Волнорез

Something you're missing made you who you were

'Cause I've kept my distance, it just made it worse

But I've learned to live with the way that it hurts

      Он дёрнулся и сел на постели.       Кто — он?       Дмитрий не находил ничего знакомого ни в обстановке вокруг, ни в ощущении собственного тела в пространстве. Оно казалось неестественно слабым, но при этом сковывало его сознание внутри себя так плотно, что не выходило ни пошевелиться, ни осмотреться получше. Знакомое ощущение беспомощности внутри своей же головы, в которой не находилось ни одной присущей ему мысли: только глухое непонимание и испуг от какого-то грохота.       Заключённый в слишком натуральном кинотеатре без дверей, привязанный к сидению единственного кресла перед экраном, он не ощущал ни пут, ни цепей, ни желания выбраться. Словно это место, в котором всё чётче различалась просторная комната, было идеальной конечной точкой, где пересекались все путанные линии. Они разматывались из гигантских клубков, разум прояснялся, оставляя всё меньше сомнений в том, что Дмитрий был этим человеком снаружи. Хилый и забитый, такой, каким он себя забыл — или никогда не вспоминал — но Дмитрий. В этой точке не оставалось сил противиться своей уязвимости, к ней он стремился всю жизнь.       Безразличие. К себе и к чёткой картинке, что иногда шла волнами, перекрывалась какой-то красной плёнкой.       Высокий молодой мужчина встал в дверях, рассматривая сначала прибранную комнату, а затем и Дмитрия взглядом, который он не мог до конца осознать своим странным скованным умом, но узнавал черты и хмурую складку между бровей. Сам не понял, как. Пошарив взглядом по столу и цокнув языком, мужчина наконец спросил:       — Где твой рюкзак?       Дмитрий боязливо кивнул в сторону шкафа. Рюкзак привалился к стенке, вывалив на пол оборванные тетрадные листки, мятый учебник немецкого и надгрызенное, уже сморщенное яблоко. Привычной тирады не последовало: она промелькнула раздражением на уставшем лице, но мужчина только сложил руки на груди.       — Собери вещи. Щётку, носки, что нужно на первое время.       — Мы куда-то едем? — собственный голос пропищал в голове, когда Дмитрий привстал с постели, поглядывая на взрослого.       Тот скрылся за дверью, а появился уже с полотном нескольких разобранных коробок. Снова оглядел комнату, будто оценивал, сколько времени уйдёт на то, чтобы упаковать её в картон, и не проще ли сравнять эту часть дома с землёй.       — Выбрось это, — мужчина указал на яблоко и принялся складывать коробки, такие гигантские, что Дмитрий мог поместиться в них целиком. — Поедешь в новую школу.       Грудь стянуло беспокойство. Оно же наступало на рёбра всякий раз, когда этот высоченный человек приходил домой, и больше не получалось жить обычную низкую жизнь так, чтобы не казаться самому себе проблемой такого масштаба, что точно не умещался ни в маленьком теле, ни в ещё более маленьком разуме.       — Я не хочу в другую школу, — слабо воспротивился Дмитрий, поднимая подгнившее яблоко с пола и сжимая его в руках так, будто оно входило в список вещей «на первое время».       — Это не обсуждается.       — Зачем там щётка?       Мужчина обрушил коробку и вздохнул так, будто Дмитрий снова решил потретировать его бесконечной чередой глупейших вопросов: почему небо голубое, почему трава зелёная, почему у меня нет мамы, почему ты не любишь меня? Он распахнул шкаф, чуть не заехав отступившему Дмитрию по носу, и затолкал первую попавшуюся футболку в рюкзак, комично маленький по сравнению с жилистыми руками.       — Я буду забирать тебя на выходные.       Дмитрий потёр глаза, силясь понять, что его ждало, но ни одна из догадок не вносила в забитую упражнениями репетитора голову хоть каплю ясности. Мужчина вырвал огрызок из его рук и бросил в урну, а вместо всучил рюкзак. Оставшиеся на полке вещи полетели в подтолкнутую к шкафу коробку чёрно-синей волной.       — Я буду там жить? — ещё тише спросил Дмитрий, судорожно сжимая прорезиненную ручку.       — Да.       — Но Мартин звал меня поиграть в среду. Ему купили новую приставку…       — Я куплю тебе такую же, и играй там хоть до посинения.       Лицо Дмитрия почти прояснилось, он открыл было рот, чтобы поблагодарить эти щедрые руки, выгребающие из шкафа всё его существование, но осёкся.       — А Мартин?       — Найдёшь новых друзей.       Так холодно и отдалённо, будто мужчина говорил не с Дмитрием, а с наскучившими шторами. Даже со странно шушукающимися людьми, иногда гостившими у них дома, он общался приветливее. Только через щель двери из своей комнаты Дмитрий тайком слышал колючий смех и грустную улыбку, натягивающуюся перед какой-то шкатулкой, в которую строго-настрого запрещено было лезть. На оленьи глаза навернулись слёзы.       — Не реви, — мужчина сорвал со стены кривой рисунок и кинул сверху: всё в топку, всё прочь, словно даже памяти о Дмитрии здесь не должно было остаться. — В новой школе за тобой проследят. Там есть спортивная площадка, кормят вкусно, куча игрушек. Вот ты любишь Супермена?       — Нет… — Дмитрий шмыгнул носом.       — А Бэтмен? Бэтмен же тебе нравится?       Он утёр каплю под носом и потряс головой. Мужчина цокнул языком и опустился перед ним на корточки. Собранный в кучу он уже не выглядел так страшно и вдруг посмотрел на Дмитрия удивительно мягко, почти так же ласково, как на обклеенную камнями коробочку на самой верхней полке.       — В общем, найдёшь там себе развлечение. Ты просто ещё не знаешь, как будет весело, — огромная ладонь ободряюще сжала плечо Дмитрия, пока мужчина подбирал слова, стараясь не смотреть в сияющие влагой глаза. — А в воскресенье поедем на аттракционы, и я куплю тебе столько клубничного мороженого, сколько захочешь.       — Шоколадного, — одними губами пробормотал Дмитрий, стирая солёную дорожку с щеки.       — Шоколадного.       Натянутая на сухое лицо улыбка сползла по первой ноте мелодии звонка мобильного в кармане брюк.       — Давай, парень, выше нос, — мужчина потрепал Дмитрия по волосам и, принимая звонок и уже выходя из комнаты, махнул рукой в сторону коробок. — Сориентируйся тут.       Дмитрий уронил рюкзак на пол, смотря на смятый рисунок героя с ярко-красной звездой на плече, растёкшейся в упавшей капле до бесформенного пятна.       Через неделю оно выглядывало из приоткрытой коробки около кровати, пока другая кровать, куда более широкая и мягкая, вставала перед глазами всё ярче. До самого вечера воскресенья Дмитрий ждал, что ко двору прикатит чёрный пикап, от которого у всех косящихся на него детей отвалятся челюсти, но только к утру пятницы окончательно понял, что не будет ни аттракционов, ни мороженого, ни хотя бы приставки. Ни Мартина, ни новых друзей. Только пятно. Оно осталось с Дмитрием, даже когда остальные вещи были растасканы кем-то из ребят, а куски картона валялись на полу, брезгливо отодвинутые ближе к его половине комнаты.       — Надо было сразу вещи разбирать, — сказал мальчишка на кровати у противоположной стены, смотря на Дмитрия с безучастной снисходительностью, — а не надеяться, что кто-то за тобой приедет.       Они были одногодками, но эти слова тогда прозвучали для Дмитрия мудро и по-взрослому. Он почувствовал, как в глазах запекло, и сел на самый краешек постели. Всё ещё не хотел признавать, что она стала его, а не была всего лишь временным решением.       — Папа говорил, что будет приезжать на выходных…       — Они много чего говорят, — мальчик пожал плечами, громко клацнув расколотой конфетой. — Только сопли на кулак не наматывай, ты и так тут уже… прикол типа.       Он смазал кулаком красную дорожку под носом.       Кто — он?       Каждый вдох был прерывистым и истеричным, будто на голове завязывался пакет, а затем реальность растеклась вокруг картинкой вымытого начисто туалета. Зрачки ошпарило белизной кафеля, Дмитрий стукнулся о плитку скулой. Или чем-то, что ощущалось как скула. Или чем-то, что ощущалось как Дмитрий.       В мыслях роились только беспорядочные ругательства невпопад, которые влились в сознание слишком быстро и естественно, а ещё надежда на то, что кто-нибудь разгонит собравшуюся шайку незрелых коршунов до того, как они выклюют глаза, через которые Дмитрий смотрел, как сквозь запотевшее окно.       — Ты, блядь, тупой или глухой?       Ещё не сломавшийся визгливый мальчишечий голос эхом отбился от стен. Его владелец прятался за спиной более крупного парня, пока ещё двое стояли рядом будто стеснительно, но блистали самодовольными улыбками. Дмитрия почти пробивал озноб от смеси страха и ярости, хотелось рассмеяться от абсурдности картины, но почему-то он только озирался вокруг с натянутой дерзостью и жевал щёки, придумывая очередной колкий ответ.       — Тебе уже сказали раз: тёлок наших не трогать. Что непонятного? — смутно знакомый откуда-то пацан схватил его за грудки, вытряхнув истеричный смешок.       Небольшая компания одобрительно заулюлюкала, полупустое помещение наполнилось гоготом. Разворачивающаяся драка совсем не соответствовала чистому, ярко освещённому туалету с рядом фаянсовых раковин и зеркал чуть ли не до потолка. Нечто подобное должно было происходить в затхлой подворотне среди собравшихся кучей оборванцев, а не прилично разодетых мальчишек, из которых лишь немногие не стеснялись замарать руки.       В одном из отражений напротив Дмитрий мельком разглядел горящую на воротнике белой поло алую точку от восклицательного знака под носом.       — Игрушками надо делиться, — рот двигался сам по себе. — Мамка не учила?       — Ты совсем охуел?!       — Его мамка хотя бы не сдохла!       — А чё, у этого ещё тёпленькая?       Мир снова пошёл красной рябью. Вспыхнувший гнев придал сил вырваться из хватки, и Дмитрий кинулся на одного из обидчиков. Каждый удар, сколько бы сил он ни прикладывал, был почти ничтожным, но неконтролируемый всполох внутри поджигал костяшки и мазал ими по чьей-то нахальной морде. Но против нескольких парней Дмитрий, пусть и со своим высоким, но неуютно тонким телом, не мог ничего сделать.       Видимо, услышав звуки драки из коридора, в туалет подтянулись ещё и зрители. Среди них, пролетая мимо торца раковины, Дмитрий заметил часто хлопающую ресницами девчонку. От одного её невинного выражения внутри заклокотало новое самовозгорающееся топливо. Дмитрий повалил парня на пол, но не успел врезать по искажённому страхом лицу, как кто-то шибанул по хребту.       — Хватит уже, оставь его, — звонкий голос затерялся за очередной порцией издевательств, которые уже не угадывались за набатом бьющей в висках кровью.       — А ты вообще молчи! Шлюха.       Кость заныла от удара — ярко-красная точка. Дмитрий сплюнул кровавый сгусток на пол. Ещё одна рубиновая лужица посреди идеальной мраморной коробки.       Девушку кто-то вывел из туалета, и хватка ослабла. Огорчённая тусклым зрелищем толпа стала рассасываться, теперь её взволнованный гомон недолго слышался за дверью, растягивался по коридору змеиным шипением.       Ушибленное колено повело в сторону, когда Дмитрий попытался встать. Даже хлынувшая из крана струя кричала и захлёбывалась проклятиями. Он плеснул на лицо ледяной водой.       Голова поднялась, вместо тонких запястий высветилось отражение в зеркале: лохматые чёрные волосы, зеленоватый синяк на впалой щеке, кровавая мазня поверх опухших губ. Что-то похожее, на то, что Дмитрий видел раньше, что увидит потом, но что никак не соотносилось ни с каким сохранившимся в памяти образом. Он стирал своими пальцами свою кровь со своего подбородка, но всё это было каким-то бредом. Раковина под ладонями — самая реальная. Его каре-зелёные глаза пронзали сами себя скачущими в размере зрачками, которые то сужались, то расширялись, будто под каким-то приходом, а потом снова всё смазывалось, просторное помещение туалета сжималось до пятна на воротнике, до бордовой россыпи ниже. А в голове — ничего, кроме ненависти, откалывающей по крошке от души.       Если для моего появления на свет маме нужно было умереть, лучше бы я вообще не рождался. Отец прав, что отрёкся от такого ребёнка.       Дмитрий уткнулся лбом в отрезвляющий фаянс, пока поток воды из крана бился в затылок и затекал в глаза и уши.       — Ну, не обижайся, — тонкий палец провёл линию по шее от плеча.       Первый порыв — дёрнуться, сбросить чужую руку, но Дмитрий заставил себя лежать неподвижно. Он смотрел в темноту, отвернувшись к стене, пока девушка сзади ненавязчиво укладывалась рядом с каждым заискивающим словом, точно подбиралась к дворовому коту. Под носом снова поползла капля, но Дмитрий только вдавил щёку в подушку.       Ногти пробежались по затылку. Раньше он чувствовал еле сдерживаемое желание сломать наконец эту тонкую руку, но пропало даже оно. Дмитрий остался один в пахнущей лимонным средством для пола комнате, и только влажное пятно на наволочке было кусочком чего-то живого. Оно холодило кожу, цепляло за новую точку и не давало уплыть туда, где не было ни звуков, ни запахов, ни ощущений. Безразличие. Стройное тело девушки придавливало одеяло и стягивало край с коченеющих ног. Если не отвечать достаточно долго, ей просто надоест, ведь так? Удивительно, что она вообще попыталась встрять тогда, а не продолжила боязливо прижимать ладони ко рту. Дмитрий мог сорваться на неё и кинуть в стену так же, как это делали с ним. Мог, но почему-то терпел.       Возможно, если бы единственный сосед по комнате чаще объявлялся в своей постели, разные особы немного потеряли бы в своей навязчивости или, может, заприметили кого-то другого. Возможно, если бы отец всё-таки вернулся за Дмитрием, он поменялся бы. Не оставлял бы где попало недоеденные в старой школе яблоки, тише бы перелистывал страницы комиксов. Смял бы свою маленькую неудобную жизнь до крошки.       До точки.       — Я же не знала, что он в курсе! — девушка горячо зашептала над ухом. — Чего ты всё время молчишь?       Одеяло приподнялось, и мягкая грудь прижалась к выпирающим сзади рёбрам. Дмитрий шумно сглотнул от ощущения шагающих по плечу пальчиков. Хотелось помыться. Грязь так плотно приросла к нему, что её не отбивали чужие кулаки, и сам Дмитрий безрезультатно тёр кожу под таким горячим душем, что через несколько минут кружилась голова. Сейчас тоже кружилась, но больше от тупой боли под глазом, которая только разгоралась с каждой минутой. Она тоже была честной, реальной, как красная клякса на подушке.       