Détraquée

      Выходные у Гермионы так и не освободились. В её распоряжении были лишь краткие передышки, скупо рассыпанные по сорока восьми часам.

***

      Во время утренней пробежки, когда порывистый ветер гнал ее вперед, она полностью смирилась с тем фактом, что ее затянуло.       А эта буря — мой раб.       (Чёрт бы побрал этих ворон. Она покачивала бёдрами, натягивая трусики.)

***

      Накануне вечером, уже почти проваливаясь в сон, она увидела внутренность собственного черепа. Там была мрачная пещера, в которой недоставало очень многого — прежде всего, мозга.       Из темноты поднялась маленькая фигурка. Это была Гермиона с тугим пучком волос, одетая точь-в-точь как Макгонагалл.       Кто ты?       — Я — Рациональное мышление, — строго сказала крошечная тартановая Гермиона. — И ты слишком долго держала меня взаперти.       Прости.       — Правда? — сурово переспросила та. — Ты не выглядела особенно раскаявшейся, когда позволяла этому молодому человеку делать с тобой всё, что ему вздумается.       Ну…       — Вообще-то я должна быть твоей определяющей чертой.       Настоящая, человеческого роста Гермиона уснула и увидела сон.       (Она сказала:       — Внутрь… если хочешь.       Внутрь… если хочешь.)

***

      Фабиус Фортескью был младшим братом покойного Флориана. В субботу он оставил лавку на попечение помощника и отвёл Гермиону в заднюю комнату, которой самое место было бы на фабрике Вилли Вонки.       Стены — розовые, коричневые, зелёные и жёлтые — были заставлены полками с стеклянными чашами фруктов, бутылками сиропов, банками орехов и сладостей. В центре стояли семь громадных, радужно-раскрашенных чанов с краниками, из которых три домовых эльфа (в огромных вафельных рожках на головах) наполняли котлы мороженым и относили их к крошечным рабочим местам.       Один из эльфов подскочил к Фабиусу и протянул ложку.       — Трикси смешала малиновое мороженое с грецкими орехами, кокосовой крошкой и вишнёвым джемом! Трикси называет это «Розовый рай»!       — Великолепно! — провозгласил Фабиус. — А как насчёт того, чтобы и мисс Грейнджер попробовала?       Очень быстро стало ясно, что эльфы искренне обожают свою работу. В их возне с вкусами и добавками, в выдумывании названий было что-то от безумных учёных. И, как ни странно, невозможно было не заметить взаимную привязанность между ними и их «хозяином», как бы ни резало слух это слово. Возможно, они даже пережили бы разговор об освобождении эльфов.       …Шаг за шагом.       Фабиус провёл её через дверь за рабочими местами в свой кабинет — не менее пёстрый. Он терпеливо выслушал её, изредка задавая вопросы из простого любопытства, а не из настороженности. Оспаривать ему, по сути, было нечего.       Гермиона ушла с огромной порцией ванильно-шоколадно-карамельного чуда под названием «Тройная беда».       (Она ела его быстро, расхаживая перед книжными полками и мысленно составляя список книг, которые хотела подарить Драко.)       Всё началось с попытки дать Тео почувствовать, что он хоть чем-то помогает дорогому ему человеку. Потом это стало миссией — расширить кругозор Драко.       А теперь? Теперь она выбирала книги, которые значили что-то для неё самой. Книги с маленькими тайниками, в которых были спрятаны кусочки её души.       Перестань пялиться. (Ему пришлось сказать это вслух. Потому что она явно не могла отвести от него глаз.)       День темнел. Температура заметно упала.       Гермиона стояла под голым каштаном. Однотонный, выцветший пейзаж вытеснил сад, некогда полный маков и пионов. Перед ней было три надгробия: Римус Люпин. Нимфадора Тонкс. Эдвард Тонкс.       Если бы всё сложилось иначе, возможно, они наконец были бы счастливы.       Она взмахнула палочкой— и ковёр из розовых и фиолетовых гераней покрыл все три могилы.       Ветер с треском пронесся сквозь сухие, хрупкие ветви и умчал её прочь. Она летела мимо дома Андромеды — некогда внушительного строения, которое теперь совершенно померкло на фоне огромной усадьбы в дальнем конце участка. Оттуда, издалека, виднелись только остроконечные башенки и окна.       У высоких, изящных ворот её встретил эльф.       — Добрый день, — он поклонился. — Кноппи проводит вас к мадам Тонкс.       Они шли по широкой дорожке, по обе стороны которой располагались игровые площадки. Маленькие дети кувыркались, бегали, резвились; некоторые парили на игрушечных мётлах. На большом дубе был домик, рядом — сложная конструкция для лазания. Качели и карусель с драконами всех видов.       По дорожке навстречу бежала молодая женщина. Она громко хлопнула в ладоши, и Гермиона оглянулась. Магически усиленный голос прогремел:       — Так, дети. Темнеет. Пора заходить внутрь. По одному, пожалуйста.       Внутри всё было очень просто. Кноппи провёл её по коридору с полированным деревом и кремовыми стенами, вверх по длинной лестнице — в ещё один такой же коридор. В конце находился кабинет Андромеды — и он не давал никакой передышки от этой неумолимой аскезы. Единственным ярким пятном был угол с мягкой игровой зоной, где синеволосый малыш жевал ярко-красный поролоновый мячик.       Андромеда подошла к Гермионе и с улыбкой взяла её за руку. Голос у неё был низкий, тёплый, собранный.       — Рада снова тебя видеть.       Гермиона улыбнулась в ответ, стараясь игнорировать внезапно выступившие на коже мурашки.       — Извини, мне придётся отлучиться на несколько минут. Мы ждём ящик аконитового зелья к полнолунию в четверг, и мне нужно его принять. Ты не могла бы присмотреть за Эдвардом, пока я не вернусь?       — Конечно, — ответила Гермиона, благодарная за возможность прийти в себя.       Когда Андромеда ушла, она медленно выдохнула, заглушая какофонию мелодий, взорвавшихся в голове.       Такая иррациональная реакция.       Потолок был простой. Ровная, белая штукатурка. Люстры нет.       Она подошла к стене с фотографиями. Свадьба Теда и Андромеды — сходство с сестрой ещё резче в чертах лица, но выражение — абсолютно другое. Потом — младенец Тонкс, ещё три семейных снимка. Свадьба Тонкс и Люпина: он такой же потрёпанный, каким она его всегда помнила. На следующем снимке он — воплощение счастья — сидит на кровати с Тонкс и новорождённым Тедди.       Дальше — Тедди-малыш. Тедди и Гарри. Открытие приюта. Тедди делает первые шаги. Тедди на качелях, а Андромеда и Драко смотрят.       Что-то ударилось о её ботинок. Это был мячик, только что бывший во рту у Тедди. Она подняла взгляд — ребёнок смотрел на неё.       — Мяч, — сказал он.       — Мяч, — согласилась Гермиона.       Она наклонилась, взяла его — фу, мокрый — быстро наложила очищающее заклинание и покатила обратно. Тедди тут же сунул его в рот.       Когда она опустилась в кресло рядом с ним, его волосы из синих стали ярко-рыжими.       — Ты знаешь, какого цвета этот мячик, Тедди? — спросила она ободряюще.       — Мяч, — сказал Тедди и швырнул его ей на колени.       — Ладно, — вздохнула она. — Мяч.       Она подняла его двумя пальцами и покатила обратно. Но интерес Тедди уже переключился. Он порылся в ящике с игрушками и достал резиновую палочку.       Он направил её на Гермиону и сказал:       — Столи пней!       Наступила долгая тишина.       — Столи пней! — повторил он почти визгливо.       Гермиона прижала руку к груди и выдохнула:       — Ах!       Вся её актёрская игра оказалась недостаточной. Тедди не впечатлился и выразил это, метнув в неё палочку с силой, которой она не ожидала. Та с глухим звуком ударилась о грудь — будь она не резиновой, Гермиона бы тут же умерла. (Очевидно, драматизм у неё был другого рода.)       Не успела она вернуть палочку, как Тедди заковылял к ней. Его рука легла на её — фу, даже пальцы мокрые — и он наполовину вскарабкался ей на колени.       Она слабо улыбнулась, гадая, не будет ли плохо, если слегка левитировать его подальше. Потом он поднял мокрый палец и ткнул в неё… В лицо? В сумку?       — Э-э… да?       Он что-то сказал. Она не поняла — её больше занимало то, что он почти ухватил прядь её волос. Она начала размахивать резиновой палочкой у него перед носом.       — Смотри, Тедди! Смотри, какая хорошая палочка!       Он остался наполовину у неё на коленях, но хвататься перестал.       — Столи пней.       — Да, отличное заклинание! А другое знаешь?       — Пней.       — А «акцио»? Ты знаешь «акцио»? Акцио?       — Ак-о.       — Очень хорошо! — она мягко сняла его с себя и вложила палочку ему в руку. — Попробуй.       — Столи пней! — сказал он и зашвырнул палочку себе за плечо.       Вернулись Андромеда и Кноппи. Гермиона вскочила.       — Прошу прощения, что заставила ждать, — сказала Андромеда, легко проходя через комнату со свитком под мышкой. — Министерство умудряется раздуть из всего целое событие. Надеюсь, малыш не доставил хлопот?       — Нисколько! — поспешно ответила Гермиона, наблюдая, как Кноппи подхватывает ребёнка и уносит его, нежно приговаривая что-то про купание для хозяина Тедди.       Андромеда убрала свиток в ящик и подошла к Гермионе, которая заставила себя сосредоточиться на деталях: Андромеда не выглядела истощённой и безумной. Волосы — каштановые с редкими седыми прядями — спадали свободными волнами. Те же тёмные, нависшие глаза, но мягче. Чуть шире — и были бы как у Нарциссы. Немного как у Драко. Когда она улыбалась, в уголках появлялись морщинки.       — Хочешь осмотреть всё? — спросила она.       Сначала они спустились вниз, на кухни и в столовую. В каждом помещении работали по два эльфа, обеспечивая бесперебойное движение подносов, кувшинов и супниц.       — Согласно нашим записям, — сказала Гермиона, — к приюту приписаны шесть эльфов и один — лично к вам. Верно?       — Верно.       Столовая тоже была спартанской: длинные столы, длинные скамьи, высокие окна, слишком мало ламп. Потолок высокий, кессонный, без люстр. Пока они стояли, около пятидесяти детей вошли и начали рассаживаться. Одна маленькая девочка с вьющимися хвостиками вырвалась вперёд и подбежала к Андромеде, обхватив её колени.       — Привет, Лорен, — сказала та, присев на уровень девочки. — Всё в порядке?       — Ты нам уже несколько дней не читала, — обвинила её Лорен.       — Ах да, ты права. Как же это некрасиво с моей стороны. Обязательно почитаю вам сегодня перед сном. Что бы ты хотела?       — Историю про день рождения корнуэльской пикси!       — Ну конечно. Нашу любимую.       Она погладила Лорен по щеке, и та ускакала.       Наверху были спальни — вдвое больше стандартных хогвартских.       — Старшие сейчас в школе, так что два этажа полностью пусты, — объяснила Андромеда.       Всего было по восемь: кровати, шкафы, столы, стулья. Потолки — голые. И здесь, наконец, буйство красок: детские рисунки и плакаты, в углу — комплект квиддичных мячей и бит, бабочки на постельном белье, ленты на стойках кроватей.       — До тринадцати — по восемь в комнате, потом по четыре, — сказала Андромеда. — Мы уже готовим одиночные комнаты для тех, кто станет совершеннолетним в ближайшие два года. — Она подняла палочку. — Конструо ректус.       Вокруг каждой кровати выросли стены, образуя маленькие камеры.       — Для ночей полнолуния. — Её голос стал металлическим. — Здесь в основном девочки: сорок из шестидесяти трёх. У Сивого были свои предпочтения.       Эта — моя. Вкусная девочка… какое наслаждение… как я люблю мягкость кожи…       Гермиона сцепила руки за спиной, и они пошли дальше.       Общая зона была размером со столовую: кресла, круглые столы, шахматы, карты, плюй-камни. Радио, мольберты, коробки с красками. Игрушки всех видов. Потолок куполообразный, гладкий.       Экскурсия закончилась в библиотеке, где потолок сходился идеальной вершиной. Шесть больших стеллажей, и только два с книгами.       — Благодаря инициативе Артура мы наконец нашли отличную команду магглорождённых преподавателей для дошкольного образования, — сказала Андромеда. — Я также связалась с несколькими старыми наставниками Нимфадоры, а Драко — со своими, так что теперь у нас очень продуманная программа. Но у меня есть к тебе просьба, Гермиона. Драко сказал, что ты одалживала ему пару маггловских книг.       — О, — сказала Гермиона, чувствуя, как у неё горят уши. Пару?!       — Да, — улыбнулась Андромеда. — Я была бы очень признательна, если бы ты составила список обязательного чтения для детей: художественного и научно-популярного. Как видишь, библиотека у нас пока в плачевном состоянии.       — С удовольствием, — сразу ответила Гермиона.       Она окинула взглядом то, что у них было: несколько волшебных книжек с картинками, пару книг Энид Блайтон, Популярная наука о кошках, написанная Старым Опоссумом, Сказки барда Бидля…       Они вернулись в кабинет Андромеды, и, как и небо снаружи, он заметно потемнел. Когда они сели по разные стороны стола, на лице Андромеды легли глубокие тени.       — Итак… — начала она, но остановилась, когда Кноппи принёс чай. Гермиона сидела, сцепив руки, пока их обслуживали. Эльф поклонился и ушёл, и Андромеда продолжила:       — На чём мы остановились? Ах да. Слово за тобой.       Гермиона достала из сумки папку и начала свою хорошо отрепетированную речь. Андромеда слушала, не перебивая, изредка кивая и отпивая чай. В конце она потянулась за пером.       Гермиона не ёрзала вначале светской беседы, пока они допивали чай, но постепенно стала необъяснимо дёрганой, говоря самые безобидные вещи.       Ей не нравилось, как Андромеда произносит имя Драко.       Встреча затянулась, и, когда Гермиона наконец поднялась, чтобы уйти, Кноппи уже ждал у двери.       — Гермиона, — окликнула Андромеда.       Она обернулась.       Тень от двери пересекла комнату, разрезав женщину за столом пополам. Она подчеркнула полумесяц её прикрытых век и сделала волосы чёрными.       Гермиону прошиб холодный пот.       — Д-да?       — Я просто хотела сказать, — медленно произнесла Андромеда, — Даже если бы я не согласилась с твоей инициативой, я бы её поддержала. Знаешь почему?       — Нет, — выдохнула Гермиона.       — Ты убила Беллатрису.       Это лицо. Этот голос. Эти слова. Гермиону едва не вырвало прямо на обувь.       Она попятилась за дверь, не в силах ответить.       Она не знала, как выбралась из особняка. Просто шла за маленькими эльфийскими ногами.       За ворота.       Аппарация.       Дом — и там её действительно вырвало.       Переодевание.       На колене была ссадина, на руке — следы от ногтей, а на шее — несколько неглубоких порезов. Она хотела стереть их полностью; она не хотела, чтобы какие-либо остатки той ужасной ночи претендовали на какую-либо часть ее тела…       Шрамов не было, но следы оставались.       Вечерняя пробежка — в тон утренней.       На этот раз она бежала против ветра.

