу поверх улыбки, наморщила лоб и пожала плечами с иронией. Мол, ага, я просто шучу!       Его брови взлетели над широко раскрытыми глазами. Он покачал головой, испустив короткий недоверчивый смешок.       — Так ты ненавидишь кровь? — подхватила она с сдержанной усмешкой.       Он взял ещё минутку на раздумье, прикусив уголок губы.       — Да. Всю кровь. Любую. Не перевариваю.       — Это может помешать целительству, полагаю.       Она положила сложенные руки на стол и наклонилась вперёд.       — И больная кожа вызывает у меня тошноту, — сказал он.       — Ты такой нежный цветочек.       Это почему-то позабавило его, и он рассмеялся. Затем тоже наклонился вперёд.       — Это называется тонкая восприимчивость, Грейнджер. Как думаешь, почему я возненавидел Уизли с того дня, как впервые его узрел?       — У Рона здоровая кожа! — возразила она.       Он украл её усмешку и носил её с гордостью.       — Ты уверена?       — Да.       — Действительно уверена?       — Ты иди…       Он наклонился ещё ближе.       — Хорошо, что вы с ним не сошлись. Что, если бы ты подхватила его ужасный недуг? Каким бы ужасным позором это было, если бы он изуродовал твою…       Снаружи раздался оглушительный грохот, за которым последовал поток выкрикиваемых ругательств. Гермиона и Драко обменялись испуганными взглядами.       Тео ввалился, слегка прихрамывая, сгорбившись и прижимая руку к ноге, а за ним волоклась сумка.       — Что случилось? — воскликнула Гермиона, спрыгивая с табурета.       — Споткнулся, чёрт возьми. — проворчал он. — Вот тебе урок: не оставляй шнурки развязанными.       — Спасибо, — протянула она едко. — Но я знаю это с пяти лет.       Он показал ей язык. Она изо всех сил старалась не ответить взаимностью.       Теперь, когда она знала, что он в порядке, её пронзила горячая волна раздражения. У него всегда был безупречный тайминг, не так ли? Не мог ли он отложить своё падение на три секунды? Она взглянула на Драко, а тот ухмылялся Тео, его предыдущая фраза явно забыта.       …Если бы он изуродовал твою…? Изуродовал твою?????       — Что привело тебя сюда, Теодор? — поинтересовался он.       — Скука, Дракодор.       — Куда подевалась Луна? — фыркнула Гермиона.       Тео посмотрел на неё с некоторым недоумением.       — Уход за магическими существами. А Томас и Лонгботтом устраивают ужасный бардак в гостиной. Я не мог этого выносить.       Зазвонил таймер — Гермиона и Драко высыпали оставшуюся анхелику в свои котлы. Зелья засветились идеальным мятно-зелёным цветом, и они быстро накрыли их крышкой.       — Готово? — спросил Тео.       — Почти, — сказал Драко. — Нужно томить девяносто восемь часов.       — Тогда можно идти есть?       Тео заставил их идти очень медленно, так что путь до Большого зала занял непомерно долгое время. У двери они разошлись, и Гермиона скованно направилась к своему столу. Она чувствовала неудовлетворённость, и это ее раздражало. Так же раздражало, как и укоризненный взгляд Невилла, винящий её за какую-то глупость, которую ему пришлось вытерпеть ранее. Она плюхнулась на скамью и положила себе немного курицы. Откусив два раза, она потерла не покрытую веснушками щеку и вздохнула.       

***

             В следующую субботу она поклялась бегать только в чёрных футболках, зачарованных водоотталкивающим заклинанием.       Восходящее солнце, глянцевое озеро, деревья в летнем цвету — всё было лишь мельканием в её отключённой мечтательности. Каждый раз, закрывая глаза, она видела руны, которые изучала прошлой ночью. Пророчества Дельфи звучали в её ушах низким хрипом Беллатрисы.       Но также дело было в том, что, несомненно, он считал её кожу хотя бы отчасти приятной, раз её можно было изуродовать.       

***

             Если предыдущая неделя пролетела, то следующая была самой настоящей неразберихой. Она едва помнила, что происходило. Помнила ли она вообще то, что читала, то, что якобы заучивала?       Она замерла по пути в библиотеку, чтобы повторить характеристики подвижных растений.       Джинни поймала её и преградила путь, настойчиво уговаривая выйти на улицу.       — Смотри! Просто посмотри, какая прекрасная погода!       — Мне всё равно…       — Я не прошу тебя садиться на метлу, дурочка. Иди, понежься на солнышке, подыши свежим воздухом.       Нет, нет, нет, нет. Гермиона упёрлась. Джинни ушла, надувшись, и Гермиона продолжила путь без сожалений. Ей нужно было полностью сосредоточиться и не позволять никому и ничему сбивать её концентрацию.       До ЖАБА оставалось семнадцать дней.