Девушка приподнялась, заглядывая в отрешённое лицо — в последний миг Дмитрий успел закрыть глаза.       — Сегодня мы расстались… В этот раз точно, обещаю, — он услышал почти садистическую улыбку. — Ну, ты же не спишь.       Она помедлила, раздумывая над следующими действиями, а затем снова нырнула под одеяло. Узкая рука прилипла к животу под футболкой, легонько процарапала ноготками дорожку к груди и стремительно скользнула к резинке шорт. Дмитрий вскочил на постели — секунду на девичьем лице сохранялся соблазнительный прищур, пока она ещё ждала, что внезапная реакция предвещала страстные поцелуи. Но все планы разбились, когда Дмитрий спихнул её с кровати, и вытолкал в коридор.       Темнота комнаты захлопнулась перед вздёрнутым носом. Застыв у порога, Дмитрий чувствовал, что девушка ещё секунду стояла в ступоре, а затем взбешённо пнула дверь ногой.       — Псих, я папе позвоню, он тебя по стенке размажет!       — Тихо! — раздался грозный шёпот кого-то из воспитателей. — Разошлись по комнатам.       Дмитрий пошёл к кровати, но наткнулся голой пяткой на что-то пушистое. Тапочки полетели в коридор следом — их уже можно было швырять в стены без угрызений совести. Он рухнул на постель и укутался в одеяло с головой, со всей грязью.       Утром Дмитрий снова сдирал с себя жёсткой мочалкой подваренную в горячей воде кожу, чуть позднее — сплёвывал кровь на цитрусовый пол. Неизменно каждый раз возвращался смотреть в зеркало: на себя, загнанного и не совсем понимающего, что вообще делал здесь, что делал в этих глазах, из которых презрение выжигало весь цвет, в этих плечах, в которых было всё больше от бойцовской породы, чем от ребёнка.       — И ты правда… полетишь туда?       Эта девочка раздражала гораздо меньше, чем все предыдущие, чьи лица сливались в единую пережёванную резинку, но длинные ноги всё равно несли вперёд, заставляя спутницу спешно прибавлять шаг.       Они не дружили, даже не общались толком, просто забитая мышка увязалась хвостом, потому что… Дмитрий не знал, почему конкретно, но предполагал, что причины были достаточно прозаичными: он никогда не начинал драки, гулял сам по себе, невольно создавая этим чересчур притягательную ауру, и держался от самопровозглашённых королей интерната в стороне. А ещё, конечно, он симпатичный. Приписывать к своему амплуа этот пунктик с каждым разом становилось всё противнее.       — Полечу, — отрезал Дмитрий.       Под ветровку забрался порыв прохладного ветра, наполненного запахом мокрой земли и дуба с примесью сладких ирисов, торчащих над клумбами во дворе. Сзади галдела компания, дерущаяся за баскетбольный мяч на поле, и в такие моменты Дмитрий думал, что в его жизни было что-то нормальное, даже неплохое, по сравнению с теми, чьи родители не могли отвалить кучу бабок, чтобы запереть собственного ребёнка в золотой клетке с кучей других недолюбленных птиц. Низкие каблуки перестали стучать где-то рядом и замерли на месте позади.       — Так просто бросишь меня? — раздалось совсем робко.       Дмитрий остановился и через плечо окинул мышку равнодушным взглядом сверху вниз. Почему-то этот взгляд тоже был одной из причин, по которой кто-то решал, что Дмитрий ждал компанию в своей комнате после отбоя. Он нехотя развернулся, высказывая девушке чуть больше уважения, чем луже, в которую случайно ступил. Она смотрела на тонкие щели в брусчатке, поджав губы, с такой печалью, будто это чувство должно было что-то переломить, а прохладный ветер отщипывал от влажных радужек голубые слёзы. Не так уж и расстраивалась, раз ещё могла плакать.       — А мне должно быть не всё равно? — Дмитрий убрал руки в карманы.       Девчонка совсем скукожилась в одном тонком кардигане посреди ещё прохладного апреля. Она нервно заправила за ухо падающие на лицо волосы.       — Ну… я думала, что после выпуска мы, может, поедем куда-нибудь, — она заламывала пальцы и кусала губы так неловко, что идея сбежать отсюда на заполняющийся руганью стадион казалась всё привлекательнее, — будем жить… вместе. Мы же почти два месяца встречаемся. Конечно, мои родители не очень…       Дмитрий скривился так сильно, будто шоколадные ирисы превратились в гору лимонов и брызнули кислым соком прямо в лицо.       — Встречаемся? Не помню, чтобы я на это подписывался.       — Я же… — девушка дёрнулась, как от удара, и уставилась на Дмитрия, собирая частицы оборванной мысли. — Я призналась тебе тогда, в библиотеке, я думала…       — Призналась, поздравляю, что с того?       Очередная душераздирающая пауза, от которой пальцы непроизвольно начинали перебирать мусор в карманах. Среди всего — мятая валентинка: просто красное картонное сердце с каллиграфично выведенным «Яну», почти проткнутое ногтем.       