Détraquée

      Свет обжёг ей веки. Значит, она забыла затемнить шторы и проспала слишком долго.       Проснись, Гермиона.       Усни! Уйдёт усталость от работ       Проснись.       Она натянула одеяло на голову. Ресницы слиплись. Она потёрла глаза, застонала и вытянулась — так, что по голому, ноющему телу пробежала дрожь.       Голому.       Телу.       Глаза распахнулись — и она мгновенно взбодрилась. Она замерла. Перестала двигаться. Перестала дышать.       Она напрягла слух, пытаясь уловить чьё-то дыхание. Скосила глаза на матрас, чтобы понять, не продавлена ли другая сторона под чужим весом.       Чёрт.       Она не могла определить. Не могла.       Совсем не могла.       Справиться с нахлынувшим психосоматическим штормом.       Который.       Происходил.       Одной лишь внутренней собранности было мало. Ей требовалась полноценная броня. Гермиона закрыла глаза и медленно повернулась. Открыв их, она увидела другую половину кровати — смятую, явно использованную, но совершенно пустую.       Дыхание вернулось — болезненными, рваными толчками. Она протянула руку и коснулась складок, которые он оставил на простынях.       Всё тело ныло, и по нему расползалось тошнотворное ощущение. Она поставила ноги на пол — и вот они, её шпильки, ровно там, куда он бросил их, снимая с её ног. Халат лежал через всю комнату, у балконных дверей, туда, куда он его швырнул. Он собирал солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь незатемнённые шторы. Гермиона призвала его чарами и накинула на плечи. Тепло. Она вздрогнула.       Выйдя в коридор, она увидела остальную одежду. Топ валялся у вешалки — там, где он перекинул его через плечо. Юбка и трусики были скомканы у стены, где он стянул их с её ног. Бисерная сумочка — у двери, там, где она, в свою очередь, стащила с него рубашку и пальто; его рубашку и пальто, которых теперь не было.       Она скованно прошла в гостиную. Пусто. Тихо. У камина — рассыпанный порох. Как мох на камне. Как крошечная дорожка заплесневелых хлебных крошек.       Она чувствовала онемение. Походка была другой — неловкой, не своей.       Его язык скользнул по её губам, и она ощутила, как её перекраивают, перековывают.       Вернувшись в спальню, она встала обнажённой перед зеркалом, пытаясь отыскать себя. Волосы — в них были его руки. Кожа — он касался её, целовал, лизал, кусал, боже.       У бедренной кости — неглубокая царапина, где впились его ногти. Красное пятно на правой груди и ещё одно — на левой стороне шеи, прямо над родинкой.       Украшение.       Она подошла ближе к зеркалу и вгляделась в лицо.       Тут есть ещё одно, знаешь? Крошечное; почти незаметное.       Она отступила.       Это не я. У меня не было тела…       Лишь то, что помогало мне смеяться и бежать       И она отвела взгляд от зеркала и опустила глаза к своим ступням — туда, откуда он смотрел на неё снизу вверх.       Было девять пятьдесят утра. Гермиона пошла в душ.

***

      Было десять пятнадцать.       Гермиона густо намазала кожу лосьоном, затем целую минуту стояла с палочкой в руке, прежде чем решить не убирать следы, которые он оставил. Видимые и без того были незначительны по сравнению с невидимыми — неизгладимыми, всепроникающими, с теми, с которыми она ничего не могла поделать. Она не могла стереть ощущение его движения внутри неё…       Дрожь.       Она снова запахнула халат. Вчерашнюю одежду она бросила кучей на пол у туалетного столика; венцом композиции стали унылые трусики.       Вопреки строгому приказу надежде не поднимать головы, Гермиона обыскала все окна в поисках Родионa, затем всю квартиру — в поисках записки. Она даже заглянула в кухонный шкаф. Акцио, записка Драко — и к ней устремилась бы маленькая стая бумажек. Может, если попробовать Акцио, записка Драко, написанная этим утром перед бегством…       Ничего.       Она же сказала надежде держаться подальше.       Она вернулась в постель, презрительно покосившись на дурацкие трусики. Свернулась на той стороне, где он спал, подтянула колени к груди и уткнулась лицом в подушку. Да. Вот он. Это он. Вплетённый в нити.

***

      Было десять пятьдесят пять.       Гермиона проснулась во второй раз — горячая, вспотевшая.       Прекрасно, ей было прекрасно, он был совершенен. Она обхватила руками его шею и притянула к неловкому, отчаянному поцелую.       Она перекатилась на другую сторону кровати и уставилась в потолок. У неё был жёсткий план на день — встать пораньше, начать подготовку ко всем предстоящим встречам, закончить отчёт по делу Клементии и приступить к вступлению для бюллетеня.       К чёрту всё.       Звёздная плёнка, застилавшая ей глаза прошлой ночью, теперь туго обвилась вокруг мозга, как рыболовная сеть. Её нужно было распутать, иначе она не сможет сдвинуться с места. Она закрыла глаза и увидела его — совершенно растерянного. Затуманенный взгляд, сведённые брови, покрасневшие губы…       Она искренне не могла поверить, что он просто ушёл, даже без неловкого прощания. Может… может, он… вернётся? Сейчас? …Сейчас?       Голова приподнялась, глядя на дверь. Когда она снова упала на подушку, взгляд зацепился за безликие трусики.       Он был пьян? Была ли она для него очередной «Терри»?       Но он весь вечер просидел с одним бокалом, потому что ему нужно было…       Абу-Даби.       Точно.       Он уехал из страны, не сказав ей.       Боже, она онемела.       Почему, чёрт тебя побери, ты сдерживаешься?       Вот почему.

***

      Было одиннадцать десять.       Гермиона лежала поперёк кровати, на животе, закинув ноги вверх и глядя сквозь балконные двери. Туман сгущался, обрывая короткие часы утреннего света.       Как бы они ни старались, могущественный триумвират Привычки, Самосаботажа и Неуверенности не смог утвердить свою власть. Проще говоря, Гермиона была неспособна по-настоящему поверить, что она — лишь необдуманный порыв, случайность, «Терри».       Он хотел, чтобы она его поцеловала. Теперь она это видела — сквозь зону бедствия, которой была её голова последнюю неделю. Он позволил бы ей поцеловать его на берегу Темзы.       Он позволил бы ей увести его из Норы.       Она могла поцеловать его у себя в кабинете, могла — в его гостиной.       Он гнался за ней, чтобы она его поцеловала.       Он, по сути, сказал ей поцеловать его.       Она поцеловала его и…       Чёртовы падающие домино.       Она поцеловала его — и дальше остановки уже не было.       Ни единого шанса.       И он…       Пальцы, впивающиеся в неё. Стон. Глухое ругательство. Ты пригласишь меня войти?       Это не было ни безрассудством, ни импульсом.       Оставался вопрос — хотел ли он, чтобы это повторилось, или его уход без слов был ответом.       Может, он просто не подумал — о ней. Может, у него не было сил разбираться с этим — с ней — так рано утром. Это вполне укладывалось в его характер       Может… может… было сожаление.       Может, она просто голодна.       Она вылезла из кровати, злобно посмотрев на уродливые трусики.

***

      Было одиннадцать тридцать пять.       Гермиона сидела, прислонившись к изголовью, как раз там, где сидел Драко, пил воду и разрушал её мимолётную ясность, подаренную зеркалом в ванной. На коленях у неё была тарелка с тостом, щедро намазанным джемом, и дольками груши, а между скрещённых лодыжек подпрыгивал миниатюрный единорог.       Своего рода сожаление.       Вот как это должно было случиться: в идеальный, светлый, добродушный момент она сказала бы:       «Драко, я тебя люблю. Обсудим ли мы тонкости этого монументального события?»       Всё было бы ясно и просто. Он не ответил бы той же глубиной чувства, но точно захотел бы её поцеловать.       Они могли бы так сделать.       Они так и сделали.       Слишком много этого. И слишком мало.       Последний кусочек тоста исчез у неё во рту, и она потянулась поставить тарелку на тумбочку. Взгляд зацепился за отвратительные трусики.

***

      Было двенадцать.       Гермиона лежала на спине с закрытыми глазами и призрачной тяжестью самого гибельного юноши поверх себя. Его призрачная кожа была тёплой и прекрасной рядом с её. Его локти обрамляли её голову, его призрачные губы раздвигали её губы. Призрачные ласки, призрачные прикосновения, призрачные зубы прокладывали карту её тела. Затем призрачная длина вошла в неё, и спина выгнулась уже от одного воспоминания.       Когда она открыла глаза, они были полны слёз.       Как он мог просто уйти? Он перековал и перекроил её, слепил под себя, истёр её кости в порошок, оставил следы на коже и отпечатки в её постели, и…       Исчез.       Когда её способности были подавлены, она ни в чём себя не сдерживала. Раскрытая под ним, растворившаяся в нём, говорившая «да», и «да», и «да», державшая его лицо и целовавшая каждую дорогую черту…       Она перекатилась на бок.       Всё расплылось.       Эти безобразные трусики.       Это было несправедливо.