***

      Просто подумай об этом мудаке Милуорде.       Да, он был мудаком.       Сквибы.       Она не была сквибом и не могла писать от их лица. Ей не следовало на это соглашаться.       Ведьмы.       Магглорождённые.       Разве тут не будет более масштабного комментария?       Домовые эльфы, сироты, оборотни, сироты-оборотни, гоблины, кентавры, феи, маггловедение, больные и немощные, война, голод, засуха…       Она обмакнула перо в чернильницу.

***

      Рано утром Макгонагалл встретила Гермиону с сердечностью, в которой при разборе исправленного контракта проскользнуло смутное чувство вины. Возможно, это была вина за то, что она сыграла роль в подрыве инициативы любимой ученицы. Может, она боялась, что навсегда запятнала дух Гермионы. А может, осознала, что сама стала помехой на пути к улучшению мира. Вот-вот она скажет: Прости. Мне так, так невыносимо жаль.       — Гермиона, — сказала она, — Надеюсь, ты сможешь меня простить. Но я обязана ставить своих учеников на первое место.       О нет. Она и правда извинялась.       — Вы обязаны! — тут же воскликнула Гермиона. — Вы всегда так делали!       Они расстались на хорошей ноте после чрезвычайно вежливого обсуждения новой и улучшенной учебной программы по маггловедению.