Мышка смотрела так, будто он раздвигал грудную клетку и ковырял дырку в сердце у неё, в настоящем, трепещущем и рвущемся от обиды. Она смотрела на него так же, как и все остальные: ещё не с полным пониманием происходящего, но уже разочарованно и оскорблённо. Сразу за этим взглядом зачастую следовала истерика, угрозы, а потом язвительные перешёптывания подружек, рассыпанных по углам, как крысиный яд. У мыши подружек не было, как и гордости, чтобы мстить за её уязвлённость. Слёзы сами выкатились на бледные щёки, пока широко распахнутые глаза ещё молили о каком-то шансе. Но что Дмитрий мог сделать? Из сердец у него было только картонное и проткнутое, сросшееся с обломанными спичками, крупицами табака и фантиками от украденных леденцов. И даже имя на нём — чужое.       — Но как же… — она сделала нерешительный шаг ему навстречу.       — Забудь, — Дмитрий отшатнулся от девушки, видя, как еле подавляемые рыдания грозились хлынуть прямо на него. — Не подходи больше.       Она ещё будто хотела побежать за ним, дёрнуть за рукав и попросить не растаптывать чувства, но осталась стоять на месте и трястись на ветру, как надломленный бутон. Алый от стыда и унижения. Красная точка. Безразличие.       Он затушил сигарету.       Кто — он?       Окружение вновь заполнилось туманом, но скоро прояснилось. Дмитрий перестал вести счёт времени, которое терялось в кусках жизни, то выплывая на поверхность водоёма, оказывающегося совсем мелким, то утопая в нём, то добровольно замыкая своё тело в переплетении одеревенелых вен, чтобы не унесло течением.       К нему приближался мужчина, в котором Дмитрий смутно признавал себя, но черты ускользали от него, падали под ноги и расползались под тяжёлой подошвой ботинок с каждым размеренным шагом. Человек без лица — зеркало, а в нём и чёрные волосы, и ямочка на подбородке, и всё, что Дмитрий и не-Дмитрий одновременно.       — Чего один стоишь? — спросил он расслабленно и приглушённо.       Чаще этот голос звучал громко, чётко, властно, как металл, но не очень твёрдый, закалённый пока наполовину. Дмитрий ещё мог оставить на нём свой прикус.       — Нельзя? — буркнул он, доставая новую сигарету, и добавил иронично едко, почти выплюнул: — Сэр.       — За тоном следи, — да, так уже было намного привычнее и даже спокойнее, но Дмитрий всё равно закатил глаза, просто из детской вредности. — Почему опять грызётесь?       — Потому что этот идиот не умеет держать язык за зубами! — взорвался Дмитрий, размахивая полупустой пачкой.       Мужчина смотрел своей пустотой на него, взвинченного и раскрасневшегося то ли от холода на улице, то ли от стыда, но ничего не говорил, только вытянул сигарету. Даже огонёк от стильной бензиновой зажигалки не подсветил гуляющее лицо. Дмитрий всмотрелся в него сильнее, как будто заставил своё самостоятельно функционирующее тело прищурить глаза, но ничего не увидел. Горячий всполох исчез, и фигуру окутали бледные огни.       — Это Павел рассказал ребятам, что ты у нас мажор? — человек усмехнулся, и дым выпорхнул из уголка губ.       — Да! Нет! — Дмитрий истерично махнул сигаретой. — Да, он растрепал, но это неправда, ясно? Отец не отгрохал для меня замок с бухлом и шлюхами, или что там Павел напридумывал. И я не сбежал из интерната, потому что мне надоел ежедневный массаж ног! Вот что в его башке, а? Он сам понимает, что несёт? Теперь все ржут и думают, что я какой-то избалованный придурок! Какого хрена? Я ни гроша от старика не получил.       — И даже милой белой болонки у тебя не было?       Дмитрий уставился на мужчину, хотел закричать, растоптать эту так и не зажжённую сигарету, почти сломавшуюся между пальцев, но только выдохнул и провёл рукой по волосам. Смазанная фигура втягивала дым сросшимся ртом и улыбалась им так, что Дмитрий хотел впитать эту улыбку, пусть унизительную и насмехающуюся, но впитать и крутить в воспоминаниях раз за разом. Радоваться ей, проклинать, смотреть, как на блестящую шкатулку.       Может, он тоже научится когда-нибудь улыбаться вот так. Научится улыбаться снова.       — Очень смешно, сэр, — Дмитрий всё-таки закурил, с трудом попав по колёсику зажигалки. — Пик комедии. Я думал здесь люди серьёзнее, чем в академии.       — Серьёзнее, — мужчина кивнул. — Поэтому всем плевать, из какой ты семьи. Полкомпании таких пацанов, а балаболов, как Павел, — ещё больше. Парни посмеются и забудут, всё равно в одной лодке тонем. Важно только то, что ты умеешь и чего не умеешь.       Дмитрий угрюмо хмыкнул и пнул носком ботинка воображаемый камешек. Как-то безглазый человек напротив распознавал его эмоции, словно чувствовал их не на расстоянии вытянутой руки, а внутри глухо заправленной за уши маски.       — Это что за морда такая?       