***

      Было двенадцать тридцать пять.       Гермиона сидела, обхватив руками ноги и положив подбородок на колени. По щекам тянулись солёные дорожки, но глаза уже были сухими. Поза говорила о робости, но внутри она была переполнена решимостью.       Она не позволит этому закончиться так. Он не имел права сматываться в другую чёртову страну.       Но это давало ей время на план.       На данный момент единственной стратегией было ворваться в его комнату в тот же вечер, когда он вернётся, размахивая палочкой и шипя от негодования. Против её ярости и заклинаний у него не было бы шансов.       А потом она снова его поцелует. Если он позволит.       Она наклонила голову и вытерла щёку о колено.       В одном она была уверена: она не сможет функционировать, если прошлой ночью всё и ограничится. Это было бы разбитое сердце, от которого она не оправится.       Нет, этого она допустить не могла.       Ей следовало бы пойти к Кингсли и потребовать портключ в Пустой квартал.       Она рухнула на бок. Закрыла глаза.       Он оторвался, тяжело дыша, его взгляд метался между её глазами.       — Можно я… — начал он хрипло       Вернись. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, вернись.       Она открыла глаза и увидела трусики.       Отвратительные, презренные, пресно-скромные, оскорбительно не вдохновляющие, анемично пастельные, мерзко розовые хлопковые трусики.       Гермиона взмахнула рукой и изгнала их из бытия, как изгнала тот стакан воды, прежде чем встать на носки и рвануть…       Она вскочила с кровати и сорвала с себя халат. Оделась небрежно: дурацкий пудрово-голубой хлопковый лифчик, дурацкие чёрные хлопковые трусики, носки, брюки, рубашка, свитер, куртка, шарф…       …Ботинки.       …Шляпа.       Ничего не сочеталось.       Она вышла за дверь.       В лифте она увидела своё пальто. Оно лежало смятым в углу, там, куда он его уронил. Судя по следам обуви, за это время кто-то на него наступил. Гермиона подняла пальто, вернулась в квартиру, открыла дверь, бросила его внутрь и захлопнула дверь.       Ещё немного марша, аппарация, и ещё больше марша — и вот она уже смотрит вверх на Королеву Времени, возвышающуюся над входом в «Селфриджес». Это могла бы быть она, если бы она знала, как убить Призрака.       (Не будь наивен! Время       тебе не подчинить.)       Она не стала тратить Время на блуждания, как сделала бы, будь с ней мама. Она сразу направилась в отдел нижнего белья.       Ряд за рядом — кружево, шёлк, органза, сетка… хлопок; и множество цветов.       Она выбрала то, что понравилось больше всего (игнорируя чашки с пуш-апом, которые будто говорили: милая, тебе бы не помешала помощь). Это было недёшево. Ей было всё равно.       Тёмно-синий балконет с фигурными краями и подходящие трусики с маленькими бантиками по бокам.       Кремовый атласный бюстгальтер без бретелей, покрытый чёрным кружевом, и французские трусики в комплекте.       Оливково-зелёный бралетт целиком из кружева и такие же трусики.       Фиолетовый бюстгальтер с глубоким вырезом и высокие трусики.       Её любимым стал тот, что вызвал ком в горле, — бордовый комплект, усыпанный розами.       Она расплатилась; продавщица сохранила профессионально-равнодушное выражение лица. А потом Гермиона снова оказалась в ледяном зимнем мраке.       Два двадцать.       Лишь после аппарации в Косой переулок она задумалась, зачем туда пришла. Да, ей хотелось выпить, но мысль о Финниганс и обо всех, кого она там встретит, была невыносима.       Два сорок пять. Гермиона дома. Три — она снова в постели с посредственным горячим грогом. Три тридцать — второй. Четыре — солнце исчезло; она зажгла все лампы, потому что тёмная спальня заставляла её плакать. Четыре пятнадцать — третий грог. Четыре семнадцать — она вжимает лицо в подушку, пахнущую Драко.

***

      Почти… она не могла это вынести… слишком… не останавливайся.       Финал обрушился на неё ослепительной, ослепительной болью под аккомпанемент его певучего стона.       Он целовал её, выходя из неё, целовал, пока накладывались заклинания, целовал, когда они приводили себя в порядок в её постели.       Он продолжал целовать её — или она продолжала целовать его — держа его лицо — его руки в её волосах — её руки на его груди — пауза — его глаза были опалами.       Сонливость просочилась сквозь стены.

***

      Шесть утра. Воскресенье.       Она бежала, пока грудь не раздулась от хриплых вдохов. Она задыхалась, согнувшись и уперев руки в колени.       С закрытыми глазами она видела солнечные блики на пляшущих волнах и песок под ногами. С открытыми — туман, вьющийся вокруг уставших деревьев.       Гермиона выпрямилась и пошла. Призрак Времени тянулся за ней следом.       Но что есть жизнь, если не бесконечная череда умираний? Каждая секунда отмечает собственную смерть. Каждая смерть отмечена шагами Призрака; биением её пульса.       Зачем нам дни?       Дни — место, где живём.       Это прекращалось только тогда, когда она была с Драко.       Возможно, в этом и заключалась любовь: когда кто-то берёт твоё сердце в руки и останавливает нескончаемый похоронный звон. Она, как всегда, без нужды всё усложнила.       Туман был таким густым, пожирая пейзаж, словно Время-Пожиратель.       Где жить нам, как не в днях?       Гермиона и Призрак шли дальше. По кругу, разумеется.       Всегда по кругу.

***

      Было семь пятнадцать.       Гермиона сидела за столом с миской овсянки и газетами.       В волшебном мире четырнадцать преступников — все Пожиратели смерти или егеря — были госпитализированы после того, как недовольный охранник Азкабана подмешал в их еду яйца докси. Среди них был и Люциус Малфой.       Их вылечили, охранника арестовали.       В маггловском мире — кризис здравоохранения. Первая полноценная эпидемия гриппа с 1989 года.       В мире Гермионы было только одиночество.       Она посмотрела на кресло Драко.

***

      Было восемь тридцать утра.       К её окнам начали часто прилетать совы — с ответами от некоторых заведений, которым она писала. Гермиона сидела с ними, с календарём, и грядущая неделя постепенно обретала очертания.       Она будет занята по уши. Отлично.       Перо зависло над пятницей, четырнадцатым января.       Драко вернётся в этот вечер. Она записала:       Вырвать острые клыки из пасти леопарда.

***

      Было двенадцать дня.       Гермиона сидела над чистым пергаментом, пытаясь отыскать слова — мудрые, вдохновляющие. Она зашла в спальню и сменила постельное бельё… но подушку, пропитанную запахом Драко, оставила как есть.

***

      Было шесть вечера.       Пергамент так и остался пустым, зато отчёт по делу Клементии был закончен, а письма с подтверждением встреч отправлены всем, кто предложил время. Гермиона накинула пальто — не то, ночное. То она вычистила и убрала.       Она отправила письма совами и аппарировала к своему пригорку.       Лёгкий снег, тёмное небо. Когда-то, стоило солнцу сесть, в Норе загорались все окна. В этот вечер светились лишь окна кухни и гостиной.       По мере её приближения к заднему саду крики становились громче. Миссис Уизли и Флёр снова сцепились.       — Надеюсь, ты не голодна, — произнёс чей-то голос из ниоткуда.       Она подскочила.       Негромкий смех привёл её к поваленному бревну, где сидел Рон и курил. Прижав руку к груди и смерив его сердитым взглядом, она подошла и села рядом.       — Давно у них сегодня это?       — Пока минут пятнадцать. Вечер у нас длинный, — вздохнул Рон. — Я понимаю, первый внук, но хотелось бы, чтобы она чуть сбавила обороты.       — Да, — согласилась Гермиона. — Хотя… понятно, почему она стала ещё более опекающей… после…       Рон выдохнул в воздух зелёный дым.       — Ты тоже куришь?       — Не-а. Тео оставил мне одну — прийти в себя после магазина. По выходным там сумасшедший дом. Хочешь затяжку?       — Почему бы и нет.       Вскоре вокруг них клубился зелёный дым, приглушая гам, доносившийся из дома.       — Робардс завтра даст мне вести операцию, — сказал Рон.       — Рон, это же потрясающе!       Он покраснел и передал ей косяк.       — Да не такая уж это большая штука. Есть группа болванов, которые штампуют фальшивые галеоны. Нужно вычислить их и найти логово…       — Звучит вполне себе серьёзно, — сказала она.       — Да ну. Подделки плохие, понимаешь? Робардс решил, что это хорошая практика для младшего аврора. Я был уверен, что он выберет Гарри, но… сова прилетела мне. Он сказал, что у меня особый талант к стратегии и я умею соображать на ходу.       — Это правда, — улыбнулась Гермиона.       — Ну… э-э… а как там дела с домовыми эльфами?       — Нормально.       Неправда. Но она не стала вдаваться в подробности. Она видела, как Рону не терпелось рассказать о своём — за ужином… который испортили и вытеснили совсем другие вещи.       — Расскажи лучше про дело. Как ты собираешься за него взяться?       Его лицо расплылось в широкой улыбке.       — Ну, значит…

***

      Понедельник, семь тридцать утра.       Гермиона надела бордовый комплект с розами.       Она почти весь день была на ногах — начиная с того, что не могла усидеть на месте, пока вместе с Беном и Бикки перерабатывала контракт для эльфов. Ходя взад-вперёд по крошечному кабинету, она пыталась сдержать внутреннее напряжение, пока они вычёркивали пункт за пунктом.       Весь день — ломота в костях. Рука Призрака Времени не сходила с её плеча.       Час она простояла у стола Кэти, пока они обменивались заметками по делу Клементии.       — Ты была вчера на вечеринке? — рассеянно спросила Кэти.       — На какой?       — Помолвка Эллингтона и Спейта.       Ей потребовалось время, чтобы вспомнить, кто эти люди.       — Нет. А ты?       Кэти посмотрела на неё как на сумасшедшую.       — До РЕПТИЛИЙ месяц.       Гермиона осталась на ногах и в «Флориш и Блоттс» — управляющий встретил её как старую знакомую и устроил совершенно ненужную экскурсию по магазину, пока Бикки говорила с двумя эльфами, закреплёнными за ним.       На выходе Гермиона мельком увидела их: один был старым, другой — молодым, с очками без оправы, сползшими на кончик длинного носа.       Потом она снова стояла — уже у стола Такуми, пока они собирали доказательства для дела Клементии.       Совсем неудивительно, что, вернувшись домой, она рухнула в постель. Лицом — прямо в подушку, пахнущую Драко.       Запах слабел.       О нет.       Её охватила паника, и она наложила мощные чары сохранения.

***

      Она рассыпалась в последний раз, слегка качнувшись, с руками на его плечах и виском, прижатым к его виску, выдыхая прямо ему в ухо.       Он держал её, прижав к себе, обводя пальцами изгиб её талии.       — Всё хорошо, Грейнджер? — хрипло спросил он.       — Да, — прошептала она.       А потом он окончательно выбил из неё воздух, перевернув их. Она ахнула, упав на спину, и он снова вошёл в неё.

***

      Вторник, семь тридцать утра.       Гермиона надела тёмно-синий комплект.       Она почувствовала, как у неё умирает душа, когда с контракта официально сняли оплату. Бикки похлопала её по плечу — и от этого Гермионе стало стыдно, глупо и мерзко.       — Я думаю, — пробормотала она, — нам стоит начать сбор подписей в поддержку. Иначе Визенгамот решит, что мы кучка безумных, чокнутых…       Бен оборвал её простым:       — Давай.       Баррос вызвала её для отчёта. Горечь стояла во рту, пока Гермиона перечисляла внесённые изменения.       Потом вошли коллеги — обсуждать дело Шелби против НРБК. Кэти взяла слово, а Гермиона отступила в сторону, в тишину.       Мысли её уплыли… к Драко.       Блуждали, как странствующий менестрель без обязанностей.       К тому моменту, как она смогла выбраться, она была выжата до предела.       И всё равно до дома оставались часы.       Она сидела в кресле, сжимая ноги, пытаясь вернуть в уравнение здравый смысл. Она была болезненно, отчаянно, постыдно возбуждена.       Как прошёл остаток дня — она не могла бы сказать. Но он прошёл.       Голова кружилась, тело трепетало; лёжа в постели, она не хотела прикасаться к себе. Она знала: облегчения это не принесёт. Она подумает о нём — и расплачется.       И всё же потребность в бегстве не была подавлена. В таком низком, разбитом состоянии она нашла решение… в продукции «Всевозможных волшебных вредилок». Кощунство.       Любовь в библиотеке — пылкий роман для заучек. Она открыла коробку и уложила голову на подушку с запахом Драко.       Через полчаса она проснулась, проклиная Джорджа Уизли и его посредственную магию. Грёзы не позволили ей выбрать партнёра самой.       Сначала был секс между книжными полками, потом — на столе, с мускулистым темноволосым двойником Виктора.       Она чувствовала себя ужасно.       И на подушке с запахом Драко растеклась огромная лужа слюны.       Её просто необходимо было постирать.