***

      Институт магозоологических исследований Скамандера был окутан тайной и заклятием Фиделиуса. Его местоположение приходило совиной почтой — на туго свернутом пергаменте, который рассыпался в пыль, стоило лишь выведать его секрет.       Гермиона аппарировала в Норфолк-Бродс, на берег реки Бьюр.       (Здесь она ненадолго задержалась — было удивительно спокойно.       Вода лежала гладкой, зеркальной поверхностью. Тонкий туман стлался у самой земли, медленно скользя меж высоких, сухих, выбеленных морозом трав. Над головой — небо без городского серого налёта. У горизонта лениво вращались крылья ветряной мельницы.       Воздух пах холодом и свежестью. Ей отчаянно хотелось, чтобы он был здесь — прижатый к её спине, с руками, сомкнутыми у неё на талии.)       Пройдя немного вперёд, она услышала гул защитного барьера и вздрогнула, проходя сквозь него.       Она была готова к чему-то странному. Но к гигантскому коричневому чемодану, размером с шестиэтажное здание, — нет. На нём не было ни окон, ни дверей, зато на ручке сверху торчали крошечные дымоходы. Вокруг расстилался волнистый, ухоженный луг, усыпанный лютиками и вязами.       Здесь было тепло, как в разгар лета. Гермиона скинула пальто и сделала всего один шаг — как под ногами развернулась мощёная дорожка.       Чуть дальше она увидела бронзовую скульптуру Ньюта Скамандера. Его физическая мощь была заметно приукрашена по сравнению с портретами; в руках он держал чемодан — тот самый, по образцу которого и было создано здание. Он харизматично смотрел вдаль пустыми металлическими глазами, а вокруг него толпились самые разные существа.       Гермиона пошла дальше.       Когда она приблизилась, на фасаде чемодана появилась дверь, и она оказалась в небольшом вестибюле, настолько заполненном свисающими растениями, что те образовывали зелёный балдахин. Стены были полностью оплетены плющом, за исключением доски объявлений с фотографиями и газетными вырезками. В фоновом режиме играла тихая музыка.       Гермиона немного осмотрелась, изучила доску, полюбовалась растениями, ожидая, что кто-нибудь появится.       Никто не появился.       — Эм… здравствуйте?       Растения начали тревожно шуршать и раскачиваться. Она резко выхватила палочку… и пискнула, когда прямо перед ней материализовался седовласый демимаск.       Он смотрел на неё блестящими, умными чёрными глазами и протянул планшет с прикреплённым пером; бланк с просьбой указать имя и цель визита. Как только она заполнила его, демимаск растаял в воздухе.       Минуты тянулись под безликий джаз. Гермиона перекатывалась с носков на пятки.       Снова послышался шорох. Плющ на задней стене зашевелился, раздвигаясь и скользя в стороны, пока не образовал аккуратную арку. В ней, конечно же, стояла Луна Лавгуд.       — Добро пожаловать, — тепло сказала она.       Плющ тянулся вдоль прохода, по которому они шли, изредка испуская искры — словно внутри гнездились светлячки.       — Вы нашли Молниеносных птиц? — спросила Гермиона.       — Мы нашли перья. Вернее, перья без электрических бороздок. Сейчас команда работает над их перезарядкой.       Проход вывел их в огромное открытое пространство с дюжиной перекрещивающихся лестниц — запутанную сеть, уходящую высоко вверх. Плющ оплетал перила.       — Хочешь посмотреть комнаты? — спросила Луна.       Гермиона утвердительно хмыкнула, не до конца понимая, на что именно соглашается.       Они начали подниматься. В конце каждой лестницы была дверь, и за каждой дверью — своя среда обитания.       Первая комната была густым лесом, наполненным криками птиц. Гермиона заметила болтрушайка, авгурея и фвупера. Мимо пронёсся золотой сниджет. Ипопаточники жужжали вокруг странного чёрного улья. Клабберты свисали с низких ветвей. Ишаки взбирались по стволам самых высоких деревьев.       Вторая комната представляла собой болото — душное, тёмное и зловонное. Землю покрывали мох и бундимуны. Семейство топероек подозрительно разглядывало незваных гостей. Саламандры вспыхивали одиночными алыми всплесками.       — У нас есть более крупный заповедник в Хиклинг-Брод, — сказала Луна. — Там содержатся все водные и более опасные виды. Я могла бы как-нибудь летом показать тебе его, если Рольф разрешит.       — О, я бы с радостью, — ответила Гермиона.       Третья комната была каменистой пустыней. Птица-гром с перевязанными крыльями спала на насесте на вершине скалы. Магический щит отделял её от пещеры, где жили два рунеспура.       Четвёртая комната оказалась лугом, полным невероятно ярких цветов. Погода была мягкой, воздух — приторным. Среди бутонов выскакивали мурлокомли, а над ними кружили феи, пикси и веретенницы. Импы обитали в поваленном, пустотелом бревне. Вдалеке резвились шесть единорогов и три жеребёнка.       Раздался радостный возглас — и восемь домовиков в фартуках и резиновых сапогах выбежали навстречу.       Гермиона вышла оттуда с букетом, перевязанным бечёвкой, таким огромным, что ей пришлось держать его обеими руками.       — Тео в порядке? — спросила Луна без малейшего смущения.       И потому Гермиона ответила с избытком смущения за двоих:       — В порядке. Занят. Магазин. Джордж. Корк. Всякое.       Пятая комната была степью. Джарви то появлялись, то исчезали в норах. Нюхлеры обосновались в большом дереве, увешанном безвкусными украшениями. Диринары вспыхивали и исчезали. Крылатые кони шли строем, ведомые глиноклоком.       Шестая комната представляла собой холм, залитый слабым зимним солнцем. Луна приложила палец к губам.       — Лунные телята спят под землёй, — прошептала она. — Если придёшь в полнолуние, увидишь, как они танцуют.       На склоне росло одно-единственное дерево, полностью заселённое лукотрусами.       Седьмая комната была снежным пейзажем — и абсолютно пустой.       — Это для морщерогого кизляка, — пояснила Луна. — Когда мы сможем привести одного.       Восьмая дверь вывела их в ещё один коридор, оплетённый плющом. За ним находился квадратный двор с потолком, изображавшим небо. В центре был пруд, где по кругу плавала одна-единственная рамора.       Рольф Скамандер сидел на деревянной скамье неподалёку, наблюдая за рыбой и делая записи. Он был похож на своего деда — худощавое лицо, тёмные волосы, нависающие над серьёзными, близко посаженными глазами. Он поднял взгляд, когда они подошли, и мягкая улыбка тронула его черты.       Они поздоровались. Он оказался таким же приятным в общении, как и на вид, — с низким, мягким голосом.       Гермиона поставила букет на другую скамью и достала из сумки папку.       — Я не займу много времени, — начала она.       — Я не слишком занят, — ответил он. — Уже несколько недель пытаюсь вычислить точную силу присасывания спинного плавника раморы, но Персей — парень с характером. Сотрудничать отказывается.       Все трое молча наблюдали, как рамора лениво взмахивает хвостом.       — Однако, — продолжил Рольф, — я не хочу тратить ваше время. Каким магозоологом я был бы, если бы не поддержал начинание, призванное помочь нашим друзьям, домовикам? Луна, мисс Грейнджер уже познакомилась с нашим садовым персоналом?       Луна кивнула.       — Они вольны приходить и уходить, — пояснил Рольф. — Но, похоже, уходить они не хотят.       — Кто бы захотел покинуть сад вечной весны? — вздохнула Луна.       — И правда. Ну что ж, мисс Грейнджер, где мне расписаться?       — Ваша поддержка значит очень многое, — с жаром сказала Гермиона, протягивая папку. — Ваше имя… Институт…       — О! Прости, Гермиона. Рольф. — Луна взглянула на часы. — Половина второго. Марина ждёт меня в лаборатории.       Она направилась к арке на противоположной стороне двора.       Гермиона улыбнулась и помахала ей. Когда она вновь посмотрела на Рольфа, он всё ещё следил за Луной с выражением мягкого изумления.