Он затушил бычок и сложил руки на груди, будто становясь и выше, и шире, и неотвратимее. Даже если от мысли о честном ответе скручивало желудок и от самого себя подташнивало, у Дмитрия не было варианта отделаться. А ещё мороз пробирался по позвоночнику, подначивая быстрее вернуться в тепло.       — Никакая, — он затянулся, словно горелый привкус на языке мог придать смелости. — Ничего я не умею. Я вообще не хотел ни в академию, ни сюда. Просто… подальше свалить. Так теперь этот жизнь портит. Мудак.       — Разрешаю метнуть ему нож в глаз. Только незаметно. Это у тебя хорошо получается.       — Правда можно?       — Конечно, всегда мечтал подначить кого-нибудь на военное преступление.       Дмитрий вздохнул, выпустив последнее облако дыма, смешивающегося с блёклым паром в воздухе, и кинул в урну погасший окурок.       — Бросай, — мужчина кивнул на торчащий из кармана уголок пачки.       — Это говорите мне вы?       — Будешь с начальством спорить? — он подтолкнул его в плечо, побуждая двинуться в сторону входа. — Давно толчок не драил?       — Нет, сэр! Да, сэр! Сжальтесь, сэр!       Мужчина хохотнул, низко и мягко, взъерошил спутанные волосы тяжёлой, но горячей рукой. Ранее неведомое чувство засело прямо под кожей крюком, на который Дмитрий — он сразу понял — будет подвешивать себя за лопатки и прыгать, пока ноги не перестанут касаться земли совсем.       — Ладно, отделался выговором, — мужчина сделал шаг в противоположную сторону, но остановился, вновь заговорил как-то строже: — И, Ян.       Тот вмиг врос ногами в бетон, обернувшись через плечо.       — Просто Дмитрий.       Теперь он мёртв. И я далеко не убегу.       Дмитрий уже совсем не разбирал, где заканчивались границы его тела и разума. Он был сам собой, он был человеком впереди, он отражался в луже там, в нескольких метрах, и отражался в луже прямо под собой. Его звал голос, заключённый в голове и дрожащий, как неисправный сигнал в рации, глухой, далёкий настолько, что почти неслышимый. Сползающий с плеча Павел окунал лицо в расползающееся под ним озерцо. В нём тоже было это лишённое здравого рассудка выражение, двоящееся и троящееся везде, куда падал взгляд.       Туловище и конечности сдавливали твёрдые прутья. Вода. Его снова окружала вода. Она медленно поднималась, затекала в нос, в глотку, и хоть Дмитрий ещё мог смотреть, уже не ориентировался в пространстве. Он отдавал приказы и возводил курок на эти слипшиеся от копоти, пота и крови чёрные волосы, на эти каре-зелёные глаза. Бесцветные, выжженные глаза. Пропасть, в которую он смотрел каждый божий день. Человек без лица и зеркало без человека. Только монстр. Недумающий, ведомый чем-то свыше, готовый оборвать всё, что обрёл и что сам вложил в чужие руки.       Дмитрий — этот, каждый, все — ошибся. Он не послушал совет отца не давать волю чувствам. Он не услышал от отца ни одного совета за всю жизнь. Не стоило доверять или надеяться обрести что-то вроде семьи. Дмитрий вышил на изнанке рёбер что-то вроде сердца, а теперь выхаркивал бордовые нитки. Зрачки прыгали, вместе с ними скакала пустота и темнота, то приобретая более отчётливые края, то снова утрачивая их.       Сколько ещё это продолжится? Почему он не мог просто заснуть навсегда? Организм и так работал на исход, и даже если Дмитрий каким-то чудом вылезет отсюда, вряд ли сможет вернуться на поверхность. Заглохнет, когда попытается пошевелить рукой. Сколько ещё смерть будет трусить из него неслышные хрипы… Если не отвечать достаточно долго, ей просто надоест, ведь так?       Он вжал предмет в предплечье.       Кто — он?       Ни чувств, ни эмоций. Только дрожащие руки, металл и звук. Щелчок. В этот раз должно получиться. Если порвётся, он придумает что-нибудь ещё. Придумает, доползёт и вобьёт его в землю. Его, всех, каждого.       Себя.       //       Раздался выстрел. Анна отпрянула от свалившейся мешком Порши.       Дмитрий не сразу понял, как снова оказался с оружием в руках, словно ещё не вернул контроль над своим телом, отделившись от того, чьё подсунула ему дымка. Последняя из всех прожитых жизней и самая сокрушительная.       Пока они избавлялись от застрявших в окнах отродий, Дмитрий снова впал транс, концентрируясь на гадком ощущении плотной шершавой кожи, в котором не было ничего человеческого и вызывающего сомнения. Но звук застрявшей в сером лбу пули ударил по разуму кнутом. Дмитрий мельком глянул на вымазанную в грязи сестру: шок с каждым разом становился тоньше, уступая место на лице вкрадчивому интересу. Сейчас — меньше к заражённой, больше к Яну.       От него несло яростью. Казалось, она лезла сквозь кожу, как багряные наросты, торчащие из костей Порши.       Вот что Дмитрий ждал, что унюхал при первом появлении Яна в своём кабинете и чем разило от него похлеще любых сигарет. Абсолютно чистая злоба плескалась в нём и вытекала за край, искрила на костяшках стиснутых в кулаки пальцев, пока Ян смотрел на уродливый труп у своих ног. Он не дёрнулся, когда Дмитрий нажал на спусковой крючок — молниеносно, безжалостно — и даже не моргнул.       