***

      Драко, Драко, пылающий ярко       Его руки вокруг неё образовывали пузырь, более ослепительный, чем всё, что когда-либо видело Время.       Солнце. Они были на солнце. Вокруг продолжалось движение планет.       Его пальцы играли музыку на её коже…

***

      Среда, семь тридцать утра.       Гермиона надела кремово-чёрный кружевной комплект.       Теперь и его запах был фантомным. Ей казалось, что она улавливает его, но на самом деле его уже не было.       Ко всему прочему и обычным дневным тяготам добавился визит в «Дырявый котёл». Входя туда с Бикки, Гермиона не питала особых надежд.       Она точно не ожидала яркой вспышки света, заставившей её вскинуть палочку:       — Флиппендо!       Бозо с камерой грохнулся на ближайший стол.       Поднялся небольшой ад, но Гермиона лишь убрала палочку и сказала:       — Не устраивайте засады, если не хотите схлопотать проклятие. — протянула она, стараясь изобразить тот самый, сводящий с ума, превосходно-малфоевский тон.       — Совершенно верно, мисс Грейнджер, — замурлыкал трактирщик Том. — Прошу, присоединяйтесь ко мне у стойки.       Суматоха улеглась, но Бозо не ушёл. Он скользнул в угловую кабинку и снова сделал снимок. Гермиона заподозрила, что ему заплатили за присутствие.       Одного взгляда через плечо хватило, чтобы расплавить объектив камеры.       Он ушёл, ругаясь.       — Ох, дорогая… — недовольно пробормотал Том.       В нём было что-то неприятное. Он напоминал ей Игоря из пародии на Франкенштейна, которую так любил отец. Он усадил её в центр бара, под низкой лампой, словно под прожектором. На вопросы об эльфах отвечал односложно; интерес его был совсем в другом.       — Тот Финниган… он ведь учился с вами?       — Да. Мы хорошие друзья.       — Ах, какая честь — быть вашим другом! Вы, мистер Уизли… мистер Поттер…       Гермиона промолчала.       — Я так восхищаюсь тем, как вы из преданности продолжаете посещать заведение столь низкого уровня! Я слышал ужасные вещи об их напитках. Зато у меня есть лучший шотландский виски с нагорий, выдержанный в бочках из виггенового дерева. Не желаете ли глоточек?       — Нет.       — Тогда чай. Лучший, золотистый дарджилинг с предгорий Гималаев…       Она выпила чашку совершенно заурядного чая, а Том увиливал от её вопросов до тех пор, пока Бикки не вернулась — явно недовольная.       — Норкль говорил только про отвратительный паб Финнигана, — сообщила она.       Унылый день.       Под конец Гермиона сорвала с себя всю одежду, красивый бюстгальтер, и осталась стоять в французских трусиках, ожидая избавления.       Избавление не пришло.       Она оделась и подошла к серванту в гостиной.       Его содержимое свелось к двум бутылкам пива, полупустой бутылке огневиски и бутылке джина, которая простояла там так долго, что она решила открыть её лишь тогда, когда контракт будет принят.       Она устроилась на диване с банкой пива, пледом и книгой Эвгения. Там она и собиралась провести остаток дня. Только по-настоящему захватывающая книга могла отвлечь её мысли… если не думать о том, кто её подарил.       В одном из путешествий Эвгений обнаружил загадочное озеро, прозрачное, как стекло, питаемое самой рекой Стикс. Заглянув в него, он увидел заблудшие души, сорвавшиеся с лодки Харона. Они рассказали ему об огромном сжатии и последующем освобождении смерти…       Сама идея переправы по реке, разделяющей два мира, не так уж отличалась от версии Гарри — о необходимости сесть на поезд, чтобы «пойти дальше».       Мифы, личные убеждения и самопровозглашённые святилища оставались с тобой даже после смерти. Она взглянула на Призрака и задумалась, куда попадёт сама, когда придёт время.       Она читала чуть больше получаса, когда камин вспыхнул.       Она выглянула из-за книги.       Это был Драко.       Похоронный звон остановился.       Она не могла поверить своим глазам.       Он был здесь. Невозможно.       Закутанный в дорожный плащ, с сумкой через плечо, в сверхпрочных ботинках, припорошённый тонким слоем песка.       Она вскочила, пытаясь положить книгу на журнальный столик. Плед соскользнул на пол. Сердце и запястья колотились от чистого чуда. От ожидания. От жизни.       Он медленно осмотрел её — от пучка на голове, через отцовский старый свитер, болтающийся на ней, к голым ногам, нелепым тапкам-зайцам… и обратно вверх.       Эоны, кролики и свет метались между их столкнувшимися взглядами. Он едва заметно приподнял бровь.       — Ты здесь, — прошептала она с изумлением.       Его плечи расслабились.       — Нет, — сказал он, — я… в другом месте.       Она рассмеялась, задыхаясь. И он ухмыльнулся.       Он подошёл к своему креслу и бросил на него сумку. Палочкой быстро убрал весь песок, расстегнул застёжку плаща и повесил его на спинку. Провёл пальцами по волосам, чуть растрепав их. Наклонился, развязал шнурки и снял ботинки. Расстегнул манжеты и закатал рукава.       — Ты ела?       — А?       — Ужин. Ты ела?       — Нет.       — Хорошо.       Он достал из сумки коричневый бумажный пакет.       — Я принёс шаурму.       Пакет взмыл в воздух и аккуратно приземлился посреди обеденного стола.       И снова какая-то магнитная сила потянула её к нему прежде, чем она вообще осознала движение. Она превратилась в гончую — её вёл нос. И стоило ей приблизиться достаточно, чтобы почувствовать его запах, как колени едва не подогнулись от силы облегчения.       — Как ты сюда добрался?       — Портключ, — беспечно ответил он, — Потом камин.       Она смотрела на него с благоговением, пока он расстёгивал ворот.       — Ты ведь должен был вернуться только в субботу.       Он устало повёл плечами.       — Шейх решил устроить нам полный набор восточных удовольствий, чтобы расположить к себе. Прокатил на своих роскошных коврах над Абу-Даби, Дубаем и Рас-эль-Хаймой, а потом отвёз в оазис глубоко в пустыне, где на следующие две ночи разбили шатры класса люкс.       — Звучит захватывающе.       — Да, — сухо заметил он, — пока я не выяснил, что отдельные шатры положены только старшим делегатам. Более низкие по статусу — помощники и исследователи, — были распределены по многоместным шатрам.       — О.       — По шесть человек. Общая ванная. Один взгляд на этих вонючих, потных мужиков, чешущих промежность, — и я понял, что должен уехать.       — И ты просто?..       — Просто?       — Уехал?       — Ага.       — Кенни не был против?       — Как думаешь?       Драко либо был очень увлечён надписью University of Bristol на её свитере, либо смотрел на…       Внезапно его рука метнулась вперёд. Он схватил край и потянул. Она резко вдохнула, налетев на него и едва успев упереться ладонями в его грудь.       Его дыхание коснулось её щеки.       Она тупо смотрела на его горло — её волосы рассыпались. Его пальцы уже прочёсывали их, накручивая пряди на затылке. Он слегка дёрнул, заставляя её поднять взгляд. Его взгляд был задумчивым, скользил по её лицу.       — Ты мог бы сказать мне, — тихо сказала она.       — Что?       Он посмотрел ей в глаза. Она испарилась.       — Ты должен был разбудить меня… дать знать… перед тем, как уйти.       Он нахмурился.       — Я проснулся за три минуты до активации портала. Одевался на бегу, мчась в свою комнату. В консульство я прибыл с расстёгнутой рубашкой, в одном ботинке и в… том состоянии, в каком ты меня оставила.       Она хотела сказать, что он всё равно мог её разбудить, но, представив всю картину целиком, прикусила улыбку. В каком состоянии она его оставила?       — Полагаю, ты произвёл впечатление похуже Кенни. Впервые.       Она провела руками по его груди и обвила шею. Волна чистого восторга прокатилась по ней.       — Ненадолго, — он отпустил её волосы и прижал ладонь к её пояснице, притянул ближе. — Он вскоре позволил себе крайне оскорбительное замечание о наряде шейха.       — Он совершенно невыносим, — пробормотала она, играя короткими волосами у основания его черепа. — Тебе стоит от него избавиться.       Он наклонился и прошептал прямо в крошечный, почти невидимый след у неё на виске:       — Избавлюсь.       Она вздрогнула и закрыла глаза.       — У тебя есть план?       — В разработке.       Его губы скользнули по её щеке.       — Ты записал это в список дел?       Он поцеловал её, и её кровь стала жидким огнём. Она улыбнулась, прижимаясь к нему. Его губы были тёплые и сухие, как воздух пустыни. Поцелуй был не таким, как в прошлый раз — не пылающим, не бешеным. Он был медленным, нарастающим, словно туго связанный букет, медленно раскрывающийся под водой.       Она вцепилась в его волосы и поднялась на носки, как распускающаяся хризантема, и наклонила голову, чтобы поглотить его. Его руки, словно шаровидные амаранты, блуждали по каждому дюйму её спины.       Пока он внезапно не остановился.       Он отстранился всего на дюйм, странно глядя на неё.       — Ты что, отказалась от лифчиков?       Она легко коснулась губами его челюсти.       — Я не всегда ношу его, когда одна дома.       — И когда идёшь в клубы.       — Под тот топ просто невозможно было что-то надеть.       — Да, — согласился он.       Он снова прижался губами к её губам, и от силы поцелуя они чуть пошатнулись.       Видел ли он, как идеально она вписывается в его объятия? Как точно их губы находят друг друга, будто наконец обнаружили своё предназначение?       