***

      Высокий ворот, платье-мантия самого тёмного синего цвета — тот самый комплект, в котором она была на похоронах Дамблдора. Она втерла в волосы Простоблеск и собрала их во что-то, отдалённо напоминающее французский пучок. Серьги, браслет, макияж — и вуаля: вот вам версия Гермионы Грейнджер, пытающейся выглядеть утончённо.       Удалось ли добиться утончённости на самом деле?       Она приподняла подбородок и отвернулась.       Прямо на развилке, где Уэст-Кромвелл-роуд переходила в собственно улицу, росло дерево.       Точнее, деревьев там было несколько, но имелось в виду именно то — самое широкое, скрытое за более высокими. На его стволе был заметный сучок, который, если ударить по нему «Ревелио», вдавливался внутрь, образуя квадратный проём.       Гермиона шагнула внутрь, и отверстие мгновенно сомкнулось. Первым порывом было вскинуть палочку и запаниковать, но она заставила себя дышать, когда почва начала опускаться, унося её вниз — так долго, что казалось, будто проходят недели.       Когда квадрат снова раскрылся, она застыла, разинув рот, перед роскошным бруталистским подземельем, залитым молочно-белым светом. Неровные стены были сложены из необработанного белого агата; вдоль них на пьедесталах стояли огромные светящиеся лунные камни и геометрические ледяные скульптуры. По потолку тянулись серебряные цепи и феи, заключённые в кристаллы. (Отвратительно; это следовало бы запретить.) С одной стороны находился бассейн с каскадом, похожим на поток жидкой ртути. Стойка регистрации представляла собой просто громадную глыбу белого кварца, а за ней стояла вейла.       Глубокий, музыкальный голос произнёс её имя.       К ней подошёл ослепительно подходящий к обстановке мужчина в мантии из переливчатой белой ткани, резко контрастировавшей с цветом его кожи. Его заплетённые волосы были перехвачены серебряной лентой.       Он накрыл её руку своей и сказал:       — Добро пожаловать в «Слоновую пещеру». Я Самуэль Адебайо, управляющий.       — Здравствуйте, — глуповато ответила она, а потом осознала, что её рука в его ладони совершенно, абсолютно безвольна. Она поспешно исправила это энергичным рукопожатием.       Адебайо улыбнулся.       — Для нас большая честь принимать вас. Мистер Фоули распорядился показать вам всё, а затем он встретится с вами у себя в кабинете.       Она чувствовала себя совершенно не в своей тарелке.       — О… это… ну… прекрасно.       Очень скоро стало раздражающе очевидно, что да — она и правда не в своей тарелке. Уже с того момента, как вошла в восьмиугольный стеклянный лифт, уносивший её ещё глубже под землю.       Это был самый роскошный отель, который она когда-либо видела, без труда затмевающий «Лэнгам» в Мельбурне. Её мутило — и в то же время, к её собственному ужасу, она была заворожена этим размахом. Коридоры поддерживали общий мотив: каменистые, сияюще-белые проходы с рядами серебряных двойных дверей по обе стороны.       Всего — семьдесят номеров и десять люксов, разной площади и степени роскоши, и Адебайо показал ей пример каждого типа. В двух из них она встретила домовиков: один убирался, другой пополнял кладовую.       (Представительский люкс был ровно тем местом, куда, по её ожиданиям, Драко сбежал бы, спасаясь от зловещего зелёного будильника. Ванная напоминала фантастическую лагуну русалок — с каскадом ртутеподобной жидкости, заканчивавшимся слегка дымящимся бассейном. Она без труда представила, как он выходит из воды, а по его обнажённому телу стекают мерцающие струйки…)       Вернувшись в коридор, она взяла себя в руки.       — Мистер Адебайо, здесь ведь сто домовиков, не так ли?       — Да, — ответил он, указав назад, в сторону лифта. — По одному на каждый номер и десять — на общее обслуживание. Десять работают на кухнях, но позвольте заверить вас: они лишь помогают. Все блюда готовят исключительно люди.       Ах вот как.       — Но вы ведь не всегда заполнены полностью.       — Часто — да. Туризм снова набирает обороты. С первой недели апреля мы ожидаем постоянный наплыв гостей. Кроме того, мы принимаем эмиссаров и иностранные делегации в течение всего года и принимали почти все команды по квиддичу в мире.       — И всё же, — с безупречным терпением сказала она, — Что происходит с домовиками в межсезонье?       — Их размещают в хранилище. Никогда не знаешь, когда могут появиться гости, понимаете? А наш ресторан стабильно посещают круглый год.       — Я хочу это увидеть, — коротко сказала она.       — Увидеть? — Он заметно занервничал.       — Хранилище.       — А… — совершенно точно занервничал. — Как пожелаете.       Лифт не опустился ниже вестибюля. Они вышли, и Гермиону провели к двери, скрытой за лунным камнем — до того невидимой, пока Адебайо не коснулся его палочкой четырежды. Как только они переступили порог, они словно оказались на другой планете.       Мутно-коричневые стены. Масляные лампы с капающим маслом и слабым пламенем. Скрипучая деревянная лестница вниз — и внизу их встретила толпа возбуждённых домовиков, все завернутые в обрывки той же ткани, из которой была сшита мантия Адебайо.       Они хотели знать, чем могут помочь, что им сделать. Почему Хозяин не призвал их, если ему что-то нужно?       И тогда Гермиону представили.       Около сорока пар больших круглых глаз уставились на неё.       Гермиона Грейнджер? Мисс Гермиона Грейнджер. Та самая Гермиона Грейнджер.       Она изо всех сил постаралась улыбнуться ласково.       Их комнаты были втиснуты между стеллажами и шкафами и напоминали мрачные ядерные бункеры с драными кроватями и крошечными комодами. Сами по себе они были ужасны, но после всей той бессмысленной роскоши наверху у неё скрутило живот.       Тем не менее она похвалила их за безупречную чистоту и за то, как прекрасно поддерживается отель.       Было приятно расстаться с домовиками на тёплой ноте.       Вернувшись в вестибюль, она одарила Адебайо резким взглядом. Он нашёл в себе порядочность выглядеть пристыженным.       — Это недопустимо. Как заведение с такой репутацией может держать своих работников в подобных условиях?       — Это… не идеально, — пробормотал он виновато.       — И при этом вам даже кната тратить не пришлось бы! Магия домовиков достаточно сильна, чтобы преобразить это пространство. Я могу лишь предположить, что им запрещено улучшать условия своего проживания.       — Им не разрешено вносить изменения в отель, — слабо пояснил он.       Она кипела от ярости, пока лифт вёз их на самый нижний уровень. Там он открылся в переднюю залу, превращённую в музей предков Фоули. Десятки портретов безмолвно взирали на них с осуждением, пока они шли к самым большим серебряным дверям из всех, что она видела.       — Должен предупредить, — пробормотал Адебайо, — здесь также будет присутствовать сын мистера Фоули, мистер Салливан Фоули.       — Он требует предупреждения, да? — мрачно спросила она.       — Боюсь, да.       Он постучал.       Дверь распахнулась так, словно где-то сработала пружина. Адебайо кивнул и отступил, и Гермиона вошла.       С неё было довольно этого блеска и напыщенности старых денег. Всё её внимание сразу сосредоточилось на человеке за огромным столом из слоновой кости.       Это был самый старый старик, какого она когда-либо видела. Его голова была совершенно лысой, зато уши — обильно поросшие волосами. Глаза мутные, слезящиеся, кожа усыпана пигментными пятнами. В целом он был бесформенным, смятым, словно носовой платок, забытый в кармане на долгие годы.       — Добрый вечер, — произнёс он голосом, похожим на жалкий последний пшик пустого аэрозольного баллончика. — Как приятно с вами познакомиться.       — Взаимно, — сказала она, беря его хрупкую руку с минимальным нажимом.       — Это мой сын, Салливан, — он указал на мужчину, стоявшего за его спиной и опиравшегося на стеллаж с многочисленными наградами в сфере гостеприимства.       В отличие от отца, безоговорочно принявшего старость, Салливан всеми силами пытался скрыть её признаки — с помощью неестественно чёрных волос и столь же неестественно изогнутых бровей. Его мантия была как минимум на два размера меньше, и это явно было намеренно.       Он холодно кивнул в ответ на её приветствие и внимательно следил за ней, пока она устраивалась.       Пока она излагала тонкости контракта, он издавал разнообразные звуки — от безразличия до откровенного пренебрежения. Старший Фоули тихо посвистывал, но она не думала, что это было каким-то комментарием.       Когда она закончила, старый Фоули спросил:       — Но зачем всё это?       Полное отсутствие удивления у Гермионы вылилось в театральный зевок.       — Домовики — ваша рабочая сила. Они заслуживают достойной жизни и обращения с добротой, человечностью и…       — Но они ведь не люди, — перебил Салливан.       Тон его голоса напомнил ей Стемпа. Она не могла смотреть на него, не вспоминая бедного Тоббина, рыдающего и бьющегося о стол.       — Они — нет. Зато мы — да. А значит, должны вести себя по-человечески, вам не кажется?       — Хо-хо-хо, — захохотал старый Фоули, как прадед Деда Мороза. — Думаю, стоит включить Самуэля в этот разговор. В конце концов, он отвечает за повседневную работу… э-э… да… Скриппи!       Домовик появился и поклонился так низко, что его нос коснулся пола.       — Приведи Самуэля немедленно.       — Да, хозяин Фоули.       Пока они ждали, Салливан продолжал своё вдохновенное скотство.       — Вы не можете быть из Министерства, — прошипел он. — Подобная инфантильность недопустима в правительстве.       — Я с радостью подожду, если вы хотите это проверить. Министерство сейчас закрыто, но, уверена, министр Кингсли Бруствер с удовольствием примет столь важную персону.       (Она была в одном шаге от слова «бесполезную».)       — Вам не известно, что домовики любят работать?       — Я не лишаю их работы. Я улучшаю условия, в которых они работают. Вы полагаете, им нравится быть на побегушках и терпеть самое ужасное обращение?       — Домовиков в «Слоновой пещере» не обижают, — усмехнулся он.       Он взял с полки кубок и принялся натирать его о грудь.       — Я здесь затем, чтобы этого никогда не произошло.       — Отличие вашего происхождения слишком очевидно, юная мисс Грейнджер. Есть вещи в волшебном мире, которые вы, вероятно, никогда не поймёте.       — Зато я понимаю опасности застоя…       Он с грохотом поставил кубок, обрывая её.       Он улыбнулся.       — Полагаю, мы никогда не придём к согласию.       — Полагаю, нет. — Последняя нить терпения оборвалась и упала к её ногам. — Например, во время войны я бы предпочла сражаться, а вы — отправиться в затяжной отпуск.       Произошло три вещи:       Салливан побелел от ярости.       Старый Фоули сказал:       — Хо-хо-хо, вы и правда так же пылки, как о вас говорят.       В комнату вошёл Адебайо.       Он оказался надёжным союзником, заявив, что без труда сможет организовать сменный график для домовиков и что, с его точки зрения, остальные условия вполне разумны. Тогда она, обращаясь исключительно к старшему Фоули, попросила дать домовикам разрешение привести в порядок тесные и сырые помещения, в которых они были заперты.       Он уступил, потянулся за нелепо длинным белым пером и дрожащей рукой подписал петицию.       — Это нелепо, — прорычал Салливан.       — Да пусть у этих мелких чертей будут хоть какие-то права, — добродушно отозвался старый Фоули. — Они всё равно наша собственность.       Гермиона прикусила щёку изнутри.       Когда она поднялась, чтобы уйти, старик остановил её.       — Я настаиваю, чтобы вы сегодня поужинали в нашем ресторане, — сказал он. — Наш шатобриан — лучший в стране и прекрасно сочетается с выдержанным медоком.       — О, я не могу       — Я настаиваю! — прохрипел он, в то время как за его спиной сын кипел от ярости. — Мы не можем позволить Гермионе Грейнджер покинуть наш отель голодной!       Дома её ждали трёхдневные булочки, суп из пакетика и увядший салат из рукколы. Она попыталась изобразить вялое согласие.       — Самуэль, проводите нашу высокочтимую гостью в ресторан и проследите, чтобы Уолтер о ней хорошо позаботился.       Она сделала полноценный вдох лишь тогда, когда оказалась подальше от зловонного присутствия Фоули. Несомненно, в согласии отведать их угощение был оттенок лицемерия, но Гермиона решила считать это редким и благородным расходом золота чистокровных.       — Спасибо за поддержку, — сказала она Адебайо.       Он слегка смущённо кивнул.       В соседней пещере, через которую протекала ртутная река, располагался ресторан с серебряными скатертями, парящими хрустальными лампами и высокими вазами с белыми цветами. Посетители смотрели, как её ведут к столику на двоих, словно смотреть было больше не на что. Она выпрямила спину и шею сильнее, чем когда-либо прежде, борясь с желанием кивать всем подряд и мысленно повторяя: как мило, что меня сюда пустили.       Сев, она могла лишь неловко оглядываться, отмечая красиво одетых гостей, монотонный гул разговоров и изящный звон столовых приборов. Посмотрев направо, она вздрогнула, увидев, что Блейз Забини и Дафна Гринграсс смотрят на неё.       Через секунду все трое отвели взгляды.       Еда и вино были поданы — декадентские и восхитительные. Завершал трапезу мусс из шампанского с клубникой.       И вот, с полным желудком и слегка подогретым вином мозгом, Гермиона последовала за Адебайо через вестибюль к дереву-лифту, который должен был вернуть её на поверхность. Стоя в квадратном проёме, она крепко сцепила руки перед собой — демонстративно — и подарила ему сдержанную улыбку. Проём начал сужаться. Conterum omnia crystallis.       Как раз перед тем, как он окончательно закрылся, она услышала громкий звон, за которым последовало хлопанье сотни маленьких крыльев.       Она сбросила мантию, распустила волосы и лежала в постели с полуприкрытыми глазами.       «Слоновая пещера» казалась тем местом, куда Драко повёл бы девушку, которая ему нравилась. Но если прятки в её квартире и поспешные удирания до того, как Тео что-нибудь заподозрит, были показателями, то никаких свиданий им не светило, верно?       «Дай знать, если у тебя освободятся выходные» — это не «позволь пригласить тебя».       Он приглашал Мэнди.       Каждое чёртово событие в её жизни — и Мик Джаггер — учили её, что нельзя всегда получать то, чего хочешь.       Там ведь было продолжение? Про то, что если постараться, можно получить то, что тебе нужно…       Она мутно смотрела на его сторону кровати — у него была сторона кровати — и вспоминала, как ласкала его снова и снова. Грудь, лицо, волосы. Навязчиво, благоговейно, собственнически и откровенно.       Что он, должно быть, подумал…       Гермиона проснулась через час и пятнадцать минут.       — Чёрт, — прошипела она и вывалилась из постели, на бегу призывая свитер и мчась в кабинет. Она уселась за стол и дважды отвесила себе пощёчину.       Для верности — ещё раз.       За пять минут до полуночи она отложила перо. Встала и потянулась, прогибая спину, пока та не хрустнула.       Технически ещё выходные.       Хорошо, что у неё не было совы — иначе она бы не смогла себя остановить.