Пелена спала, вода вытекла из горла, и Дмитрий видел ясно. Видел жестокого подростка, у которого теперь была сила и куда меньше моральных ориентиров, снесённых штормом апокалипсиса. И если бы он не выстрелил, то Ян придушил бы несчастную голыми руками. Даже если так невозможно было убить заражённого, у него получилось бы. Не заговори Порша об отце и ордене, нет, не заговори она о матери, он придушил бы Дмитрия. Может, она тоже что-то увидела.       Воспоминание о миссии на заводе снова ожило, стремительный ход поезда отдавал металлическим скрежетом, залитые чёрной жижей стены ещё ярче возвращали в тот день, и оттого ещё ярче Ян был не похож на себя прошлого. Он не метался, не боялся смотреть на выкрученные конечности, на разорванную окровавленную одежду, на неестественно выгнутое туловище в углу.       Ян запоминал его. Запоминал каждый кожаный отросток, каждую яму на обвалившемся скелете, каждую прибитую пылью язву, чтобы потом смотреть глазами, вобравшими этот вид, в зеркало. Смотреть на волосы, глаза и губы. На себя — на живое бешенство, которое сидело в тёмном подвале и видело свет, только когда лицо хозяина терялось под маской безобидного Пьеро. Когда оставались только зрачки в прорезях. Когда Ян переставал быть собой и становился тем, что из него высекли. Когда он играючи вымащивал дорогу вспоротыми тушами — вот что он умел. Это у него хорошо получалось. Это освобождало. Прибивало ко дну. Это было Яном. Гадкий утёнок, больной и теряющий контроль, отрастил клыки и сожрал всех лебедей. Остался только он и прелый запах, исходящий от Порши. Им заполнялась грудь — запертый зверь вылизывал корм насухо.       И Дмитрий не мог отвести от него взгляд, как от самого страшного и восхитительного видения в своей жизни. Потому что в том была исключительно его вина. Не последних слов умирающей, никудышного отца, ослеплённых вседозволенностью детей или смерти матери. Дмитрий знал, что это вина принадлежала ему. Он позволил выйти наружу тому, что должно было остаться запечатанным. Он потрепал монстра по голове, приручил, а потом ударил по носу. Дмитрий не сомневался, что Ян увидел то же, что и он сам — всю тщательно скрытую подноготную, которая теперь наливала сетчатку кровью. Потому что Дмитрий мог стать цепью, самой эгоистичной своей частью — хотел этого, но он поставил последнюю ярко-красную точку.       То, что Дмитрий ощущал от Яна, вернувшегося из пекла, следовало за ним уже давно. Пока Ян помогал отряду, спасал немощную старушку, болтал с Лэйн, смотрел глупые фильмы и перебрасывался с генералом колкостями, эта мрачная тень сидела рядом. Поэтому тогда, на заполненной гарью станции, Дмитрий увидел на лице Яна сомнение. Сомнение в том, чтобы надеть маску и отдать команду «фас». Показать себя настоящего. Разорваться на две половины, одну из которых Дмитрий никогда не примет — ту, что всецело принадлежала ему. Половину, которая тянулась к нему во снах щупальцами и ненавидела сильнее похоронившего друга Ноа, утратившего сестру Грега, каждого, кто потерял сегодня Ника и Киру.       Все они смотрели на генерала, как ощерившиеся псы, ждали объяснений или хотя бы раскаяния, давно забетонированного сострадания. Чего у Дмитрия не отнять, так это привычки делать всё заблаговременно. Отрекаться и жалеть. Чтобы Грег, пышущий почти такой же сумасшедшей яростью и обидой, не пронимал его словами о правде или справедливости, не задавал вопросов о том, почему Дмитрий каждый раз бился лбом в одну и ту же стену.       — Потому что хотел дать шанс. Узнать, что с сестрой и… — прямота надломилась на полпути, когда Дмитрий чуть не посмотрел в окно, на сгорбившееся над трупом отражение, — …обрести семью, которую у нас украли.       Грег стиснул челюсти так крепко, что даже в темноте стали заметны острые желваки, и отвёл взгляд. Сзади послышался скрип подошв, сразу после — тихий смех, чувствующийся скорее морозом по спине, чем звуком. Дмитрий запретил себе прикасаться к кобуре, как бы Ян ни подбивал его выставить стальную руку снова.       — Да ты святой, генерал. Ну прямо Мать Тереза.       — Молчи, — глухо приказал он, встречаясь с плоским белым лицом, — охотничек.       Ян дёрнул головой — у Дмитрия сразу словно замкнуло шею. И захотелось, чтобы приказ этот не был выполнен. Но Ян опустился на уцелевшее сидение у стены и действительно замолчал, рассматривая Поршу, насыщаясь её образом ровно настолько, чтобы не забыть, кого генерал сбросил в яму под собой на этот раз. Посмотрел на Анну, чтобы запомнить, кем Дмитрий не станет размениваться; посмотрел на самого Дмитрия, чтобы запомнить, чья жизнь не значила вообще ничего. Чёрные волосы, каре-зелёные глаза.       