На этот раз Гермиона расстёгивала его рубашку руками, пальцы дрожали. Пуговицы раскрывались, как бутоны оранжевых лилий, и она оторвалась от его рта, чтобы поцеловать каждую полоску открывающейся кожи. Точечные поцелуи на груди. Крошечные следы на гладком песке.       Она добралась до его брюк, расстегнула их, стянула вместе с бельём и позволила им упасть. Легко провела костяшками пальцев по его животу. Его дыхание дрогнуло. Затем она взяла его в руку и прижалась лбом к его грудине, чтобы видеть.       Чтобы любоваться тем, как её пальцы крепко обхватывают его.       После всех изнуряющих фантомов, снов и грёз…       — …о да, — выдохнул он почти неслышно, рассеянно лаская её спину.       Она погладила, потянула. Сжала. Он дёрнулся в её руке.       И тогда он буквально рухнул на неё — так резко, что они, спотыкаясь, отступили назад, пока её ноги не упёрлись в диван.       Драко пинком сбросил брюки, когда они рухнули, и притянул её губы к своим. Она ласкала его с тем же напором, от которого у него подкашивались ноги, и вскоре он, казалось, перестал справляться с самим механизмом поцелуя. Голова откинулась, глаза были закрыты, брови глубоко сведены.       Завораживающе.       Кончик её языка идеально ложился в вертикальную ложбинку, тянувшуюся по его торсу.       Он кончил, когда её блуждающий рот скользнул по его плечу, излившись на её ладонь и его живот. Она заворожённо смотрела, как его челюсть сначала сжалась, а потом разомкнулась, выпуская низкий стон.       Она могла бы смотреть на него вечно. Её собственное возбуждение было яростным, живым — но она выдержала бы эту боль ради этого.       Её ладонь легла на его бешено колотящееся сердце. На его челюсти была лёгкая щетина — как песок, который он забыл убрать чарами. На переносице — едва заметный солнечный ожог. Она навела на него большой палец. Синие вены под закрытыми веками напоминали русло древней реки. Она добралась до его волос и провела по ним пальцами, как ветер по дюнам.       Он одним движением стянул с неё свитер и толкнул назад, так что её голова упала на подлокотник. Из неё вырвался резкий вдох, но он лишь приподнял бровь, уже расправляясь с её трусиками.       Сердце у неё было то ли в горле, то ли в животе, то ли в голове.       Он опустился на колени на пол и закинул одну её ногу себе на плечо. Мягким движением большого пальца раздвинул её — ощущение пронзило каждую клетку.       — Это всё, о чём я мог думать, — хрипло сказал он, прежде чем прижаться к ней губами.       Нежность и медленное нарастание остались в прошлом. Он просто… он был…       Гермиона взлетела бы сквозь потолок, если бы не его рука, как баррикада, прижимавшая её живот. Пятка безостановочно колотила его по спине — она ничего не могла с собой поделать.       Не могла.       — Не могу, — всхлипнула она.       Она вцепилась в его волосы — оттолкнуть? притянуть ближе? — другая рука вслепую искала опору и вцепилась в спинку дивана так, что побелели пальцы.       Его рука скользнула вниз по её бедру, присоединившись к его рту — методично и совершенно непредсказуемо.       И…       Разряд нарастал, как концерт. Ударил, как щелчок кнута. И…       Она вспомнила ночь, когда стояла у окна мотеля и смотрела на вращающийся луч маяка мыса Байрон — тот краткий, ослепляющий миг, когда свет бил прямо в глаза.       Когда она всплыла, свет отражался в его глазах.       Он был пугающе неподвижен. Его рот и подбородок блестели; он провёл по ним тыльной стороной ладони. Он выглядел так, будто хотел её уничтожить.       Её рука соскользнула с его волос, медленно скользя по щеке.       Он прижался щекой к внутренней стороне её бедра, слегка касаясь щетиной. Она вздрогнула от странного ощущения, нога машинально попыталась вырваться, но он удержал. Ещё одно мягкое трение подбородком. Лёгкий укус.       Потом он просто смотрел. Долго смотрел.       Но стоило ей попытаться сесть, как он перекинул её ногу на другую сторону своего тела, забрался на диван и оседлал её вторую ногу. Он подался вперёд ровно настолько, чтобы коснуться её кончиком.       Он ждал.       Напряжённый, как спусковой крючок.       Она сглотнула.       Он вошёл в неё — и это было чудовищно прекрасно.       Она увидела себя — жалкую, плачущую в постели, молящую об этом; увидела глаза-опалы; увидела его таким, какой он есть: нависающим над ней, задыхающимся, с каплями пота на коже.       Она снова схватилась за спинку дивана… и за его руку… и…       И вдруг он замедлился.       Он наклонился, подгибая её ногу и входя глубже. Взял её за подбородок и поцеловал.       Медленно. Медленно. Медленно.       Небесное трение.       Он рисовал звёздные вспышки на её груди. Она — спирали на его спине. Она откинула его голову и провела языком от основания горла до подбородка.       Звук, который он издал, был решительным.       Реальность разорвалась. В эту трещину упало его имя — из её уст. Его чёлка спуталась с её ресницами.       Драко откинулся назад, подгибая обе её ноги, чтобы устроиться на диване. Она не могла двигаться сама. Мышцы словно желе.       Он сел в углу — его мышцы тоже дрожали. Он был измотан, это было видно. Словно по сигналу, он зевнул; нос сморщился, рука поднялась прикрыть рот.       — Я только… пойду…       Он смотрел на неё, пока она натягивала свитер и быстро скрывалась.       Она снова стояла перед зеркалом в ванной. Какой сегодня день? Она даже не помнила, просыпалась ли утром.       Может, и нет.       Когда она вышла, Драко стоял прямо у двери — с сумкой и свёртком прижатым к груди, в остальном обнажённый.       — Можно? — кивнул он на ванную.       — Да, конечно, — пробормотала она, отступая.       Дверь за ним закрылась.       Может, если она ударится головой о стену, мозг снова заработает?       В бумажном пакете на столе было четыре шаурмы из ягнёнка, завёрнутые в вощёную бумагу. Гермиона поставила две тарелки. Села и стала ждать.       Он ведь собирался есть с ней?..       Она ожидала, что он поедет домой — принять душ.       Быстрый душ? Долгий?       Она подпрыгивала на месте.       Душ оказался быстрым.       Когда он вернулся, походка у него была вялой, волосы влажные и пахнущие чистотой. На нём были чёрные спортивные штаны и серая футболка с длинным рукавом — он был совершенно готов ко сну.       Чьему?       Какое-то время они ели в невероятно плотной тишине; хотя Гермиона подозревала, что Драко был слишком измотан, чтобы приписывать этой тишине глубокий смысл.       Она сходила с ума.       Он взялся за второй рулет, когда она была лишь на середине первого. Они ели и пили так, словно только что…       — В Хогвартсе вы делили спальню и ванную, — сказала она, подняв на него взгляд, потом быстро опустив его к тарелке… и медленно подняв обратно.       — Да, — грубо ответил он. — Я также жил по расписанию, носил форму и делал вид, что воспринимаю всерьёз слабоумного призрака. Я больше не хочу делать ничего из этого.       — Делить шатёр — не так уж плохо, — по какой-то дьявольской причине продолжила она. — Я пару раз ездила с родителями в походы, и это было весело.       — Ты сравниваешь своих родителей с этими отврат… — он зевнул.       — С Гарри и Роном было плохо. Но по другим причинам.       — Быть в палатке с Поттером и Уизли — ад, даже без угрозы смерти.       Он снова зевнул. Моргнул. Под глазами проступала краснота.       — Ты вымотался, — гениально заметила она.       — Вовсе нет. Я готов прыгать через барьеры и беж… — зевок.       После этого он доел ужин в два укуса и сидел, потирая глаза, пока она быстрыми чарами убирала со стола.       Оставшуюся шаурму можно будет взять завтра на обед.       Завтра — это когда?       — Драко?       Он убрал руки и сонно моргнул. Это было так трогательно, что ей хотелось плакать.       Он выпрямился — расслабленный, непривычно вялый — и подошёл к своей сумке. Она ожидала, что он возьмёт её и уйдёт. Вместо этого он прошёл мимо и вышел из комнаты.       Они чистили зубы по очереди: сначала он, потом она.       Она тихо вошла в спальню. Он лежал на спине, с закрытыми глазами, вдавливая своё тело в простыни.       Когда она легла, его глаза приоткрылись.       — Прости.       — За что?       — Если я тебя потревожила.       — Нет.       Она уложила голову на подушку, лицом к нему. Его глаза были тяжёлыми и сонными, а её — ясными и настороженными. Она хотела, чтобы он поцеловал её. Но он отвернул лицо к потолку, и глаза захлопнулись, как люки.       Она до боли хотела поцеловать его.       Сможет ли он уснуть под нескончаемый грохот её сердца?       Уйдёт ли он снова, когда она проснётся?       Может ли она спросить?       Он уже спит?       — В Азкабане был инцидент…       — Я знаю.       — Твой отец…       — Меня проинформировали.       — Он…       — Сейчас в порядке.       — Да. Но…       — Спокойной ночи, Грейнджер.       — Спокойной ночи.       — Нокс, — на настенные лампы. — Опако, — на шторы. — Миньюо, — на маленький светильник у кровати.       В темноте он был словно из мрамора.       — Если ты не перестанешь на меня пялиться, я надену тебе на голову наволочку.       — Просто спи, Драко.       — Хватит пялиться.       В следующие десять минут его дыхание стало ровным и глубоким. В следующий час Гермиона слушала, как оно поднимается и опускается.