***

      Дорогая Твила,       Вот и оно! Прости, что получилось в самый последний момент — последние недели на работе были сущим безумием. Пожалуйста, не стесняйся сказать, если текст не подходит для вашей цели. Я знаю, что он короче, чем ты просила.       С нетерпением жду, что вы с Хэтти подготовили. Передаю вам обеим самые тёплые пожелания!       Гермиона

***

БУДЕМ НЕУСТУПЧИВЫ

Гермиона Джин Грейнджер

В конце войны не наступает мир.

Скоро исполнится два года с тех пор, как ликующие крики «мы победили» прокатились по стране, и они всё ещё звучат — в настоящем, пока мы медленно продолжаем восстанавливаться. Война оставила зияющие раны на всех аспектах нашей жизни — как личной, так и общественной. Но даже после того, как мы всё залатаем и отстроим заново, мы не вступим в эпоху мира. До войны мира тоже не было. Мы никогда его не знали.

Насилие — это не только война, смерть и непростительные заклятия. Насилие укоренено в системе, которая продолжает делить людей по крови и магическим способностям. Оно воспроизводится каждым случаем судебной ошибки, дискриминации, отчуждения и жестокого обращения с существами. Насилие — это отказ в равных возможностях. Это подавление определённых голосов. Это окованное латунью отвращение к прогрессу во имя традиций.

Структура нашего общества враждебна миру. Те, кто стоит у власти, используют угнетение как оружие. Они прикрываются своими глубоко укоренившимися идеологиями, продолжая причинять вред тем, у кого нет власти и социального веса. Даже малейшее проявление предвзятости — акт агрессии, а произнесение одного-единственного оскорбления — нападение; так поддерживается бесконечный цикл насилия.

Мира не будет, пока не будет равенства.

А равенство придётся отстаивать. Мы должны разрушить существующую структуру единственными доступными нам инструментами: духом, решимостью и честностью. Мы должны быть упрямыми. Мы должны поднять ад. Мы должны переопределить статус-кво.

Твила Эллиот и Хэтти Норвуд делают именно это. С первой встречи с ними их дух, решимость и честность возродили мою надежду на мир. Они не только дали отпор своему агрессору — они добились того, чтобы он понёс ответственность за свою жестокость. Они не согнулись и не отступили.

Фонд содействия сквибам — дерзкий, революционный строительный блок совершенно новой социальной структуры. Давайте поможем ему выстоять. Давайте развивать его. Давайте разрушим всё, что пытается нас удержать. Давайте будем неуступчивыми.

***

      Одним из вопросов, который Гермиона и Бен долго обсуждали, была роль домовиков в производстве. Они были незаменимы на производственной линии. Если не запускать магический аналог промышленной революции, Гермиона не видела способа освободить их от этой работы.       Человеческая магия и труд подключались там, где могли, но многое приходилось оставлять домовикам: их магия куда реже ослабевала или выдыхалась.       Абсолютно мерзкий, задымлённый день. На фоне серости «Всевозможные волшебные вредилки» выделялись, как фиолетово-оранжевый дорожный конус.       Для понедельника, да ещё и для полудня, там было чересчур многолюдно — особенно если учесть, что большинство детей должны были быть в школе. Гермиона бесцельно бродила, пока Верити не заметила её и не отвела к Джорджу.       — Ну это самый очаровательный кабинетный червь, какого я видел! — сказал он, ведя её за занавески, за которыми хранились их более «серьёзные» товары, к двери в подвал.       Коробки были сложены от пола до потолка, а в центре комнаты стоял огромный круглый стол, заваленный… штуками. Тео, Ли, Анджелина, Блейк, мужчина с имперскими усами (позже представленный как Конрад) и три домовика сидели вокруг и возились со… штуками.       Гермионе вкратце объяснили, как создаются, зачаровываются, консервируются и упаковываются продукты Уизли. Учитывая, что она знала (почти) всех присутствующих и — что важнее — знала их как хороших людей, всё выглядело вполне честно и прозрачно.       Джордж развернул её и прижал папку к её спине, пока подписывал.       Она уже собиралась уходить, когда чей-то локоть обвился вокруг её руки, и мистер Фаренгейт вытащил её из магазина. Попытки возмущаться были проигнорированы, и её утащили к Нилу.       — У меня нет на это времени!       — Министерство ведь разрешает тебе есть, верно?       — Через двадцать минут у меня встреча с бывшими сотрудниками НРБК!       — И ты на неё успеешь, — спокойно сказал Тео.       Она не могла же признаться, что хотела сбегать в столовую, чтобы вырвать несколько драгоценных минут с его раздражающим-почти-братом.       Однако, когда перед ней поставили сырную печёную картофелину и пенящуюся чашку кофе, она надула щёки и медленно выдохнула.       — Вот так, — улыбнулся Тео. — Дай этому перегретому мозгу немного остыть.       Она послушно ела, пока он рассказывал о Корке и показывал фотографии огромной гоночной трассы, устроенной им вдоль лестницы магазина. Та же чёртова трасса — с миллиарда ракурсов.       Провожая её обратно к «Дырявому котлу», он сказал:       — Думаю сменить имя.       — Зачем?       — Нарцисса не перестаёт мне писать. «Теодор, — сказал он голосом актрисы сороковых годов, — поскольку вы единственный, кого слушает мой сын, умоляю вас убедить его навестить отца. Теодор, вы ведь тоже провели столько счастливых лет в Мэноре. Я не могу поверить, что вы хотели бы видеть его в руинах».       — И что на это сказал Драко? — небрежно спросила она.       — Я ему не говорил.       Остановившись в нескольких шагах от камина, они повернулись друг к другу.       — Я… не могу себя заставить, — мрачно добавил Тео.       Гермионе нужно было уходить. Она быстро обняла его за талию и ускользнула.