Оставшуюся дорогу Ян не разговаривал, но Дмитрий был уверен, что он узнал всё.       //       После относительно тёплой подземки атмосфера на улице лишала последних крупиц кровавого морока или того, что Дмитрий за него выдавал и до последнего не хотел осознавать случившееся. «Книга Апокалипсиса» вернулась в руки Лэйн, но ценой человеческих жизней.       Ник сделал свой выбор и поплатился за него, а Кира… Возможно, не выстрели она тогда Дмитрию в плечо, этого бы не случилось. Отряд приставили бы к какому-нибудь более способному командиру, планы которого были бы отточены настолько, что сама судьба упала бы на колени и разошлась аплодисментами, а не втыкала новую булавку в безвольное туловище. Возможно, Дмитрия прибило бы обломком разрушенной церкви, и планета вывернулась бы наизнанку, чтобы избавить невинных от самого смертоносного чудища.       Но оно продолжало ощущать разбитую дорогу под подошвой и слышать обсуждение новых аномалий за спиной. Информация, которая не сдвигала их вперёд, а только приплюсовывала новое усложнение.       Анна скривилась. Дмитрий не видел, но — даже под осевшим на плечи ознобом — почувствовал. Теперь он чувствовал слишком много.       — Ты вроде реалист, когда это наши проблемы решались сами собой?       — Давайте не задерживаться на улице, — раздражённо пробурчал Ян, и его взгляды на отстающих тоже ощущались в самом воздухе. — Мы безоружные и уставшие. Не каждый из нас сможет себя защитить.       — Прежде чем уйдём, нужно сделать кое-что, — внезапно для самого себя ровно произнёс Дмитрий и добавил тише: — Это не займёт много времени.       Он подошёл к покорёженному дорожному знаку. Теперь и в этом восьмиграннике тоже крылась ярко-красная точка. Стоп. Действительно — стоп.       Ржавый металл приобрёл загробный холод, словно теперь такие неприглядные символы скорби посреди брошенной мшистой земли были единственным, что хранило память. Безликие ряды глыб, хранящие память из другого, невозвратимого мира, стали рудиментом, для которого не хватало ни ресурсов, ни времени. Порыв ветра или землетрясение снесёт кривой знак, как и новая смерть — картинку распластанной на дне люка Киры в неоново-зелёном свете. Но отголосок случившегося останется здесь и вернётся за Дмитрием ночью.       Он думал, что если облачится в непробиваемую броню, то больше никто не пострадает, и Кира, так рвущаяся быть лучшей, не пролезет меж жерновов. Но по какой-то причине все отпетые мухи слетались на генерала, оставляли в нём своих детей и погибали. Дмитрий чувствовал каждую такую брошенную личинку в себе, отчего хотелось разобраться на органы и окунуться в чан с керосином. Встать рядом с заражённым и попросить подорвать их вместе.       Действуя механически, Дмитрий вбил крест в землю и остановился. Опять приходилось выдумывать какие-то слова, которые в конечном счёте ничего не меняли; озвучивать очевидные вещи, которые только плотнее затягивали чёрное полотно перед глазами. Оправдываться.       Магазин выкашлял две пули. Одну — генерал должен был пустить себе в висок, вторую — пустила Кира и приговорила к ещё одному неопределённому отрезку ненависти. Оставила только то, что Дмитрий заслужил. Он сложил тянущий к земле свинец у креста и сделал шаг назад.       Пока Анна рыдала позади, пока затылок жгла ещё одна похороненная пара глаз, нужно было что-то сказать. Наступить себе на горло и выдавить из него хотя бы одного червя. Даже если все слова про семью сквозили лицемерием, даже если Кира так и не стала для Дмитрия больше, чем боевым товарищем. Даже если каждый, кто стал, день за днём опускался к нулевой отметке.       Слова Дмитрия будут о ней, но для других. Для той, кто верила в него вопреки, и для того, чья вера ему больше не принадлежала. Для той, кого он ещё сможет сберечь, и для того, кого сделал живым мертвецом. Для какой-то частицы внутри себя, которую ещё не обглодали и которую можно было вынуть, скрести налёт и вставить на место. Хорошо, если она всё-таки осталась.       — Кира была отличным бойцом. Она любила поспорить, но умела собраться в решающий момент, — Дмитрий проглотил колючий ком в горле, но тот застрял где-то у желудка и засвербел сильнее, голос сорвался на хрип. — Я обязан ей жизнью.       Стоило обернуться и повторить это каждому в лицо, но таков был удел Дмитрия — отдавать долги просроченными. Разговаривать он умел только с могилами. Генерал отошёл в сторону, не поднимая глаз и надеясь, что Анна наплачется за него. Надеясь, что Яну хватит злости на двоих, потому что она была последней держащей на плаву соломинкой, сгибающей и пули, и землю, и металл, закалившийся настолько, что уже крошился от собственной прочности.       — Прослежу за обстановкой, — прозвучало почти по-генеральски. — У вас пятнадцать минут.