***

      И вдруг он замедлился.       Он наклонился, подгибая её ногу и входя глубже. Взял её за подбородок и поцеловал.

***

      Затемнённые шторы и тёмное, раннее утро за ними.       Это было шестое утро подряд, когда она просыпалась с бешено колотящимся сердцем. Обычно Призрак стоял бы у зеркала, отстукивая секунды пальцем, не отражающимся в поверхности.       Она закрыла глаза, медленно повернулась. Когда открыла их, то увидела Драко, спящего на животе, отвернув лицо в другую сторону. Его спина поднималась и опускалась в тех же медленных, глубоких вдохах, что убаюкали её ночью.       Если надежда по своей природе раздувается, то облегчение — обрушивается. Будто в её черепе просверлили нору, чтобы выпустить наружу страх.       Желание протянуть руку к его волосам было чудовищным. Ей хотелось зарыться в его бок и впитать тепло, которое он накопил за ночь, хотя бы для того, чтобы убедиться, что он не фантом. Но это могло его разбудить — и тогда он уйдёт.       Бег не задался. Мысли взяли эту обязанность на себя, и ноги решили не утруждаться. Она шла полчаса, пока не почувствовала, что вся покрылась инеем.       Прежде чем подниматься обратно, она решила купить свежей выпечки. По крайней мере, они могли бы позавтракать вместе.       Может быть, они могли бы принять душ вместе.       Господи, эта мысль мгновенно ею овладела.       Как можно тише, она стянула кроссовки и расстегнула куртку. Войдя в спальню, она застала его уже проснувшимся: он сидел, всё ещё прикрытый одеялом, с Пророком на коленях и чашкой чая, парящей рядом. Его брови приподнялись при её появлении, будто она была незваным гостем.       — О. Ты уже пр…       — Нет, я не проснулся, — протянул он.       Если надежда всплывает, а облегчение рушится, то напряжение, безусловно, лопается.       — Ну, и тебе доброе утро тоже. — Она сделала несколько шагов в комнату. Остановилась. Ещё два шага. Стоп. — Я так понимаю, ты не сделал мне чай?       — Нет.       — Конечно, не сделал. Ты сегодня в Министерство?       Он невозмутимо перевернул страницу газеты.       — Ни за что. Я и так уже лишился уикенда, терпеть эту яму отчаяния не собираюсь.       — Понятно. Ну, а мне нужно на работу.       — Ну конечно, — передразнил он и отпил чай.       — Мне нужно в душ.       — Моё разрешение у тебя есть.       Глубокий вдох.       — Думаю, тебе он тоже не помешает.       Драко понял мгновенно. Через пару секунд газета была отброшена, чашка отставлена, и он уже стоял перед ней, стягивая с неё одежду через голову. Её слегка пожелтевший хлопковый бюстгальтер цвета слоновой кости, кажется, не волновал ни его, ни её.       По дороге в ванную осталась дорожка из одежды. Она шагнула в нишу душа, всё время ощущая его взгляд на своей спине и ягодицах. Он жёг. Она обернулась, когда он вошёл и схватил её за руку, притягивая ближе.       Она протянула руку и включила воду.       Горячая вода, ещё более горячие поцелуи.       Он откинулся на плитку, она подняла ногу и упёрлась ею в край ванны за его спиной. Он лишь направил себя в неё — и тут же отпустил контроль, позволяя ей задавать ритм. Она хотела растянуть всё это — настоящая сбывшаяся мечта, — но, как всегда, обнаружила, что ситуация ей не подвластна.       В каждой капле, сбегающей по его телу, она видела полный спектр света.       Задыхаясь и тая, в пару и брызгах, она подняла взгляд, и он обеими руками откинул её промокшие пряди. Эти руки прошлись по её черепу, по шее и снова вернулись, обхватывая лицо. Большие пальцы ласкали скулы, пока он смотрел на неё, и она задумалась, скажет ли он, что она похожа на утонувшего котёнка.       Она моргнула, стряхивая воду с ресниц, и посмотрела в ответ.       Капля скатилась по резкому склону его щеки и устроилась в уголке рта. Его волосы тоже были зачёсаны назад и прилипли к голове — как раньше, много лет назад. Но сейчас эта причёска смотрелась на нём иначе: взрослее, утончённее.       Боже, он был невероятно красив.       Яркий. Симметричный. Выразительный.       Она была должна ему ещё прилагательных, подумала она, когда его большие пальцы замедлились, а взгляд опустился к её губам.       Красивый. Притягательный. Магнетичный.       Он отпустил её лицо и потянулся к шампуню. Прочитав этикетку, он почему-то нахмурился.       — Что, ради всего святого, значит «Pantene»?       — Это марка, — ответила она.       — А пахнуть оно должно чем?       — Как обычный шампунь, полагаю?       — А это как?       — Не знаю. Сладко? Цветочно?       — Цветочно — это понятно. Но каким цветком?       — Я не знаю.       Вода и тишина проливались на них. Драко нахмурился ещё сильнее, покрутив бутылку и изучив состав.       Его раздражение спало, когда он увидел два флакона геля для душа с чётко обозначенными ароматами. Почему он вообще воротил нос от её средств, когда его собственная сумка с кучей всего была в шаге от него?       Но, прежде чем она успела спросить, он выдавил на губку средство с ароматом апельсиновых цветов. Развернул её за плечи, отодвинул волосы и начал намыливать ей спину. После этого вопросов у неё не осталось. Только чрезвычайно затянувшийся душ, закончившийся за десять минут до того, как ей нужно было уходить на работу.       Из ванной они вышли, закутанные в полотенца; Гермиона по дороге собрала их одежду, тогда как Драко прошёл мимо неё, не обращая внимания. Он бросил полотенце у изножья кровати и нырнул под одеяло. Заклинание — чтобы снова согреть и освежить чай, взмах — газета, и он оказался ровно в той же позе, что и раньше. Ей понадобилась вся сила воли, какая у неё была, чтобы донести себя до шкафа.       Восемь двадцать утра, четверг.       Гермиона надела оливковый комплект.       Стоя спиной к кровати, ей пришлось выгибаться самым неудобным образом, чтобы натянуть трусики и не устроить ему совершенно неприличного представления. Она сильно подозревала, что он смотрит. Лишь после того, как она надела бралетт, он заговорил.       — Грейнджер.       Она слегка повернула шею.       — Да?       — Повернись.       Она повернулась — и впервые была уверена, о чём он думает. Он изучал её так, словно она была отлита из бронзы и водружена на постамент.       Наконец, с величайшей строгостью, он сказал:       — Одевайся немедленно, если ты и правда собираешься на работу.       Она резко развернулась и наугад схватила рубашку. Он встряхнул газету.       Одетая и готовая уходить, она стояла у изножья кровати, чувствуя себя такой же обнажённой, как прежде.       — Ну…       — Здесь статья о тебе. Почему ты напала на журналиста?       — Бозо — не журналист.       Он усмехнулся.       — Мне нужно защитить твой камин, прежде чем я уйду?       — Да, пожалуйста.       — Я…       — На обеденном столе коробка с маффинами. Угощайся.       — Это мой завтрак?       — Да?       — Понятно.       — Ты можешь не торопиться, — забормотала она. — Я имею в виду, тебе некуда спешить. С уходом.       Это действительно стоило говорить человеку, лениво развалившемуся в постели. Он рассмеялся.       — Или… — начала она.       — Да?       — Никто не знает, что ты вернулся.       — …Да?..       — Ты всё ещё можешь провести отпуск. Здесь.       О, теперь он смеялся по-настоящему.       — Отпуск… в твоей квартире.       Чёрт, чёрт, чёрт. Она заёрзала.       — Ну… у меня много книг. Еда. Чай. …Кровать.       — Настоящий курорт.       — Это всего лишь предложение, — сказала она ядовито, потому что из-под острого смущения уже поднималась злость.       Ей следовало просто попрощаться.       — Великолепное предложение. Что там какой-то люксовый шатёр по сравнению с крохотной квартиркой Грейнджер и бетонной кроватью?       — С моей кроватью всё в порядке! И, по крайней мере, тебе не придётся делить пространство с шестью…       — Всё равно делить пространство. Делить ванную.       — Ты хочешь сказать, что я так же плоха, как…       — Зато в шатре у меня была бы своя кровать.       — То есть делить кровать со мной — проблема?       Он рассмеялся ещё громче. Ей захотелось умереть.       — Я не держу тебя в заложниках, между прочим. Ты свободен уйти.       — Слава Мерлину. — Он с силой ткнул локтем в матрас. — Ты это стащила из больничного крыла Хогвартса?       — Она шла в комплекте с квартирой, — огрызнулась она.       Его смех мгновенно исчез. Он выглядел оскорблённым. Гермиона с грохотом вышла из комнаты.       Камин выжег весь её напускной задор. Приземлившись в атриуме, она шаталась.       Застряв в переполненном лифте, она задыхалась от чистого недоверия к самой себе. По сути, она сказала: никто не знает, что ты здесь. Останься у меня.       Слава богу, он просто рассмеялся, а не проклял её и не сбежал.       Первую половину рабочего дня Гермиона провела с рассеянным гулом в голове.       Около полудня Бикки ушла проповедовать среди домовых эльфов Министерства, а Бен по уши увяз в старых записях, вытаскивая все случаи вопиющего насилия над домовыми эльфами.       Гермиона вернулась в Косой переулок — во «Флориш и Блоттс» и «Дырявый котёл», где получила два подтверждения поддержки. Подпись Тома, похоже, зависела от её обещания чаще бывать у него, а не у Финнигана, так что она скормила ему пару лживых уверений.       На тротуаре неподалёку, у чайной, закрытой в тот день, стояла скамейка. Гермиона наложила на лицо чары гламура и подумала о летних днях дома — до того, как мир перевернулся.       Каждый год, в самое солнечное утро, мама надевала рабочие штаны, навечно испачканные травой, и принималась подстригать живую изгородь. Гермиона валялась на траве и смотрела.       Туда нужно залезать. Обрезать разросшиеся ветви вокруг и внутри куста. Нужно, чтобы сквозь него проходили свет и воздух — тогда он будет здоровым и будет расти.       Гермиона рубила заросли, пока не добралась до старых ветвей — напоминания о том, что он был с ней именно тогда, когда домино повалились. Вопрос был в том, хотел ли он, чтобы это повторилось; а он, очевидно, хотел. Когда это происходило, никаких противоречий не возникало.       Но что, чёрт возьми, вообще происходит? Что они делают? Что значит «не сдерживаться»?       Важно не зайти слишком далеко. Кому нужен скучный, чрезмерно ухоженный куст? Самые красивые сады, Гермиона, немного кишат жизнью. Немного дикие.       Вечер застал её стоящей перед камином. Стоящей на краю обрыва. Ремень сумки был лианой. Она ухватилась за него и качнулась.       Гостиная была тёмной, и дорожной сумки Драко не было. Коридор был тёмным. Дверь спальни обрамлял тонкий ободок света.       Она толкнула дверь и увидела его, растянувшегося на кровати в зелёном свитере и серых спортивных штанах, с учебником химии уровня старшей школы в руках. В другой руке он держал бокал вина, наполненный густой золотистой жидкостью, похожей на сироп. CD-плеер и наушники были на тумбочке.       Она замерла у изножья кровати, задыхаясь от желания одновременно рассмеяться и расплакаться.       — Привет, — вырвалось у неё — идеальный словесный эквивалент этого чувства.       — Привет, — лениво ответил он.       Он ждал, явно ожидая от неё: «Ты всё ещё здесь», — чтобы ответить: «Нет, я в другом месте», — и чтобы она разрыдалась под тяжестью всех своих чувств.       — Что это? — спросила она, указывая на бокал.       — Одуванчиковое вино.       Он отложил учебник и устроился глубже среди подушек.       …Подушек, которые определённо были увеличены до предела.       — Я сходил и купил его, потому что у тебя тут только джин безо всяких миксеров и отвратительный виски.       Она не знала почему (она знала почему) и сказала:       — Этот виски мне подарил Симус.       — Тогда всё ясно, — холодно сказал он. — Кстати, сегодня тебе прилетело около трёхсот писем. Я свалил всё на твой стол.       — Мне, наверное, стоит посмотреть, — пробормотала она и ушла.       Ей нужно было уйти, потому что улыбка, которую она сдерживала, яростно рвалась наружу. Она увидела его сумку на угловом кресле. Его одежда со вчерашнего вечера, накинутая на плечики, свисала с ручки её шкафа.       На столе было всего восемь писем. Она перебирала их, ничего не осознавая, пытаясь придумать что-нибудь разумное для разговора… когда его руки появились на столе по обе стороны от её бёдер. Тепло разлилось по спине, а его голос вплёлся в её волосы.       — Фанатская почта?       Он плотнее прижался к ней. Её плечи опустились на его грудь.       — Письма ненависти? — подсказал он.       — Нет.       Она откинула голову назад, устроив её между его шеей и плечом. Его грудь расширилась от глубокого вдоха.       — Тогда что?       — Это подтверждения встреч для обсуждения контракта. В эти выходные и на следующей неделе у меня не будет ни одной свободной минуты.       Он промычал, и по её телу побежали мурашки. Она закрыла глаза. Одна его рука оторвалась от стола и сжала её бедро. Потом пальцы скользнули по натянутой, напряжённой линии её горла и убрали волосы за ухо.       — Хочешь бокал вина?       — Да.       Он отстранился так резко, что она вскрикнула и пошатнулась, будто забыла, что у неё вообще есть позвоночник. Прежде чем она успела обернуться и одарить его взглядом, он уже вышел из комнаты.       Она вместо этого пошла переодеться в удобную одежду. На безумное мгновение она подумывала раздеться и прийти к нему, надев только его мантию. Она рассеянно коснулась ткани, стоя перед шкафом…       Драко наливал вино в бокал, когда она вышла в свитере и шортах.       — Заказать еду навынос? — спросила она.       — Делай что хочешь, — пожал он плечами. — Но курицы маренго хватит на одного волшебника и одного котёнка.       У Гермионы на миг отключилось питание.       — Ты… готовил?       — Не глупи. — Он обернулся. — Мне пришлось озаботиться едой, потому что у тебя здесь ничего нет.       — Ничего? Я оставляла тебе маффины, и тут есть хлеб, яйца, фрукты и растворимые супы…       — Помятые груши и сухой хлеб, — фыркнул он. — Как курорт — полная грёбаная дыра.       — Прошу прощения? Грёбаная дыра?!       — Да, — мрачно сказал он. — Ни еды, ни питья, и моя спина…       — Дыра?! Как ты смеешь? И прекрати говорить, что здесь нет еды! Я…       — Ну так приготовь себе яйцо всмятку на ужин. А как я говорил, я уверен, что твой матрас нанёс моей спине непоправимый ущерб.       — Я сказала тебе, что ты свободен уйти! Я не заставляла тебя оставаться!       — Ещё и визгливая, занудная хозяйка-фурия.       — Фурия?! — взвизгнула она… да, визгливая. Он был такой … — Почему тогда ты остался? Почему ты не — ты…       Он начал двигаться самым отвлекающим образом, подошёл вплотную и протянул ей бокал.       — …не поехал домой, если тебе так плохо? — закончила она слабо.       — Потому что голая хозяйка выглядит чертовски великолепно.       Нелепо, что это мгновенно смыло всю её праведную ярость. Она выхватила бокал, в то время как её щёки вспыхнули. Задрав нос, она устроилась в кресле с видом закалённого безразличия.       И это было не его кресло. Это было её кресло.       И всё же она пожалела о выборе, когда он устроился на диване — обаятельный, расслабленный, с рукой, закинутой на спинку, отчего место рядом с ним выглядело невероятно притягательным. Гермиона подтянула ноги и поджала их под себя.       Вино было прекрасным. Сладким, словно весна в жидком виде. Возможно, это читалось по её лицу, но она твёрдо решила не озвучивать восторг. Она ждала от него очередной колкости, даже приготовилась к ней, — вместо этого он указал на учебник химии на журнальном столике и спросил её о химических реакциях и стехиометрии.       Очень скоро они уже увлечённо обсуждали реагенты и реакционную способность, переходя к зельям, что дало Гермионе возможность сесть рядом с ним. Они спорили о возможных химических реакциях, благодаря которым зелье становилось тем, чем оно было, о вкладе магии и о потенциале инноваций, если лучше понять и объединить оба подхода.       Они сосредоточились на Бодроперцовом зелье и разобрали его по частям. Над разложенными книгами она наколдовала блестящую синюю схему молекулы пиперина — так хорошо, как помнила со времён своей детской одержимости структурами Кекуле. Она знала, что бальзам содержит кристаллы оксалата кальция, а по словам любимого антиквара Драко (да, у него действительно был любимый антиквар), рог двурога мало отличался от слоновой кости, а значит, в основном состоял из дентина — а о нём Гермиона знала чертовски много.       Они продолжали часами. Вино закончилось, а у них накопились страницы и страницы уравнений возможных химических реакций, происходящих за время варки базовой, контролируемой, немодифицированной порции Бодроперцового.       Без четверти девять она вспомнила про еду.       За ужином она спросила, правда ли Международная конфедерация магов рассматривает отмену запрета на ковры. Он фыркнул и рассказал о полном провале переговоров.       Он поинтересовался, удалось ли ей усмирить своё эго и внести необходимые изменения в Контракт домовых эльфов. Она ответила, что если бы ею управляло эго, она бы вышвырнула его из квартиры за то, что он назвал её дырой. Затем она подробно изложила все внесённые поправки.       — И мне ещё нужно написать вступительное слово для бюллетеня, — вздохнула она потом. — Всего пятьсот слов, но я не имею ни малейшего представления, что сказать.       — Как такое возможно? — небрежно возразил он. — Просто будь идеалистически вдохновляющей или вдохновляюще идеалист…       — Ты невыносим.       Он ухмыльнулся и промокнул салфеткой уголок рта.       — Кому угодно было бы легко написать что-то подобное, — продолжил он. — Пятьсот слов рьяной, подбадривающей чепухи? Пустяки.       — Я не хочу, чтобы это была чепуха.       — В этом-то и дело. Всегда труднее найти правильные слова, когда они что-то значат.       О да. Иногда слова намертво привариваются к горлу.       — Но они ведь там, правда?       — Эм?       — На кончике языка. Под всей этой сливочной кожей.       Да.       — Просто подумай об этом мудаке Милуорде. О сквибах, ведьмах, магглорождённых, домовых эльфах, сиротах, оборотнях, осиротевших оборотнях, гоблинах, кентаврах, феях, маггловедении, больных и немощных, войне, голоде, засухах… и так далее. Ты и опомниться не успеешь, как начнёшь тираду. Пять тысяч слов — за считаные минуты.       А потом…       Крошечные лимонные тарталетки с меренгой, как облака на слоистой масляной подложке.       Она замурлыкала с первого укуса. Драко смотрел на неё мрачно. Под столом он провёл ступнёй вдоль её ноги, вытаскивая вилку изо рта. Она поймала его щиколотку между своих и провела носком вверх по его икре, смахнула крошку с тарелки и втянула её в рот.       Позже…       Они были в её постели, в одном белье и буквально повсюду друг на друге. Лампы горели странным оранжевым светом, как закат над саванной. Как плакат, который когда-то висел в кабинете её педиатра.       (Она уже тянулась их погасить, но он остановил её грубым: «Не надо».)       Они лежали на боку лицом друг к другу; его язык скользил по кружеву на её груди. Его волосы касались её лица, как перья. Она была так возбуждена, что хотела, чтобы он содрал с неё кожу.       Когда он поднял голову, она увидела пылающий, горячий серый свет.       Игривое движение языка по её нижней губе — он сжал её грудь, вдвинул бедро между её ног, и она прижала свой рот к его, целуя так, что будто сгорала.       Его рука проскользнула под неё и перекатила её сверху. Её ноги раздвинулись по обе стороны его тела, и он обеими руками сжал её ягодицы, вжимая её в себя.       Она целовала его далеко за пределами возможностей своих лёгких. С задыхающимся вдохом она оторвалась, продолжая беспомощно тереться о него. Волосы были повсюду — прилипали к лицу, шее, рассыпались по нему. Он поднял руку, чтобы убрать их, и вспышка красного и чёрного на периферии зрения привлекла её внимание. Она повернулась, перехватила его запястье, чтобы…       Он рванул руку из её захвата так резко, что это сбросило её с него. Она соскользнула в сторону с тихим удивлённым звуком, а он с силой швырнул руку — лицом вниз — на кровать.       Один её прерывистый, тяжёлый вдох пробил гнетущую тишину, захватившую комнату. Она застыла, уставившись на его сжатые кулаки и челюсть, пока он яростно смотрел в потолок.       — П-прости, — хрипло выдохнула она.       Его рот сжался в тонкую линию. Он ничего не сказал — просто выглядел таким злым, что она почти собралась выдать длинный поток извинений… но за что? Она ведь знала, что это там.       Она приподнялась на локте и решила просто спросить, какого чёрта происходит.       Он опередил её. Он — прерывисто — поднял руку и, продолжая буравить взглядом потолок, подставил её ей.       Тёмная метка побледнела до тускло-красного и так отчётливо выделялась лишь из-за его бледности. Но внимание Гермионы надолго приковала не она, а чёрная надпись рядом. Его почерком, повторяя изгиб змеи, были выведены слова: «А это порожденье тьмы — мой раб».       Гермиона коснулась пальцами его запястья, и его кулак сжался.       Когда-то он был тем, кем был раньше.       Теперь и Признание, и Отречение были вырезаны на коже того, кем он стал.       Она смотрела на это, пока его пульс бился под её пальцами. Когда она перевела взгляд на его лицо, он всё ещё смотрел в потолок; выражение было жёсткой маской ярости.       Была ли это правда ярость?       Она хотела, чтобы он снова был тёплым и свободным. Она отпустила его руку и улеглась на подушку. Её щека оказалась на расстоянии волоска от его плеча.       — Думаю, Просперо — хорошее имя для тебя.       Его рука упала на бок. Между двумя морганиями его живот втянулся, когда он выпустил долгий выдох.       — Имя или фамилия? — спросил он сиплым голосом.       Она улыбнулась про себя.       — Имя, разумеется. Драко Просперо — скорее скороговорка, чем имя.       — Просперо Малфой — отвратительное имя.       — Вовсе нет. Оно тебе подходит. Более того, я уверена, что где-нибудь в твоём родословном древе обязательно найдётся хотя бы один Просперо.       — Нет там такого.       Она не видела его лица, но характер возвращался в голос.       — Должен быть. Ты можешь им стать.       — Это ужасно.       — Это элегантно.       — Это вычурно.       — Это поэтично.       — Это кошмар. Ты можешь себе представить, каково кричать «Просперо», когда лижу тебе…       — О боже. — Она зарылась лицом в его плечо.       — По-моему, это хуже, чем Торфинн или Родольфус.       — Ну, конечно, — простонала она.       — Так же плохо, как Симус.       Она рассмеялась и подползла ближе, пока её рот не оказался у его шеи. Потом, осмелев, она укусила его.       — Я бы справилась, — чинно заявила она.       — Правда?       Он слегка подтолкнул её с плеча, и прежде, чем она успела понять, он оказался сверху — с той самой ухмылкой, которая ничего хорошего не предвещала.       — Давай попробуем, а?       — Что?       Он двинулся ниже, пока не смог снять с неё трусики. Она приподнялась на локтях и смотрела, как он спускается.       Она уже собиралась выдать ещё одно «что», но он заставил её замолчать твёрдым прикосновением.       — Итак, — сказал он, блестя глазами, — если хочешь кончить, тебе придётся называть меня Просперо. Назовёшь как-нибудь иначе — я остановлюсь.       — Ты…       Его пальцы задели чувствительные нервы, и она захныкала.       — Я?       — Ты… серьёзно…?       — Абсолютно.       — А если, — вдох. — А если я вообще не скажу никакого имени… ничего.       — Я остановлюсь.       — Это так глупо.       — Ты сказала, что справишься.       И тут его рот оказался на ней, и она откинулась назад с приглушённым криком.       Он действовал как законченный садист. Замедлялся, когда её выгибало. Стоило ему попасть в точку, от которой она стонала, — он отстранялся. А когда она шипела «да», он останавливался полностью.       Гермиона снова приподнялась с подушки, готовая — …?!       Он посмотрел на неё снизу, между её ног, умудряясь даже в такой позе выглядеть властным и надменным.       — Почему ты не говоришь? — спросил он.       — Уф — почему ты — Дра…       — А! Неправильное имя.       Какой адский, проклятый, самодовольный болван. Она страдала, а он…       Она вскинула подбородок, распахнула глаза и сказала:       — О, Просперо.       И тут же расхохоталась.       Её голова упала назад, глаза зажмурились. Вся абсурдность происходящего накрыла её с головой. Матрас подпрыгнул, когда он снова поднялся и навис над ней.       — Сдаёшься? — спросил он.       Она согласно промычала, зарывшись пальцами в его волосы.       — Да?       — Да, — выдохнула она. — Ты был прав.       — Насчёт чего? — пробормотал он, прижавшись к её коже.       — Драко гораздо доступнее в пылу страсти.       Он откинулся с внезапным громким смехом — сияющим, разрушительным. Она любила его так сильно.       Он снова спустился по её телу и продолжил разбирать её на части. Он не остановился, когда она извивалась, и не остановился, когда она стонала. Он не остановился, когда она сжимала простыни, и не остановился, когда она потянулась, чтобы прижать его голову ближе.       И когда она сказала:       — Чёрт — Драк…о…       Он не остановился.