***

      Для умудренных ценен каждый час.       Гермиона тоже ценила.       Ноги Гермионы подпрыгивали, пока она смотрела, как секундная стрелка её часов делает круг за кругом. Она находилась на пятом этаже больницы Святого Мунго, по времени, добытому с огромным трудом. Гвенда Бардсли, администратор больницы, оставила её томиться в комнате с уродливыми серо-бежевыми стенами и неудобными деревянными стульями.       Стрелка сделала ещё девять кругов, прежде чем дверь наконец произнесла:       — Мисс Грейнджер, проходите.       Кабинет Гвенды Бардсли был просторным, захламлённым и принадлежал женщине с соломенными жёсткими волосами и бескровным цветом лица. Она носила золотые зубные протезы и имела привычку скрежетать ими. Её челюсть двигалась из стороны в сторону, издавая скрип, пока Гермиона изо всех сил старалась говорить вежливо и по-деловому, одновременно представляя отчаяние своих родителей.       — Это больница, мисс Грейнджер, — сказала Бардсли в конце.       Какая неожиданность. Гермиона торжественно кивнула.       — Мы не можем отказаться от домовиков.       — Я не думаю, что когда-либо это предлагала.       Теперь Гермионе самой хотелось скрежетать зубами.       Протезы Бардсли щёлкали, и этот звук грозил отправить Гермиону прямиком сквозь пол — в палату Януса Тики на четвёртом этаже. Она прибегла к диссоциативному приёму, отточенному за годы (особенно на Истории магии и во времена режима Амбридж), который позволял впитывать слова, не слушая говорящего по-настоящему.       Каждого целителя и стажёра сопровождал домовик.       — Целители ведь не работают круглосуточно. Почему домовики не могут отдыхать, когда отдыхает их целитель?       Домовиков было вдвое меньше, чем целителей, так что, когда смена одного заканчивалась, домовик переходил к тому, кто его заменял. Домовику было жизненно важно находиться рядом — на случай экстренных ситуаций. Например, если целителю нужно было кого-то позвать или передать сообщение.       — Мракоборцы используют патронусы. Или протеевы чары.       Большинство целителей плохо владели сложной защитной магией. Да и ожидать, что они будут доставать перья или палочки во время экстренной ситуации, было абсурдно.       (Домовики как пейджеры, по сути.)       — А нельзя привлечь больше домовиков? Чтобы по одному на каждого целителя?       Гермиона не могла поверить, что сказала это.       Бардсли ответила, что нельзя. И всё.       (Прытко пишущие перья… с протеевыми чарами. Почему это ещё не внедрили? Это было бы быстрее, чем передача сообщений через домовиков.)       — Вы против назначения домовика, который бы представлял интересы домовиков и служил связующим звеном между Мунго и Министерством?       (Ещё на четвёртом курсе Флитвик упоминал вариант чар приклеивания, позволяющий привязывать предмет к движущемуся объекту…)       Мунго — это больница! У них нет времени на подобные излишества! Они спасают жизни! А администратор, добродетельная Гвенда Бардсли, и так общается с Министерством, когда требуется.       — Ради — щёлк — Мерлина — щёлк!       — Вы не собираетесь подписывать.       — Мне жаль. Щёлк. Нет.       Гермиона дулась всю дорогу до тележки во внутреннем дворе, где Падма стояла, вытянув шею, как журавль.       — Гвенда — отвратительная корова.       — Правда? — удивилась Падма. — Она кажется такой безобидной.       Появился домовик.       — Стажёр-целитель Патил! Целителю Катберту срочно нужны результаты анализов мистера Ганнера в Алхимической лаборатории!       Домовик исчез, Падма умчалась, Гермиона угрюмо отпила кофе.

***

      Трудно поддерживать полноценную хандру, находясь в движении.       Она перевела дух у лифтов — и обнаружила рядом единственную компанию, которую действительно хотела видеть. Длинное пальто, мягкий шарф, волосы убраны набок — он держал большой подарок. За ним Арнольд нёс бутылку вина в цветочном пакете.       — Привет, — пробормотала она.       — Грейнджер.       Грейнджер. Не «милая», не «о душенька моя»…       — Что это? — её взгляд скользнул по его охапке, по лицу — и тут же прочь.       — Для нидерландского посла, — ответил Арнольд вместо Драко. — Если осыпать её подарками, она с добродушием переносит странности мистера Пендлтона.       Драко недовольно хмыкнул. Лифт подъехал, и все трое вошли.       А вдруг он воспринял её недоступность на выходных как окончание их… их… интрижки?       Он даже не посмотрел на неё.       — Откуда ты? — спросил он.       — Из Мунго. Администратор там абсолютно мертва выше шеи, — затараторила она, счастливая, что к ней обратились. — И после крайне назидательной лекции о том, как они спасают жизни, меня выставили за дверь, что, безусловно, поставило меня на место, и потому сегодня я отправлюсь в Огденскую винокурню, но не напрямую, потому что волшебный мир испытывает странную потребность хранить в тайне самые бессмысленные вещи, из-за чего мне сначала придётся зайти в Финниганс, вытерпеть бред Симуса, а затем завершить день попытками уболтать барона огневиски.       Наступила пауза.       — Это было очень длинное предложение, — сказал Драко.       Как и у твоего отца.       Гермиона мысленно поморщилась, и больше никто ничего не сказал, пока лифт не открылся на пятом этаже.       — Грейнджер, — сказал Драко и ушёл.       Между лифтом и офисом было четыре минуты, в течение которых крошечная клетчатая Гермиона проговаривала рунический алфавит.