***

      Она делала это всего полтора раза. Второй — лишь наполовину, потому что ей так и не удалось переступить через то, насколько неприятным показался первый опыт.       Он удивился, когда она поднялась и, раздвинув его ноги, устроилась между ними. Удивление сменилось недоверием, когда она грубо стянула волосы назад в узел.       Ощущение того, насколько он твёрд, вызвало соблазн просто бросить затею и оседлать его.       Но нет.       Он вслепую потянулся за второй подушкой, будто физически не мог отвести от неё взгляд. Закинул её за спину и откинулся назад.       Она взяла его в рот — только головку, медленно и мягко, — и он застонал так, словно она сотворила нечто выдающееся. Этого хватило, чтобы она засияла от гордости; сияние разгоралось всё ярче по мере того, как она находила ритм, от которого его бёдра дёргались, а изо рта срывались проклятия.       Она подмечала каждую мелочь. Он был раскрасневшийся от этого славного, славного распада. На одном особенно сильном движении он зарычал, и рука метнулась назад, вцепившись в перекладину изголовья.       Она ускорилась. Провела ладонью в волосах под его пупком — и он перехватил её руку, переплетя их пальцы.       Он выкрикнул её имя. Предупреждение.       Она не остановилась.

***

      Оттенок индиго на их коже выдал, что было уже чуть позже обычного.       Её глаза открылись на его груди. Голова покоилась у его плеча. Его рука была между ними, ладонь сжимала её бедро.       Она не собиралась двигаться. Даже если бы Адское пламя пожрало здание.       Прошлой ночью они просто… продолжали. Снова и снова. Она не знала, в котором часу погасила лампы и провалилась в сон.       Она хотела лежать так до его пробуждения. Хотела чай под одеялом, общий горячий душ — и снова забраться в постель, чтобы снова разрушать друг друга. Она откинула голову, разглядывая спящий профиль Драко.       Ресницы изгибались над покрасневшими щеками. Волосы — в беспорядке, ловящие весь скудный свет комнаты. Все линии были мягкими и расслабленными. Безмятежными. Растворялись в туманном контуре неопределённого часа.       Шрамы на его груди были россыпью волосков единорога. Она медленно провела по самому длинному — до ключицы.       — Чт…? — хрипло пробормотал он.       Внезапная трещина в гладкой тишине.       — Ты проснулся? — прошептала она, ведя большим пальцем по выступу ключицы.       — Наволочка… чёрт… на голову.       — Прости?       Он проворчал, и вся безмятежность исчезла с его лица, сморщившегося от недовольства. Он резко повернулся, подставив ей спину.       Она ощутила укол обиды, за которым тут же пришло непреодолимое желание прижаться к его спине; закинуть на него руку и ногу.       Увы, ей нужно было на работу. И сегодня была её очередь приносить обед.

***

      Когда она вернулась с вылазки вниз, Драко уже не спал. Как и утром накануне, он лениво валялся в постели с чаем и газетой. Она почти улыбнулась, пока не вспомнила угрозу с наволочкой.       Зато он улыбался — очень самодовольно.       — Душ?       — Ты не приглашён. Я ужасно опаздываю.       — Я могу быстро.       — Нет. И, полагаю, ты и сегодня не сделал мне чай?       — Ага.       Она демонстративно удалилась.       …И оставила дверь в ванную незапертой.       Он не вломился. К счастью: это позволило ей стереть все — все до единого — следы, которые он на ней оставил.       Восемь пятнадцать утра. Пятница.       Гермиона должна была надеть фиолетовый комплект.       Но внутренний голос настойчиво требовал выбрать тот, с розами. Она и не слишком старалась прикрыться от его взгляда. В иной ситуации она бы сгорела от неловкости; но Гермиона, если уж чем и отличалась, так решимостью, а он сам вынудил её.       Она едва успела застегнуть бюстгальтер и встряхнуть волосы, как он оказался рядом, разворачивая её к себе.       — Этот очень красивый, — пробормотал он, и она поняла, что победила.       Или проиграла — потому что поддалась слишком легко и присоединилась к его «миссии». Захватывающее путешествие закончилось тем, что она стояла, наклонившись, упершись ладонями в матрас, а он прижимался сзади, продевая пальцы в чашечки её бюстгальтера.       Она опомнилась, оттолкнулась и выскользнула из его рук.       — Что? — спросил он, грубо, нетерпеливо и до невозможности сексуально.       — Я сказала, что опаздываю, — она привела в порядок всё, что он растрепал.       — Ага-а, — протянул он, — будто всё это было не ради меня.       — Я просто одеваюсь на работу!       — Ты всегда так… театрально одеваешься?       — Не понимаю, о чём ты, — легко ответила она. — Я просто одеваюсь. Если тебя это отвлекает, надень наволочку на голову.       Он рассмеялся. Она быстро отвернулась, чтобы он не увидел её улыбку.       Одетая, она прошла в гостиную — и он последовал за ней. В кабинет — и он снова за ней.       — Перестань! — отчитала она, когда он в четвёртый раз преградил ей путь в дверях.       — Ты меня дразнишь — я тебя достаю.       Она скрипнула зубами и протиснулась мимо.       Это лишь подстегнуло его: он шёл так близко, что постоянно сбивал с неё туфли. Ей пришлось упереться ладонью ему в грудь и так и держать — на вытянутой руке, — пятясь и боком, пока она подбирала сумку с обедом на троих. Он продолжал наступать.       — Я взяла тебе булочки и плюшку с изюмом, — рявкнула она, отступая к камину и поглядывая поверх руки.       — Ты ужасно планируешь завтрак, — ухмыльнулся он.       Она со злостью зачерпнула летучий порох.       — Сделай себе яйцо всмятку. И если ты ещё раз скажешь «грёбаная дыра» в адрес меня… или моей квартиры… я тебя уничтожу.       — В спальне?       Она толкнула его, отдёрнув руку.       — Пока, Драко.       — Хорошего грёб…       — Атриум Министерства магии!       Она вышла из камина, и хихиканье вырвалось само собой. Ведьма в мантии Невыразимцев поспешно ускользнула, нервно оглянувшись.       День был совершенно бесполезным — хотя, возможно, это определение относилось скорее к ней. Она либо с трудом сдерживала улыбку, либо ёрзала, мечтая, чтобы всё поскорее закончилось. Она представляла его в постели, когда вернётся. Чашечки её бюстгальтера были его призрачными ладонями, а он призрачно прижимался к её спине. А если бы она его не остановила? Он был так твёрд…       — Гермиона? Алло?!       — …Прости?       — Показания, — очень медленно сказала Кэти. — Ты с ними закончила?       — Да-да. Всё готово.       — Ты в порядке?       — Абсолютно!       В четыре часа поступил запрос на обновление данных, и Гермиона с ужасом подумала, что это будет один из тех дней, когда им придется задержаться допоздна. К счастью, Баррос объявила об уходе всего через полчаса — её ждало «высокопарное чаепитие с Тиберием». За этим последовал трогательный пример коллегиального взаимопонимания:       — Мне ещё столько закрывать по РЕПТИЛИЯМ, — сказала Кэти.       — У моего племянника день рождения, — сказал Такуми.       — Давайте на сегодня закончим, — сказала Гермиона.       Она выскочила первой, пока двое других ещё собирались. Сделав несколько широких шагов по атриуму, она поняла, что забыла мантию в кабинете.       Остановилась. К чёрту. И снова пошла вперёд.       Она прибыла домой вся в смятении, моргая от ярко-зелёного пламени перед глазами.       Он налетел на неё, толкнув назад. Его губы заглушили её вскрик — и стон облегчения, последовавший за ним. Она вцепилась ему в шею, чтобы удержаться.       Суетливые руки были повсюду — и всё равно их было мало. Сумка глухо упала. Одежда слетала по частям, пока на ней не остались лишь бордовые розы.       Она снова оказалась в утренней позе: согнутая, ладони на буфете. Он прижимался сзади, отводя зубами бретельку её бюстгальтера. Трусики сдвинулись, давая ему доступ.       Как бы быстро и грубо ни двигались его руки, рот скользил медленно и обжигающе — от её челюсти к плечу.       Её захлестнула ярость желания: она обхватила его голову, потянула за волосы и, повернув шею, поцеловала. Он всё равно держал медленный темп, переплетая языки… пока она не толкнула, не укусила и не сорвала его в безумие.       Она расставила ноги, отстранилась и сумела выдохнуть лишь:       — Внутрь… если хочешь.       Он пробурчал что-то, заканчивавшееся на:       — …чёрт возьми, хочу.       Его руки бросили все посты, приподняли её бёдра — и он вошёл. Рука соскользнула с его головы и с силой ударилась о буфет, так что ладонь заныла. Заныла — и это было так…       Она подалась назад и потянулась вперёд в унисон с ним, всё сильнее наваливаясь на буфет, пока не опустилась на локти, а он не склонился над ней, неумолимо двигаясь.       Она сжалась так сильно, что решила — взорвалась. В голове грохнуло, словно обрушилось огромное здание. Он каким-то образом продолжал двигаться сквозь это; его прерывистые стоны рисовали фиолетовые цветы в пустоте.       Ноги были ватными, бесполезными, онемевшими. Локти скользнули по дереву, и лоб завис в сантиметре от поверхности. Полностью ошеломлённая, она лежала, волосы образовали плотину вокруг склонённой головы. Рот Драко был у её шеи, выдыхая резкие порции воздуха.       Они не двигались целую вечность.       Когда двинулись, всё началось с того, что он выпрямился (белая хризантема), а она медленно повернулась (бутон оранжевой лилии). Она наклонилась вперёд. Изгиб его шеи у плеча идеально совпал с изгибом её лба.       — Ты рано, — заметил он.       Она подняла голову и просто сказала:       — Да.       — Почему?       Она произнесла мысль, не дав себе ни секунды на раздумье:       — Нахальная, подлизывающаяся Баррос пьёт чай с банально хихикающим Тиберием.       Сначала он выглядел потрясённым. Потом рассмеялся — словно смеялся над собой за то, что смеётся.       Светлые глаза, румянец после оргазма. Изгиб его рта был совершенен — как изгиб его руки, обнимающей её талию, привязывающей к себе.       Он отпустил её и прислонился к буфету рядом.       — Я поеду домой.       Нет.       — Сейчас?       — Скоро. Портключ из Абу-Даби был на половину седьмого.       Гермиона тряхнула волосами и принялась искать свои вещи. Грохот был не только в её голове: они опрокинули башню кассет, теперь рассыпанных по полу. Она починила и сложила их обратно.       Сумка была у камина. Рубашка — на полу у дивана.       — Ты поешь перед уходом?       — Тео приготовит ужин.       — Конечно.       Брюки… брюки?       Она закружилась.       — В кухне есть остатки каштанового супа-пюре. На котёнка хватит.       Она натянуто улыбнулась, заглядывая под журнальный столик. За кресла.       — Драко?       — Гер-мяу-она?       — Ты не видишь мои брюки?       — Они подверглись Эванеско.       У неё отвисла челюсть, пока он безразлично подтягивал штаны с икр на бёдра.       — Зачем?!       — Они мешали.       — Ты не мог просто снять их?       — Слишком много манёвров.       Он стоял, штаны низко сидели, волосы растрёпаны, руки скрещены на голой груди.       — А если они были особенными?       — Особенные… брюки.       — Да! А если это был подарок или семейная реликвия?       — Реликвия… брюки.       — А если бы на мне была бабушкина юбка?       — Если бы на тебе была юбка, Грейнджер, не было бы нужды её уничтожать.       — Уф! — она дёрнула рубашку.       — Подожди, подожди.       Она остановилась.       — Что?       Он нахмурился, глядя на рубашку.       — В этом нет нужды.       Она плотнее запахнулась и вышла.       — Ладно, так тоже сойдёт, — крикнул он.       Лишь страх выглядеть совсем глупо удержал её от того, чтобы прикрывать ладонями ягодицы.       Когда она вернулась, Драко был уже в рабочей одежде. Мантия и сумка лежали на его кресле. Она устроилась на другом конце дивана, стараясь выглядеть беззаботно.       — Держи. — Он швырнул ей на колени комок чёрной ткани. — Я наколдовал тебе брюки.       Она посмотрела на них с подозрением.       — Спасибо, Драко. Я непременно надену брюки, которые ты можешь в любой момент уничтожить, когда твоё злобное маленькое сердце того пожелает.       Он взмахнул палочкой — и брюки исчезли. Ухмыльнулся и уронил на её колени бумажный пакет.       — А как насчёт этого?       Пока не появятся доказательства обратного, она позволит себе верить, что подарки были для неё. Даже если в его сумке лежал ещё один пакет — для…       Внутри было тканое настенное панно со сложным узором из квадратов, треугольников и линий. Длиной с её предплечье, с цветными кистями.       — Это ас-саду, бедуинские женщины ткут их на напольных станках.       Грубые нити. Чёрные линии. Красные, розовые, белые и оранжевые формы.       — Цвета… — сказала она. — Такие же, как в «Ямсе».       Драко наклонился, и она затаила дыхание. Он посмотрел на плетение, потом на стену.       — Да. Я подумал, что они будут хорошо смотреться вместе.       Он посмотрел на неё. Она облизнула губы.       Она передвинула работы, пока две абстракции не оказались на одном уровне, с рядом маленьких объектов между ними.       Разные выражения разных идей — от двух женщин из совершенно разных миров… объединённые цветом. Широкая родовая память и дерзкое воплощение пустынного пейзажа. Рядом, на её стене. Это было завораживающе.       Она обернулась, переполненная обожанием. А он сидел, небрежно скрестив руки на бледно-голубой рубашке, будто ничего особенного не произошло.       — Это идеально. Спасибо, — горячо прошептала она.       Он пожал плечами.       — Пожалуйста.       Она застыла, желая, чтобы и он застыл. Хотела заставить его забыть о времени и скором уходе. Она метнула вопрос, как дротик, молясь о попадании.       — Музыка в твоей голове выглядит как абстрактное искусство?       — Нет.       И всё.       — А… — она дёрнула рукав.       Не будь наивен! Время       тебе не подчинить.       Она не нашла слов, чтобы снова попросить его остаться.       — Зато я могу представить, как звучит абстрактное искусство.       Он задумчиво смотрел на стену за ней. Она вернулась к дивану и села ближе.       — И как бы звучали эти две?       — Ты сказала, что эта — про сновидения…       — Не сны. «Время сновидений». Это… мировоззрение. Свод культурных нарративов.       — А. — Его рот изогнулся. — С этим я бы не знал, что делать.       — Я попрошу папу прислать музыку коренных народов, если тебе интересно. У неё очень узнаваемое звучание.       Он пожал плечами.       — А другая?       — С ней проще, — отрезал он. — Я могу разобрать её, как нумерологическое выражение. Узор задаёт ритм.       — А формы и цвета?       — Формы определяют расстановку и тон. Цвета…       Он замолчал. Она ждала.       — …Ну, эти тёплые. Значит, тёплые тональности. Фа, Ля, ми-бемоль мажор…       Она не знала, что делает эти тональности «тёплыми», и хотела спросить. Хотела спросить так много.       — Я слышал традиционную бедуинскую музыку в пустыне. Её играют под распеваемую поэзию.       Нравилась ли она ему? Могли бы они жить в шатре и слушать музыку, пока она лежит у него на плече? Слышал ли он «Шехеразаду» Римского-Корсакова? Смог бы его антиквар найти рассыпающуюся книгу старых бедуинских стихов? Интересовало ли его влияние астролябии на развитие астрономии на Аравийском полуострове? Что он думает о методе Назифа в зельеварении?       — Подожди здесь, — попросила она и бросилась в кабинет.       Она чувствовала себя так, будто опаздывает на рейс — или на зелья к Снейпу.       Среди тяжёлых томов стояла книга по искусству XX века. Она принесла её к столу и, достав стикер, замялась.       Первая значимая вещь, которую она когда-либо сказала ему, была передана через стикер.       Лови момент на пике прилива.       Могла ли она?              Она взяла ручку. Стелла привлекла её внимание к книге в углу стола — «Повесть о двух городах».       А если…?       Листок внутри гласил: «Известно, что в аду нет ярости, равной ярости женщины, которая хочет чаю и не может его получить».       Она рассмеялась, хотя хотелось плакать, и покачала головой.       На стикере она написала: «Только скучные люди блистательны за завтраком».       Она вернулась к нему и села ещё ближе. Открыла книгу и положила на их колени.       Сразу же стала показывать одну абстрактную картину за другой и спрашивать, как бы они звучали. От орфизма до абстрактного экспрессионизма и супрематизма. Поллок, Кандинский, Краснер, Делоне, Мондриан, Миро, Франкенталер…       Он говорил «Мерлин», «ещё одна?» — фыркал от нетерпения. «Скучно», — говорил он. Но она не сдавалась.       На Ротко он задумался.       — Что? — подтолкнула она.              — Помнишь, как я играл Равеля?       — Да.       Она посмотрела на него. Потом на картину. И поняла.       Чёрт, ей хотелось пройти с ним всю книгу. Но его часы зажужжали и зазвонили.       Время не подчинить       Он театрально вздохнул с облегчением.       — Оставь книгу себе, — сказала она.       Не уходи. Пожалуйста.       Она осталась сидеть, пока он складывал книгу к своим вещам и встряхивал мантию. Встала, когда он застегнул её у горла.       Поцелует ли он её на прощание? Если поцелует — может, не уйдёт. Если поцелует — всё покатится дальше.       Он подошёл к камину и сказал:       — Ну, прощай, Грейнджер. Было великолепно.       — Пока, — прохрипела она. Это слилось со звуком его пальцев в летучем порошке.       Он назвал место назначения. Пламя вспыхнуло зелёным.       Пятка оторвалась от пола, и он оглянулся с полуулыбкой.       Скажи: «К чёрту. Я остаюсь».       Скажи: «Мне тебя мало».       Скажи: «Поехали со мной — покажу, что такое хороший матрас».       Он сказал:       — Дай знать, если твои выходные освободятся.       И сделал шаг.