***

      Да, у Симуса для неё нашлось сколько угодно первосортной болтовни. Она задействовала ещё один приём диссоциации, отточенный за годы (особенно во время ночей в спальне и до/после квиддичных матчей), — тот самый, что позволял не воспринимать ни слова, ни интонации.       Он продолжал трещать ровно до того момента, как их графин-портключ засветился синим.       Они оказались перед зданием с высокой мансардной крышей. Тяжёлые тучи и искристый сине-коричневый дым, клубившийся из ближайшей трубы, окутывали почти полную луну.       Внутри оказался длинный зал.       — Симус Финниган, ты кретин! — прокатился к ним крик, за которым последовал тучный мужчина с раскачивающейся походкой. На шее у него висел месопотамский амулет.       — Да пошёл ты! — весело откликнулся Симус.       Он оказался куда старше, чем она ожидала, и окинул её вежливо-равнодушным взглядом, пока Симус представлял его как Тиллиуса Огдена.       Ещё по тому, как неохотно он соглашался показать им место, где варятся его напитки, она знала: встреча пойдёт совсем не так, как ей хотелось бы.       И снова она отстранилась, молча расхаживая между стеллажами и бочками, пока эти двое перебрасывались бесконечными, мальчишескими шуточками. Отдельная зона была отгорожена стеклянной стеной: там не меньше полусотни людей в белом работали вокруг огромных медных котлов, кипевших над сине-коричневым пламенем. Между ними с мешками зерна сновали эльфы в белых лохмотьях. На всех были чары головного пузыря.       Ей просто хотелось поскорее покончить с этим.       Тиллиус начал:       — Вы только посмотрите на этих эльфов. Разве они выглядят эксплуати…       — Спасибо за уделённое время.       Симус дал ей портключ, чтобы вернуться, сам же предпочёл остаться и повеселиться с приятелем. Она приземлилась в его кабинете и через камин сразу отправилась домой.       Сладкий запах цветов был удушающим. В тёмной гостиной она замерла, не зажигая ламп, пока глаза не привыкли. Волна усталости донесла её до кабинета: она поставила сумку, сбросила мантии. Зажгла витражную лампу — и комната стала похожа на отпечаток библиотеки Хогвартса. Она сняла туфли и зарылась в кресло. Невероятно устала — а ведь всего лишь вторник.       Она бы смирилась с шестью из восьми, если бы оставшиеся двое не были всей системой здравоохранения и одной из крупнейших магических компаний, владелец которой, к тому же, приходился родственником Верховному Чародею.       Тучи громыхнули. Ночь обещала быть холодной и мрачной.       Ей хотелось положить голову маме на плечо и немного поплакать. О работе, о жизни, об обществе… о Драко.       Ничего не находится под моим контролем. Мам, я не знаю, что делать.       Отсутствие этого утешения было и её собственной виной. Она… как там говорил папа?.. расколола их жизни. Расколола свою собственную. Всё ради стремления поступить правильно. А что, если она вообще не способна делать что-то правильно? Что, если в итоге она испортит и жизни эльфов? Что, если всё это и правда настолько близоруко и ошибочно, как твердят остальные? Что если…       Она услышала камин; шаги. А затем в дверях появился высокий светловолосый силуэт, прислонившийся к косяку.       Тучи расступились. Тепло хлынуло на неё, проникая в каждую уставшую кость.       Гермиона встала и одним плавным движением пошла к нему.       (Появилась Маленькая Клетчатая Гермиона, вопя: «Mayday, mayday! Тебя снова уносит!»       Настоящая, человеческого размера Гермиона отмахнулась от неё.)       Подойдя к двери, она увернулась от его тянущихся рук, юркнула мимо и в коридор. Пятясь, она ухмылялась, пока он приподнимал бровь. Он сделал шаг — она развернулась и рванула к спальне, успев сделать всего три шага, прежде чем он её поймал. Он развернул её, поцеловал — и она взорвалась миллионом трепещущих ощущений.       О, милосердие, да.       Она снова влюбилась в сам процесс его разборки на части. Растрепала причёску, сорвала идеально скроенный пиджак, смяла рубашку, стягивая её с плеч, скользнула рукой в его брюки, не заботясь ни о каких складках. Она разрушала его собранность, вызывала румянец на щеках, дикость во взгляде.       Он был ослепительно хорош с её следами повсюду — помада, размазанная между ртом и челюстью, следы зубов на шее, её волосы, скользящие по нему, пока она пробовала его везде, везде, везде.       Её захлестнул его вздох у кожи — дрожащий, шуршащий выдох, заставивший её произнести его имя, просто чтобы услышать ответ и убедиться: это он, правда он. Это…       — Драко.       — Ммм?       Она утонула в сплетении восторга и облегчения; тело вспыхнуло жизнью, а душа — успокоилась.       Как любезно с вашей стороны позволить мне прийти.       Потом она лежала, переводя дыхание: руки прижаты к бокам, ноги вытянуты и скрещены в щиколотках. Драко, чуть ниже, лениво растянулся, положив голову на подушку на уровне её рёбер; ноги свешивались с края кровати. Между ними пролегала полоса Ничейной земли.       Она видела лишь макушку — мягкие волосы, созданные для того, чтобы любовник играл с ними в прекрасном послевкусии. Его пальцы лежали на краю Ничейной земли, лениво выбивая загадочную мелодию. На голени у него был шрам, которого она раньше не замечала, — вмятина размером примерно с её большой палец.       — Кто подарил тебе цветы? — внезапно спросил он.       — Эльфы из Института Скамандера. У них там огромное поле. И болото, и лес, и пустыня… и даже целая тундра для морщерогих кизляков.       Она пустилась в подробное описание — он явно находил это чрезвычайно забавным, а подобное удовлетворение придавало ей сил.       — Кажется, Рольф влюблён в Луну, — закончила она.       — А она отвечает ему взаимностью?       — Не знаю. Зато она спрашивала меня о Тео.       — Ты сказала ей, что он перепробовал всех доступных пташек?       — Разумеется, нет. Кстати, как прошло с голландской послом?       — Нормально, — лениво пробормотал он. — Ей понравились безделушки. Кенни сошло с рук, что он назвал её скупой стервятницей.       Он вытянул руки, потянул носки, и её внезапно охватила паника: сейчас он уйдёт.       — Я в субботу была в приюте, — быстро сказала она.       Он лишь глубже вжался в кровать, словно сросся с ней.       — Я знаю.       — Это впечатляет.       — Уверен, тётя Андромеда была счастлива, что он был освящён почтенной Грейнджер.       — Вообще-то да.       — Вот именно.       Гермиона посмотрела на балконные двери. Защитные чары над растениями держались. За ними лил сильный дождь. Сотни снежинок искрились в кромешной тьме, сталкиваясь с магией.       — Ты с Тедди близок?       — Ему год, — озадаченно ответил Драко.       — Через четыре месяца будет два.       Он приподнял голову и бросил на неё взгляд.       — И какую дружбу, по-твоему, я должен завести с почти двухлеткой? Не самый разговорчивый тип.       Опять заикаешься, Грейнджер? Чёрт, ты ужасный собеседник.       — Но ты… ладишь… с ним? — продолжила она, когда он снова отвернулся. — Андромеда просит тебя за ним присмотреть?       — Иногда, — небрежно сказал он. — Ничего сложного. Просто следить, чтобы он не проверял границы собственной смертности. И чтобы не трогал тебя — у него вечно мокрые пальцы.       Гермиона с трудом подавила улыбку.       — Значит, ты не очень-то с ним хорош. Это… я думала, что проблема во мне…       — В тебе много чего не так. Для начала…       — ОН ОБОЖАЕТ ГАРРИ. Они так хорошо ладят!       — Меня он любит больше. Ты бы видела его причёску, когда я рядом.       — И даже Джинни с Джорджем…       — Ну, они, пожалуй, примерно на его интеллектуальном уровне. Тео вообще с ним полноценные беседы ведёт.       Он согнул одну ногу. Одна «эль-грековская» рука легла на грудь.       — Думаю, дело в том, что и Гарри, и Тео не было детства, — задумчиво сказала она после паузы. — Для них оно, должно быть, бесценно. Тедди потерял родителей, и, наверное, они хотят, чтобы он чувствовал любовь и радость, которых сами никогда не… Что?       — Да ничего, — усмехнулся он. — Продолжай романтизацию. Ой, прошу прощения. Твой… э-э… психологический разбор.       Она фыркнула и скрестила руки.       — Знаешь что, Драко? Я буду воспринимать твой сарказм всерьёз. Вот так. А теперь о Джинни: она невероятно терпеливая и невозмутимая. У неё нет такого же игрового взаимодействия с Тедди, но…       — Почему бы не перейти сразу к тебе? Почему Тедди тебя ненавидит?       — Он меня не ненавидит! — возмутилась она, ещё крепче скрещивая руки. — Мы почти не проводили время вместе, и я просто не знаю, как с ним взаимодействовать.       — Потому что ты никогда не была ребёнком, — просто сказал он.       Он поднял руку, не лежавшую на груди, лениво провернул кисть и уронил её обратно.       — У меня был впечатляющий опыт «быть ребёнком», — пробормотала она.       — Ерунда. Уверен, ты с первого дня жизни поучала окружающих, как взрослая. Готов поспорить, ты вышла из утробы, декламируя «Кодекс праведного поведения Гермионы Грейнджер».       — А я готова поспорить, что тебе долго пришлось учиться говорить — с этой серебряной ложкой, навечно застрявшей во рту.       — Лучше серебряная ложка во рту, чем метла в заднице.       — Я не желаю знать, что ты предпочитаешь в каких отверстиях.       — Справедливо. — Он поднял на неё взгляд из-под чёлки и ухмыльнулся. — Я, впрочем, предпочёл бы поговорить о твоих.       Она взорвалась чем-то средним между смехом и возмущением.       Его взгляд скользнул ниже… ну да. Руки у неё были скрещены прямо под грудью. Она вспыхнула и опустила их. Его ухмылка стала шире, взгляд медленно прошёлся по её телу.       — Андромеда попросила меня помочь пополнить их библиотеку, — сказала она, звуча до унизительного смущённо.       — Слышал, — всё ещё ухмыляясь, сказал он.       Он снова отвернулся, подарив ей умиротворяющий вид макушки.       — Она сказала, что меня горячо рекомендовал человек, который сильно выиграл от моего литературного вкуса.       Он фыркнул.       — Помни, Грейнджер, это дети. Им нравятся детские книги. Избавь их от гигантских исторических томов, философских…       — Не читай мне лекции о книгах. Это самое глупое, что ты можешь сделать.       Она улыбнулась, когда он тихо рассмеялся, и они снова погрузились в молчание.       Погода ухудшалась. За балконом стояло постоянное мерцание.       Возможно, Драко выстраивал в голове фортиссимо. Она чувствовала, что он тоже смотрит туда.       Месяц назад она продала бы душу за именно это. А теперь, получив желаемое, ей хотелось, чтобы всё было проще: чтобы она могла соскользнуть вниз и свернуться рядом с ним, положить голову ему на грудь, пока он обнимает её. Смотреть на снег, ведя пальцами по шрамам на снегу его кожи.       С минутами внутри неё поднималось что-то мятежное. Беспокойство и странная тошнота.       Она пыталась разглядеть узор в метели — так, как, наверное, легко видел его он. Кто ещё сейчас сидел и наблюдал за этим вихрем? Может, Джинни, одна в комнате после долгой тренировки. Миссис Уизли, пока вокруг ели приготовленную ею еду. Тётя Мэлори в своём диссонансном доме. Андромеда — в кабинете с коварными тенями.       Мятеж перерос в кипящую тревогу.       — Драко? — прошептала она.       — Что?       — Можно я тебя кое о чём спрошу?       — Отвали.       Она неловко прикусила губу.       — Ладно. Забудь.       — Просить разрешения задать вопрос — самое раздражающее, и ты это знаешь.       Он посмотрел на неё из-под чёлки и сердито уставился, потом неодобрительно отвернулся.       — Прости.       — Просто спрашивай и избавь меня от этих колебаний.       Сердце колотилось.       — Ты… когда смотришь на Андромеду… иногда… э-э… ты смотришь на неё и видишь…       Она не смогла договорить. Произнести имя.       Драко так напрягся, что она осознала, насколько расслабленным он был до того, как она раскрыла свой глупый рот. Ей захотелось спрятаться внутри него.       — Иногда, — процедил он.       Признание повисло в воздухе, как дементор, и подействовало так же.       — И как ты с этим справляешься? — слабо спросила она.       — У неё нет способностей Тедди, — огрызнулся он. — Она не виновата в том, как выглядит.       — Я знаю.       — Все худшие события в её жизни произошли из-за этой суки. Она не… она вообще ничем не похожа на Беллатрису.       — Я знаю! — в панике выпалила Гермиона. — Я вовсе не говорила, что они похожи! Я только…       — Ей приходится жить с этим лицом. Ты думаешь, у неё не возникает та же мысль каждый раз, когда она смотрит в зеркало? — рявкнул он. Холодно. Горько.       Чёрт, зачем она это затеяла. Ей хотелось протянуть руку — но если раньше это казалось неуместным…       — Каждый раз, когда я смотрю в зеркало, я вижу своего отца.       Все мысли, системы и мятежи с визгом остановились. Гермиона в шоке уставилась на его руку на груди: она тоже напряглась, пальцы вдавились в твёрдую плоть.       — Правда же? — зло спросил он.       — Что — правда? — выдавила она.       — Ты видишь моего отца, когда смотришь на меня?       — Нет! — тут же сказала она. — Я вообще больше не могу думать о вас в одном контексте!       (К слову: о нём я почти никогда не думаю, а о тебе — почти постоянно.)       — Он всегда будет моим отцом.       В его голосе исчезли напряжение и презрение. Он звучал пусто.       — Почему ты перестал его навещать? — осторожно спросила она, когда тишина стала невыносимой.       Она не ожидала ответа, но как долго можно было молчать?       Пальцы Драко приподнялись, дёрнулись и опали.       Кровать была гниющим плотом, и они потерялись в море.       Она могла коснуться его волос. Утешающе. Всего раз.       — Он как Мэнор, — внезапно хрипло сказал он.       Слова, как течение, качнули плот.       — Оба — реликты былого величия. Чёртового, искусственного величия. Иллюзии. Уродливые, ветхие, населённые призраками и пропитанные ядом. Я просто не могу находиться рядом ни с тем, ни с другим. Меня от них тошнит. Они заразны.       Шторм раскачивал плот.       — Он начал обращаться со мной в своей особой манере — медовый презрительный яд. Ты понимаешь, да? Вежливо, приятно, словно мы знакомые, болтающие о погоде, — и при этом он просто размазывает меня. Как будто я Уизли какой-нибудь. Я однажды так ему и сказал. А он ответил: «О, ты куда, куда хуже Уизли». Это всё моя вина, знаешь ли. Моя вина, что он гниёт в тюрьме. Я больше не мог на него смотреть. Каждый раз он отбрасывал меня на два года назад.       Шторм снаружи не шёл ни в какое сравнение с бурей внутри.       — И он никогда не затыкался насчёт проклятого мэнора. «Наследие Малфоев, накопленное веками, неблагодарный ты, даёшь ему гнить». Чушь. Он начал гнить в тот самый момент, когда по нему расползлась та змея. Вещи, впитавшие кровь и крики. Кровь, которую он, заметь, назвал бы грязной. Она въелась в ковры, забрызгала стены. С какого чёрта я вообще должен туда возвращаться? А он всё твердит и твердит.       И тут, к её ужасу, рука Драко поднялась к лицу — словно… словно он что-то стирал.       — И я застрял в положении, где вынужден снова и снова говорить «нет» человеку, у которого больше ничего не осталось. Человеку, который ни разу не сказал «нет» мне.       — Почему твоя мать не может с этим разобраться? — очень тихо спросила она.       — Я наследник. Почтенный наследник. Всё ещё записано на отца, но следующий — я.       — А почему она сама его не навещает?       — Министерство отклоняет её запросы. Они не хотят позволять Люциусу Малфою слишком часто видеть жену. Она была у него за неделю до Рождества — под конвоем от отдела портключей до Азкабана и обратно. И ещё один час, когда его госпитализировали.       — Он совсем её не винит? Если бы она не солгала о Гарри, мы могли бы и не победить.       Драко снова коснулся лица. В её ушах ревели ветер и море.       — Это тоже моя вина. До этого бы не дошло, если бы не я. Если бы я остался рядом с Тёмным Лордом, как было задумано, она бы не волновалась за меня. Ха! Я перевернул ход войны. Я. С моими жалкими крохами информации о рейдах и атаках, которые вообще никак не повлияли на планы Тёмного Лорда… Тайно исцелял раны тех, кто действительно сражался… Вот и весь мой великий вклад. Будто итог был бы иным — со мной или без меня.       — Ты говорил, что был уверен в победе Воландеморта. Твой отец, вероятно, тоже, и теперь…       — Ему нужен кто-то, кого можно винить. Да. А кто такой сын, если не готовый козёл отпущения?       Ещё одно движение рукой по лицу.       Гермиона замерла. Она боялась сделать что-то, что заставит его снова закрыться. И одновременно отчаянно хотела увидеть его лицо.       — Мама считает, что я ему обязан. Кровь и семья… они, мол, держат мир на оси. Я навсегда Малфой. Он всегда будет моим отцом и, по-своему, любит меня.       Он втянул длинный вдох с плохо скрываемой дрожью.       — Спасибо, отец, за то, что был так добр ко мне. Спасибо за большой дом и галеоны. За игрушки, пианино, мётлы, дни рождения. Спасибо за то, что никогда не говорил «нет», за то, что всегда твердил, будто я не меньше, чем гений, за закрытые магазины, чтобы я мог выбирать в тишине, за лучшие места на матчах.       Ещё одно, более продолжительное движение рукой по лицу.       — Спасибо за яд, за бремя семейной чести, за наследство чистокровной гнили, за пытки, за травму, за метку на руке. Спасибо за то, что сказал мне, что я — главное разочарование твоей жизни. Спасибо, отец… но, думаю, я расплатился.       Их плот перевернулся. Они тонули.       — Он всегда будет твоим отцом, — мягко и дрожа сказала Гермиона, — но ты не его сын во всём том, что действительно имеет значение.       Когда они оба замолчали, наступила гнетущая тишина — тяжёлое, адское спокойствие после бури. Гермиона выдержала ровно две минуты и пятнадцать секунд, которые тщательно отсчитала. За это время он дважды поднёс руку к лицу.       — Драко…       Он не ответил.       — Ты…       — Где ещё ты была на выходных?       — …Послушай, Драко…       — Где ещё ты была?       Господи, его голос. Как осколки.       — У Фортескью.       — А потом?       — Недолго в Хогвартсе. Завтракала с Макгонагалл.       — Как мило. Дальше?       — Институт Скамандера. Потом «Слоновая пещера». Очень гламурно.       — Еще бы.       — Фоули-старший и его сын — оба кретины. Но старик подписал петицию и угостил меня ужином.       — Привилегии быть Грейнджер.       На втором слове его голос дрогнул. Рука снова поднялась. Гермиона с трудом сглотнула.       — Там были Блейз и Дафна. Что у них вообще происходит?       — Без понятия.       — Тео сказал, что она в него влюблена.       — Вполне возможно.       — Но он не отвечает ей взаимностью.       — Не отвечает.              — …Тебе правда всё равно, да?       — Совершенно.       — Драко…       …       — Драко.       — Просто заткнись.       Она больше не могла. Соскользнула на его уровень, на подушку. Он быстро отвернулся, но она успела увидеть влажные глаза и слипшиеся ресницы. Сердце рвануло так, что перехватило управление: она схватила его за подбородок, развернула лицо и поцеловала.       Первые пять секунд он был совершенно неподвижен.       Она считала, мягко касаясь его губ снова и снова.       Восемь секунд.       Наконец его пальцы утонули в её волосах. Тело повернулось к ней. Он ответил на поцелуй.       Он был прохладным на ощупь. Дыхание сбивалось. На её ладони появилась влага. Капля упала ей на щёку, другая — на угол челюсти и скользнула вниз, в волосы. Пусть это будут серебряные слёзы, полные травматичных воспоминаний, — она примет их все. Сотню, тысячу. Она станет его мостом над бурной водой.       Его рука прошла сквозь её пряди и сомкнулась на затылке.       На мгновение она открыла глаза и увидела его крепко зажмуренные.       Он был то яростно груб, то душераздирающе сдержан…       Они целовались очень, очень, очень долго.       Пока все пять её чувств не стали принадлежать ему.       Ей хотелось уничтожить скорбь за этими сомкнутыми веками и нейтрализовать кислоту, которую он скрывал под языком. Он мог прожечь дыру в нёбе — ей было бы всё равно. Она наклонила рот к его и попыталась вытянуть из него всю боль.       Когда он отстранился, губы были опухшими. Глаза — мутные, расфокусированные — оставались опущенными, пока он вынимал руки, перекатывался и вставал с кровати.       Гермиона села. Он, не поднимая лица, собрал одежду, натянул только трусы и брюки и вышел из комнаты, оставив последние расстёгнутыми. Через мгновение она услышала, как закрылась дверь ванной.       Мысль о том, чтобы встать, не сразу превратилась в действие. Когда ноги наконец коснулись пола, она, не обращая внимания на разбросанную одежду, потянулась за халатом.       Буря теперь бушевала в её груди. Не снежная и не морская — грохочущая грозовая. Она стояла в дверях спальни, глядя в коридор, полный чернильных теней.       Она протянет ему руку, когда он выйдет, и поведёт обратно в постель. Включит музыку — настолько же мягкую, насколько погода была дикой. Вызовет еду по камину. Свернётся вокруг него — (можно, пожалуйста, можно?) — и скажет, что его уход и его вклад имели значение; они привели его туда, где он сейчас… с ней. Скажет, что он ворвался в её жизнь — воспламеняющий и упрямый, — заставив её осознать истинную глубину собственного океана чувств.       Когда он вышел, он был одет. Лицо ровное, глаза сухие. На линии ресниц почти не осталось розового. Он прошёл прямо в гостиную, не поднимая головы…       …Запуская циклон. Гермиону затянуло в его воронку.       Она неуклюже последовала за ним в ещё более тёмную комнату, где заснеженные окна светились, словно воспоминания — ярким серебром.       Драко направил палочку на камин, и мир стал тёпло-коричневым, как старая фотография.       Она примостилась на подлокотнике кресла, пока он надевал пальто и шарф. Он снова стал тем самым силуэтом у дверей кабинета — будто между «тогда» и «сейчас» ничего не произошло.       — Ты мог бы остаться, — прошептала она, потому что, разумеется, могла. Такова была её судьба.       — Не могу, — отрезал он, глядя куда-то в район её колен.       — Ладно, — сказала она, ненавидя, как слабо это прозвучало.       Он ушёл, и комната окрасилась в ярко-зелёный, как магический лес, где когда-то бродили друидессы.       Гермиона откинулась назад. Тело упало в кресло. Всё остальное продолжало падать.